Cовсем немного дождя

1

На подоконнике перед Стефанией лежали лекции старенького профессора. Она просматривала учебный материал, и сердце наполнялось тоской: мрачный экзистенциализм Сартра, Камю и Симоны де Бовуар, жесткая, до шовинизма, критика ранних романов автора-женщины… Совершенно неподходящее сопровождение коротко вспыхнувшей жемчужине дня – веером золотистых нитей лучи зимнего солнца прорвались сквозь толщу облаков, играя зеркальным глянцем мокрых улиц, множась в дрожащих капельках воды. Хотелось туда, на этот маленький праздник, но, увы, пройдет он без нее.

Аудитория медленно заполнялась студентами – они заходили группками по двое, по трое, обменивались приветствиями, оживленно переговаривались, с любопытством оглядывали ее фигуру, закутанную в пальто. Ей нравилось приходить первой, внимать этому жизнерадостному гомону, наполняться молодой энергией перед тем, как вступить в диалог со слушателями. Она была немногим старше учеников и тщательно избегала преподавательской назидательности, получая в ответ живую, чуть ли не детскую заинтересованность в предмете, неожиданно взрослые суждения, подростковый азарт. Этих ребят она совсем не знала – дипломникам филфака пары ставили преимущественно во второй половине дня, она же со своими первокурсниками проводила семинары в ранние утренние часы и два раза в неделю вечером; в опустевшем уже институте читала авторский курс по истории в великодушно отведенное ей факультативное время. Светлая часть дня оставалась в полном ее распоряжении, чему она была несказанно рада. Сегодня, задержавшись в деканате, Стефания была поймана секретарем у копировального аппарата. Не успев придумать веской причины для отказа, получила стопку заполненных крупным шрифтом листков и оказалась поставленной на замену.

Посмотрела на ручные часики, глубоко вздохнула – пора. Громко хлопнула дверь аудитории, и зал взорвался рукоплесканием. Что?

– Кристиан, да ты вспомнил дорогу в институт? Не на пороге ли мы конца света? – глумился вязкий женский голос.

– Да он просто заблудился! – выкрикнул парень с задних парт.

– Ты раньше профессора, Кристиан! Не запер ли ты его в туалете? – подхватил озорной мальчишеский тенор.

– Просто заткнитесь, – незлая усталость в ответ.

Пора с этим кончать. Она развернулась к молодым людям, сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула. Гардеробом давно никто не пользовался – в помещениях стоял сырой, пробирающий до костей холод. Пригладила волосы, выпрямила спину, окинула аудиторию взглядом, сразу вычислила полную девушку с тягучей речью, заносчивого красавца у дальней стены, худощавого обладателя высокого звука на первой парте, последнего вошедшего, упавшего на ближнее к выходу месту, – по поникшим плечам. Всего человек двадцать, из них четыре парня. Все кутались в куртки и шарфы. Долго ли продержится она без верхней одежды?

– Добрый день. Меня зовут Стефания, сегодня я заменяю вашего преподавателя. У профессора Герхардта случился сердечный приступ – может быть, вы заметили «скорую» возле здания института…

– А это точно сердечный приступ? – перебила ее «вязкая».

– Точно. – Стефания сама видела характерную синеву на старческих губах, скрюченные пальцы, птичьей лапкой царапающие толстую ткань пиджака на груди.

– Отпустите нас домой! – выкрикнул обладатель мальчишеского голоса. Тощий, вихрастый. – Нам же холодно!

– С радостью, но ваша следующая пара – у декана факультета, и я призвана удержать вас любой ценой. Читать вам, как малолеткам, я считаю унизительным и для себя, и для вас, а посему вот вам текст лекции, откопируете и принесете на кафедру. Давайте побеседуем о литературе…

– Профессор не одобрит и не простит, – констатировала полная девушка.

– Студент должен трудиться не покладая рук: писать, писать и писать! – веселился вихрастый.

– И всё же я оставлю вам материал – пусть меня больше не ставят на замены к людям, которые перебивают преподавателя. Расскажите о последнем прочитанном вне учебной программы.

Она прохаживалась перед рядами парт, останавливаясь напротив говорящих, подхватывала рассуждения, искренне интересовалась неизвестными ей авторами. Пара подходила к концу, студенты, разгоряченные ее неподдельным вниманием, не сводили с нее глаз. Она тоже должна была им что-то дать… Вынула из сумки книгу, без спроса прихваченную из библиотеки Макара – тот все равно не замечал убытка в новом, установленном ею книжном порядке.

– Кто читал? – спросила она у молодых людей.

Последний зашедший в аудиторию парень медленным движением нацепил на нос очки, всмотрелся в название и чуть приподнял над поверхностью парты руку.

– Отлично. Вас, кажется, зовут Кристиан? – Парень чуть качнул головой. – Расскажите своим товарищам, почему им стоит потратить время на чтение этой книги. Я сама еще не дочитала, но, мне кажется, вещь стоящая. Обсудим, если еще доведется встретиться. Лекции на столе. Я с вами прощаюсь. Благодарю за увлекательную беседу.

Главная активистка группы – так обозначила для себя Стефания «вязкую» студентку – подошла к ее столу за лекциями. Неожиданно резко поднялся с места Кристиан:

– Я возьму!

Девушка передернула плечами, бросила на него полный неприязни взгляд, попрощалась со Стефанией и вышла.

– Не хочу, чтоб вас занесли в черный список. Профессор очень щепетилен в вопросах этики авторского права. Составлю конспект и передам его копии группе. Лекции верну вам лично.

Кристиан следил за ее реакцией сквозь стекла очков.

– Да просто оставь на кафедре. У меня нет постоянной аудитории, – отмахнулась Стефания.

– Я вас найду.

Он стоял прямо, смотрел открыто, был высок ростом, широк в плечах. Темные глаза в обрамлении густых ресниц беззастенчиво наблюдали. Ей пришлось посмотреть на него в ответ и встретиться с уважительной мужественностью. Из-за высокого роста Стефании редко приходилось смотреть на людей снизу вверх. Выпрямившийся, стряхнувший телесную леность, Кристиан оказался значительно выше ее.

– Как хочешь. Значит, до свидания.

Он продолжал стоять. Стефания, подхватив пальто и сумку, прошла мимо, рассеянно скользнув по нему взглядом.

Потом уже, пройдя длинные галереи коридоров, на пороге институтской библиотеки она спохватилась и, так и не чувствуя холода, накинула на плечи пальто. Зал был сумрачен и почти пуст; несколько ламп мягко светило над занятыми столами, тихо шуршали страницы. Она кивнула знакомой библиотекарше и прошла к своему любимому месту в дальнем углу. Запах стоял тяжелый, прелый – в неотапливаемом помещении медленно истлевали тысячи и тысячи книг. Макар строго-настрого запретил ей не то что приносить с собой библиотечные фолианты, даже в сумку их к себе класть. Боялся заразной книжной плесени в доме, трясся над своими бумажными реликвиями… Его дом – его порядки, и она честно высиживала долгие холодные часы в библиотеке, готовясь к занятиям. Сегодня вечером у нее факультатив – хотелось удивить своих немногочисленных слушателей неожиданной подачей материала, быть бодрой и интересной. Сделала заказ в архиве по заранее подготовленному списку и, ожидая, погрузилась в гаджет. Пропущенный вызов от Тимура. Ее телефон существовал в бесшумном режиме, только на звонки от домашних была установлена вибрация. Оставляя маленькую дочь, она не могла позволить себе полное отключение. Срочности в разговоре с мужем Стефания не находила – вчера они обсудили все интересующие вопросы. Кто-то на первых столах зашелся в долгом надрывном кашле. Внутри у Стефании всё сжалось – она не имеет права подцепить вирус и принести болезнь в принявший ее дом. Любая зараза пугала до ужаса. Миром завладела пандемия «вируса сна». Здесь, на острове, в чистой зоне, она с дочерью и теткой оказалась благодаря заслугам отца перед наукой и человечеством. Заслуги эти она не признавала, признание считала авансовыми ожиданиями, но шансу, данному им, была благодарна. На материке отец разрабатывал вакцину, предназначенную избавить людей от очередного мора. Тимур был его учеником, коллегой, правой рукой и – так удобно для всех сложилось – ее мужем. Они воодушевленно трудились, она с ребенком была в безопасности, а ее мама спала. Спала в глубокой летаргии, сраженная новой «чумой», под наблюдением ее отца и мужа. В их безраздельной власти.

Вчера в Сети появились первые весточки о проснувшихся – похоже, вирус, который уже более полугода держал человечество в своих беспощадных мертвенных объятиях, отступал, так и не дождавшись создания ни действенной вакцины, ни лекарства. Ни одно правительство не выступило с официальными заявлениями, научный мир молчал, люди питались слухами, столь же радостными, сколь и ужасающими. Когда она перед парами принесла Ханну Ларисе, жене Макара, то первым делом попала под обстрел их нетерпеливых расспросов. Как же! Она ведь приближенная к центру решения проблемы – должна всё знать. Тем не менее, впервые услышав от них о пробуждении заболевших, она ничего не могла им ответить. Оставив семимесячную дочь, она всю дорогу до института безуспешно пыталась дозвониться отцу и мужу. Все пары сверлила взглядом экран телефона, ожидая вызова, и лишь после обеда Тимур ее набрал. По его до заискивания мягким интонациям, зажевыванию окончаний слов она понимала, что на волнующей ее теме лежит запрет, что отец попросту избегает общения с ней. Она настаивала. По гулкому эху, которое сопровождало голос мужа, догадывалась – для разговора с ней тот укрылся в каком-то пустом помещении, а значит, отца рядом нет и она может попытаться надавить.

– Ты выкручиваешь мне руки! Ты же знаешь, я связан режимом секретности! Меня могут прослушивать! – Тимур срывался на крик и был готов прекратить разговор.

– Успокойся, дорогой. Мне нет дела до ваших тайн. Ты же знаешь, меня волнует только мама…

– Оливия стабильна. Все показатели в норме. Она спит.

– Но кто-то уже проснулся?

– В наших палатах случаев «возвращения» не было.

– Где-то были?

– …

– Послушай, я правда не пытаюсь выведать у тебя то, чем ты не можешь поделиться. Я сама тебе скажу: множество, огромное множество источников пишут и рассказывают о том, что зараженные просыпаются, и они не в порядке – слабоумие, неадекватность, помешательство, сомнамбулизм, амнезия… Это не может быть выдумкой, и вы не находитесь в информационном вакууме, чтоб ничего об этом не знать. Допустим, у вас нет собственных наблюдений, но что ты об этом думаешь?

– Чисто теоретически – я повторюсь, чисто теоретически – после продолжительной комы, а именно так мы определяем то, что вы называете «сном», нейропсихиатрические осложнения практически неизбежны. Тяжесть и глубина повреждений мозга так же индивидуальны, как и способность к реабилитации.

– Полное восстановление возможно?

– Да.

– Хорошо. Исключительно из-за того, что отец не хочет со мной разговаривать, я думаю, всё началось уже давно. Ваши выводы весьма неутешительны. Он что-то замыслил. Но он же принципиально никогда не врет, да, Тимур?

– Да.

– Держи меня в курсе по возможности, пожалуйста.

– Угу.

– Ты не спросишь про Ханну?

– Как Ханна?

– Она растет, Тимур. Здорова, сообразительна, у нее…

– Отлично! Просто отлично! Я задержался. Поцелуй малышку. Пока.

«Поцелуй малышку». Ты, Тимур, муж условный, отец безразличный – безропотный слуга тестя при науке. У Ханны к году формируется слоговая речь – ей некого называть папой, зато дедов у нее в избытке. Она окружена искренне любящими людьми, счастливый ребенок.

Счастливый ребенок вчера поймал все подарки солнца, которые достались острову в последний ноябрьский денек. Закончив работу, Стефания успела присоединиться к дружной компании из Ларисы, Макара, Машки, Яна, Ханны и Лилы, французской бульдожки, влюбленной в ее дочь, на городском пляже. Ей дали насладиться теплыми объятиями дочери, выдержали ее прогулку вдоль кромки моря в сопровождении заигрывающей Лилы, наконец, усадили на плед, вручили бокал вина и устремили к ней нетерпеливые вопрошающие взоры. Ну что она могла им сказать? Всё правда. Но, в большинстве случаев осложнения, вызванные болезнью, корректируются. Информации мало, надо ждать. Мама стабильно спит.

Они все так обрадовались, будто она и правда сообщила что-то важное, хорошее. Вернулись к прерванной суете: дети, собака, песок везде, что не ешь?.. ешь скорее… И только Машка, подруга, поглядывала недоверчиво. Отвернулась от нее, подставила лицо солнцу, следила сквозь прищуренные веки, как блестящими чешуйками переливаются волны, набегая на берег долгими пенными языками. Было тепло, хорошо и спокойно здесь и сейчас…

– Вам просили передать. – Смотрительница зала протянула Стефании ее полосатый шарф. – Вы в аудитории оставили.

– А? Да, спасибо.

Щекам отчего-то стало жарко.

И все же надо позвонить Тимуру – может, что-то скажет о маме…

2

Угрюмый таксист высадил ее перед воротами дома Макара. Поездка в полном молчании сквозь погруженный в темноту город подействовала угнетающе – она так и не решилась попросить водителя включить музыку. Всю дорогу прокручивала в голове разговор с Тимуром. Тот лишь попросил не звонить ему без крайней необходимости; если у него будут новости о маме, он сам свяжется. Конечно, дорогой, конечно, мы тебя не побеспокоим. Так ведь сам и звонил – оказалось, случайный вызов. Было обидно – за себя, за дочь. И только. Одинокой она себя не чувствовала. Не успевала погрузиться в меланхолию – так загружены были ее дни людьми и делами. Вот и теперь, как только распахнулись двери шумного теплого дома, ее сразу обволокло участием и заботой. Ты замерзла? Ты ела? Ты бледная! Раздевайся, мой руки, не хватай ребенка, ледяная вся!.. И горячий суп уже парит над тарелкой, и Ханна жмется на коленках, и Лила тут же уперлась передними лапами ей в бедро – меня тоже возьми, – и Ян выстраивает перед ней своих пластилиновых прекрасных уродцев, и Маша с Ларисой сидят напротив, одинаково поставив локти на стол, уперев в ладони подбородки: ты ешь, ешь, а потом рассказывай, и мы все расскажем… Густое покашливание доносится из гостиной.

– Это что? Это то, о чем я думаю? – Стефания аккуратно подносит ложку с супом ко рту, успешно минуя пушистую макушку верткой Ханны.

– Ага, – смеется Лариса. – Забрали мы деда. Хотели сюрприз тебе сделать. Будем вместе жить.

Шуршат по ступенькам тапки Макара – спешит, спускается из своей волшебной башни.

– Как вместе? – Стефания проливает суп, передает дочь Ларисе, идет за тряпкой.

– Как, как… так. – Макар включает чайник. – Кто со мной будет чаевничать? – Собирает заявки и вынимает кружки из шкафчика. – Дед! Чай? – кричит в глубь дома.

– Бху-бху! – отвечает дед Прокопий, кряхтит, выжимая крупное костлявое тело из мягких подушек дивана.

Все наконец собрались за круглым столом. Прокопий сразу занимает руки делом – колет грецкие орехи, вынимает ядрышки из скорлупок, складывает в глиняную пиалу. Он здесь, но он здесь не главный. Все решения за хозяином дома.

– Мы, Стеша, посмотрели долгосрочный прогноз погоды – впереди резкое похолодание на долгие недели, дожди. Это раз. Мы подсчитали расход на два дома и запасы угля. Это два. Мы проконсультировались с «главным экономистом» острова…

– Это кто? – Стефания уже поняла, к чему идет разговор.

– Джина, хозяйка кафе на набережной. Ты же знаешь ее, – пояснила Лариса. – И она не гарантирует, что сможет обеспечить нам топливо. За любые деньги. Это три. Дом Прокопия неприлично старый…

– Это я неприлично старый. А дом – нормальный дом, – без особых эмоций прокомментировал Прокопий.

– Нормальный дом Прокопия свистит сквозняками из всех щелей. Это четыре. Дед что-то закис в одиночестве целыми днями…

– Сам ты закис, Макарий. – Прокопий возражал исключительно ради обозначения своего несокрушимого «я».

– Это пять. Вас с Ханной мы одних ни за что не оставим. Это шесть. Достаточно аргументов?

– Седьмое – дед уже здесь, а одной в доме страшно. Как же мы разместимся? – Стефания была умной девочкой – не пыталась противостоять логическим и рациональным конструкциям.

Все выдохнули. Дед был откровенно рад, да ведь он и вправду что-то расклеился в последнее время. Машка, пританцовывая, собирала посуду со стола. Макар с Ларисой довольно переглядывались. Стефания вдруг поняла, как устала от своих попыток организовать нормальную жизнь в доме с чудеснейшим, но чужим и таким трудным от старости дедом, сразу будто размякла.

– Эй, Стефа, не спи! – Машка теребила ее за плечо. – Нам еще ваши вещи надо успеть перенести. Твоя комната будет рядом с моей. Круто?

Они с Машей ровесницы, но та ведь совсем девчонка девчонкой… Лариса отправила с ними Макара – тяжести-то кто понесет? Да какие там тяжести, Лар? Это просто она, глупая, еще не осознала масштаба переезда. Масштаб был абсолютный. Пока они с Машей собирали тряпочки-посудки, Макар успел перенести обеденный стульчик Ханны, ее кроватку, коляску, даже ванночку. Навьюченные сумками с одеждой, они зашли в подготовленную для мамы с малышкой комнату на втором этаже, о существовании которой Стефания и не подозревала.

– Я тут все расставила – должно быть удобно, как мне кажется. Потом ты под себя всё устроишь, если захочется, да? Сегодня поскорее разложи необходимое, я пока Ханну искупаю, и будем ее укладывать. – Лариса потирала ладошки, окидывая хозяйским взором комнату.

Внизу что-то грохнуло и раздался отчаянный рев. Ларису моментально унесло вниз, Стефания дернулась было следом, Машка села на пол перед пакетами:

– Это Ян. Что-то уронил и превентивно орет, чтоб его не отругали. Будто его, бедняжечку, кто-то когда-то ругает. Лариса разберется.

– Она всё всегда и везде успевает? Всё и все у нее под контролем? – Стефания спрашивала, не поворачивая головы, раскладывая детское бельишко в ящики комода.

Маша подошла, заглянула ей в лицо:

– Ты же не замышляешь побег? Шучу. Расслабься и позволь ей сделать твою жизнь легкой и приятной. Есть женщины, которым идет быть хозяйкой большого дома, собирать вокруг себя многочисленную семью, окутывать каждого заботой… Ей это не в тягость, поверь. Тебе не предъявят счет за потраченную любовь. Лариса – искренний человек и чуткий. Если тебе что-то не подходит, она всегда к тебе прислушается.

– Ты тут, значит, кайфуешь? – Стефа усмехнулась, удивляясь про себя этой пламенной речи невестки в защиту свекрови.

– В меру своих сил и способностей. Я сопротивлялась поначалу, и еще как. Что-то там отстаивала… Пустая трата сил – она всё равно всегда оказывается права. Ну, почти. И я почти уже не спорю.

– Но ведь споришь?

– Конечно! Сегодня я доказывала, что нельзя переносить твои вещи, пока ты не дала согласие. Нет, я знала, что ты согласишься, но ведь так нечестно.

Стефания засмеялась и крепко обняла подругу:

– Какая же ты милая, Маш. Защитница.

– Теперь всё хорошо?

– Теперь всё просто отлично!

Прокопия обустроили в гостиной ради всеобщего спокойствия и удобства – никому дед со своими старостью, бессонницей и курением не помешает. Всё равно все крутятся целыми днями на большой и теплой кухне.

«На новом месте приснись жених невесте», – подумала Стефания, проваливаясь в мягкую душистую постель навстречу сладкому сну хорошо потрудившегося человека. Откуда-то донесся тихий скрежет когтей по дереву. Мыши?! Следом чуть погодя раздался тихий стук в дверь, и Маша с оленьим невинным взглядом робко протиснулась в комнату, пропуская перед собой Лилу:

– Она всегда спит возле самого младшего. А теперь это Ханна. Можно? Иначе она никому покоя не даст. Она совсем тихонькая девочка у нас…

– Ну что с вами делать? Можно.

Сквозь дрему Стефания наблюдала, как в свете ночника Машка пристраивает лежанку Лилы под детской кроваткой.

– Я не буду дверь плотно закрывать, вдруг ей надо будет выйти ночью, хорошо? Добрых снов. – Маша, не дожидаясь ответа, уже скрылась в коридоре.

– Ой, да ну вас всех… – буркнула Стефания, зарываясь поглубже в подушку. – Что хотите, то и делаете.

Дом безропотно принял новых жильцов, укрыл и обогрел. Приглушил все звуки: скрип перекрытий, дребезжание ставен, плевки дождя в окна, стук веток в саду – холодный циклон пришел ночью, жадно набросился на спящий остров, шквалистыми ветрами и ледяной водой проникая во все уголки и щели; покашливание и шаткие шаги Прокопия – в туалет, покурить, на кухню; храп «тихонькой девочки» Лилы под младенческие причмокивания Ханны… Даже сны не побеспокоили обитателей дома, ни добрые, ни тревожные – никакие.

3

– Стефания! Мы поставили вас на все пары профессора! – первым делом, вместо приветствия, провозгласила секретарь.

– Э-э-э… Я как бы…

– Стефания! Вы уж-ж-жасно понравились студентам!

– Это кто сказал?

– Ко мне подходила Агния, старшая на потоке! Прям огонь, говорит! Весь курс с вами заиграл новыми красками!

«Ну что за восклицательная женщина…» – с раздражением подумала Стефания, сдержанная и холодная по натуре.

– Я не могу – у меня полставки.

– А будет ставка! Я уже всё согласовала!

– Он что, умер?

– Кто?! Профессор Герхардт?! Тьфу-тьфу! Он нас часто пугает! Всё! Решено! Вот материалы по его курсу – изучайте! – Секретарь попыталась вложить в руки Стефании толстую папку.

– Нет. – Стефания сделала шаг назад. – У меня маленький ребенок, я не располагаю лишним временем. Дождитесь возвращения профессора. Не хорошо же так с пожилым человеком. Со всем уважением, мои пары уже начались.

Смущенная своим решительным отказом и беспардонной напористостью секретаря, Стефания бегом спустилась на первый этаж корпуса к назначенной ее студентам аудитории. Под распашными дверями, привалившись спиной к стене, ее ожидал Кристиан. На его волосах и одежде блестели капли дождя.

– Я уж думал, вы не придете. Вот лекции, как обещал. Здравствуйте.

– Привет. Меня задержали. Спасибо. – Стефания забрала листки, заботливо сложенные в файл. Шагнула к двери, взялась за дверную ручку, повернулась обратно: – Мне сказали, Агния просила в деканате поставить меня к вам на постоянную замену. Агния – это кто?

– Девушка, такая… – Парень замялся, подыскивая подходящие слова. – Она еще усомнилась в болезни профессора. Цепляется вечно ко всем.

– Ясно. Странно, мне казалось, я ей не понравилась. Спасибо. Прощай.

– А вы согласились?

– Нет. – Стефания рванула на себя тяжелую старую створку.

– Мне жаль, – сказал он ей в спину.

Ему жаль, нахал каков. Пары пролетели незаметно. Украдкой пробралась в деканат, оставила файл на столе профессора Герхардта. На сегодня всё. Библиотечные часы за неделю она отработала, вечерних занятий нет, можно вернуться домой и приступить к обустройству нового жилища. Заказала такси и выскочила под навес с колоннами у центрального входа в здание института. В лицо ударил залп ледяного ветра с дождем – притихший к утру циклон снова набирал силу. Раскрыла зонт, и его тут же вывернуло спицами наружу. Таксист нетерпеливо посигналил. Везет ей с водителями, ничего не скажешь. Из тени колонны вышла темная мужская фигура и перекрыла ее от порывов ветра огромным зонтом, направляя и сопровождая к ожидавшей машине. Стефания с благодарностью приняла этот добрый жест, пытаясь разглядеть мужчину сквозь пелену волос, выбившихся из высокого пучка. И только нырнув в салон такси, отведя от лица налипшие мокрые пряди, всё еще чувствуя на локте прикосновение горячей поддерживающей руки, она смогла его узнать – Кристиан улыбался, положив на плечо основание зонта, моментально ставшего игрушкой ветра. Он поднял в прощальном жесте свободную руку, и Стефания захлопнула дверцу, так и не успев изобразить на лице подобающую случаю мину – кажется, она тоже улыбалась. Таксист рванул с места, рассмотрел в зеркале заднего вида ее растерянное лицо и решил разжиться очередной пикантной историей пассажира:

– Галантный кавалер. Но вы будто ему не очень рады, не так ли? Он вам докучает?

– Он? Мне? С чего вы взяли? Сделайте, пожалуйста, радио погромче.

Стефания отвернулась к окну и всю дорогу смотрела на мутную, исчерченную косыми бороздами водную пленку под неодобрительное, как ей казалось, молчание водителя. Как ни странно, в ее многоумной голове не было ни одной мысли. В какой-то момент она поднесла руку к губам и, касаясь их кончиками пальцев, обнаружила непроизвольно блуждающую улыбку. Когда она так улыбалась в последний раз? У дома, принимая плату, таксист подмигнул ей по-свойски:

– А тебе нравится этот красивый парень!

Стефания осталась стоять у ворот, разглядывая сломанный зонт с торчащими остриями спиц, пиная сапожком яркие красные бусины, сбитые стихией с растущего у забора дерева магнолии. Дождь и ветер стихли. Она собрала пригоршню ягод и только потом зашла во двор.

– Как хорошо, что ты сегодня пораньше! Я тут одна с детьми, ничего не успеваю! – радостно встретила ее Лариса с не проявляющей к матери интереса Ханной на руках. – Помоги уложить эту неприветливую девочку – что-то она куксится сегодня. Потрогай десенки – возможно, очередной зуб лезет. А что у тебя в руке?

– Ягоды магнолии. Они съедобны? – Стефания разжала кулак, так и не сняв пальто.

– Выброси это сразу в ведро, чтоб никто не проглотил. Что-то съедобно, что-то лечебно, что-то ядовито в этом дереве – я так и не вникла. Спроси потом у Прокопия, если интересно. Он буквально перед твоим приходом ушел к себе в дом, Ян с Лилой за ним увязались. И давай шустрей, раздевайся, вливайся – стоишь как неродная. – Лариса посмотрела на нее внимательно, замолчала, подошла и потрогала лоб тыльной стороной ладони. – Ты себя хорошо чувствуешь?

Стефания кивнула, приняла озабоченный вид и стала такой, какой ей надлежало быть: молодой мамой на подселении у хороших людей. Уложила дочь спать и спустилась к Ларисе на кухню:

– А где Маша с Макаром?

– Ой, всё не слава богу. Машка встала утром вся какая-то помятая. Я на нее смотрю и говорю: волосы подбери. А у нее одна щека чуть не до плеча висит. «Ты что, совсем в зеркало на себя не смотришь?» – спрашиваю. Погнала их с Макаром к зубному. Там сразу – зуб на удаление! А обезболивающих в городе уже месяц нет. Как же по живому-то?! Макар давай Джине звонить. Та метнулась, привезла им новокаин, что ли, не знаю. Сердобольная женщина.

– Ага, сердобольная. Денег сколько взяла? – Стефания забрала у Ларисы разделочный нож и занялась нарезкой овощей.

– Что тут поделаешь? Не дороже денег, как говорится. Макар всё решил. Когда уже только это всё закончится? Когда начнутся поставки с материка? Мы же так в пещерный век скатимся!

– Не знаю, Лар. Пока никаких утешительных новостей.

– Ну и ладно, и ладно. Всё у нас хорошо. – Лариса вытерла тыльной стороной ладони выступившие слезы. – Повезло тебе – я уже лук нарезала.

Опять о сыне вспомнила, подумалось Стефании. Как же медленно идет время ожидания.

– Лар, я хотела финансы обсудить. У меня зарплата небольшая, но и тратить особо не на что…

– Цыц! Тоже мне, объедите вы нас с малышкой! Ребенок ого, сколько денег тянет. Сама тоже ходишь в одном свитерке. Ты же на людях! Закрыли тему. – Лариса сердилась и «луковых» слез больше не лила. Вот и хорошо.

– Вы мне хоть поручения какие-то давайте – я же в центре почти каждый день бываю.

– Договорились. Ты что мне капусту такими лаптями рубишь?! Сама ведь в рот потом не сложишь…

– Прости, Лар. Я к кухне не очень-то приучена. Покажи как…

– Так у вас Марта всем хозяйством занималась. А ты давно тетку видела? Как она? – Лариса ловко, тонкой лапшичкой, перекроила ломти отрезанной капусты. – Вот, смотри на мои руки – поперёк среза листьев, вдоль кочана, аккуратно веди нож.

– Так? – повторила Стефания движения хозяйки.

– Сойдет. Из тебя еще выйдет толк. Так что Марта?

– Не знаю. Больше месяца не виделись. И она занята, и у меня не так чтоб много времени для встреч, да и не очень хочется.

– Не теряй связи со своими. Марта – классная тетка. Приглашай ее в гости. Слышишь, Стеш?

– Хорошо.

Никогда не любила она эти женские разговоры – ни о чем да про всё, и мнений и советов непрошеных вагон. Ханна бы проснулась уже, что ли.

Наотмашь хлопнуло порывом ветра по окнам.

– Ой, мамочки! – вскрикнула Лариса. – Я побегу за Яном!

– Куда бежать? Прокопий соображает же еще – пересидят в доме. Который раз сегодня уже такое, это ненадолго, – пробурчала Стефания.

И не успели они опомниться, как на пороге показался всклокоченный Прокопий с Яном на одной руке и Лилой – на другой.

– Заберите скорее у меня эти драгоценности – с ног валюсь! – вскричал старый грек. – Вы меня жестоко обманули! Это не четырехлетний маленький мальчишка – это гигантский пятилетка!

– Нас с Лилой чуть ветром не удуло, вопще! – восторженно верещал мокрый насквозь Ян.

– Что ж вы вышли в такую непогоду?! – возмущалась Лариса, стаскивая с внука сырую одежду. – Стеша, Лилу лови, в полотенце ее и на диван – пусть сидит сохнет, а то устроит тут…

– Мы же медленные, Лариса, прекрасная женщина в гневе, для нас триста метров между домами – путь. Были пойманы погодным залпом на дороге. – С жестяным грохотом сбросил Прокопий на пол огромный рюкзак. – И мы пошли к людям, к вам. Я всё мокрое здесь оставлю – потом приберу – и к собачке, на диван. Можно?

– Иди. Сейчас горячим чаем с имбирем вас поить буду. Стеш, сбегай в Машкину комнату за сухими вещами.

Когда Прокопий разворошил свой рюкзак и начал вытаскивать из него одну древность за другой, Стефании жгуче захотелось оказаться в холодных стенах института с его беззаботными студентами. Может, зря она отказалась от дополнительных лекций?

– А вот это, смотрите, турка, какая еще у моего деда была. Видишь, какие стенки толстые и ручка длинная – ее можно над огнем держать. Вот газа не будет, света не будет, а мы камин затопим и кофе сварим.

– А кофе будет, по-твоему? Прекращай, Прокопий, ужас наводить – сердце уже заходится от тебя.

Лариса прижала руку к груди. Стефания сразу посмотрела на ее губы – ничего, алеют. От нервозности хозяйки заныла челюсть – только бы у нее ничего с зубами не случилось.

– Я с собой работы много взяла – меня лекции поставили заменять по непрофильному предмету. Поднимусь наверх, почитаю?

Стефа укрылась в своей комнате, возле посапывающей малышки. Сумасшедший дом какой-то. Она ведь нисколько не соврала, лишь назвала состоявшееся событие предстоящим.

Вернулись Маша с Макаром, внизу поднялся галдеж. Спустя непродолжительное время по лестнице прошелестели легкие Машины шаги и затихли в соседней комнате. Стефания размышляла: должна ли она зайти проведать подругу, или той требуется отдых? Я сплю, решила она, ничего не слышу, ничего не знаю – и закрыла глаза.

4

– К вам там пришли. – Молоденькая смотрительница библиотеки в жилете из овчины остановилась возле стола Стефании. Стефания подняла глаза от своих записей, в недоумении уставилась на девушку. – Молодой человек в дверях. – И глаза такие заговорщические, словно у них есть общая тайна.

– Спасибо. Сейчас подойду, – ответила Стефания максимально нейтральным тоном, будто даже ждала этого визита, но только не решается прерваться вот так, на полуслове, на полуфразе…

Молодой человек маячил в дверном просвете, вызывающе семафоря алым букетом. Где можно раздобыть такое великолепие посреди зимы? И, только подойдя совсем близко, она поняла, что это не цветы, а полусобранный красный зонт.

– Что это? – вместо приветствия, тем не менее, спросила она.

– Зонт, – ответил он. – Сегодня Новый год.

– Ну и что?

– Хочу подарить. Он особенный. – Кристиан, а это был конечно же Кристиан, расправил зонт и продемонстрировал купол со всех сторон. Зонт имел неправильную, вытянутую в одну сторону форму. – Суперлегкий, суперпрочный, способен выдержать порывы ветра до полутора тысяч метров в минуту…

– Я не приму.

– У вас зонт сломан, я видел. Оставлю здесь. На нас и так все смотрят – пусть думают, почему это вы не забрали зонт, наверняка где-то просто позабытый по рассеянности, свойственной увлеченным людям…

– Здесь стоп! Самое мерзкое, что может делать мужчина в отношении женщины, – это шантаж. Ты не представляешь, насколько низко пал в моих глазах.

– Приму за урок. – Кристиан не стал множить слова, так легко толкающие его в пропасть разочарования. Сложил зонт, убрал его в чехол. – На самом деле я хотел пригласить вас на море.

– Море? Сейчас? В такой холод, ты шутишь? – Стефания смотрела на него как на безумного.

– Море всегда придает сил. Вы выглядите уставшей. Можно же не выходить из машины. Посидеть рядом с ним, послушать, подышать. Возьмите зонт – правда, ни к чему плодить домыслы, – а когда соберетесь домой, просто вернете мне его. Я буду ждать у выхода, в красном «жуке».

Кристиан протянул зонт, раскланялся так, чтоб скучающий зритель мог прочесть в его жестах и мимике благодарность студента преподавателю за ценные инсайты, неловкость и удовольствие от внимания такого значительного человека…

Когда Стефания вернулась в читальный зал с зонтом в руках, все носы были спрятаны в высокие воротники и глубоко погружены в свое дело. Она посидела несколько минут за столом, сделала отметки в записях. Собрала вещи и, оставив книги на столе администратора, вышла.

Красная маленькая смешная машинка стояла немного в стороне от центрального входа. Водитель спал, уперев лоб в руки на руле, за волосами не было видно лица. Стефания постучала в стекло. Человек в салоне не шевельнулся. Она постучала еще раз, столь же безрезультатно. Послышался шелест протектора по дороге, Стефания испугалась неизвестно чего, дернула ручку дверцы заднего пассажирского сиденья и укрылась в салоне. Мимо проехало маршрутное такси, высадило группу студентов – теперь все сбиваются в стайки в целях экономии. И что же, Кристиан настолько крут – рассекать в личном авто в эти тяжелые времена? Не с первого тычка, но разбудила парня.

– Извините, задремал. Работаю ночами. Поедем?

– Хотела только зонт вернуть, но, кажется, едем. Одно условие – я должна быть здесь через два часа, ровно в пять. Меня будут ждать.

– Мы будем вовремя.

Кристиан повернул ключ в замке зажигания и плавно повел машину в сторону берега. В его манере вождения было столько же ленивой мягкости, как и во всех его движениях.

– Почему такая машина, Кристиан? Зонт принес красный, машина красная. Любимый цвет? – Стефании казалось, что она подчинилась каким-то навязанным ей условиям. Хотелось обозначить моральное превосходство даже такими мелочными придирками.

– Это бабушкина машина. Я не очень люблю водить, да и все находится рядом, лучше пройтись. Сегодня просто такой день.

– Бензина не жалко? Его уже просто так не достать – такси каких-то невероятных денег стоит. Моей предыдущей зарплаты на такси бы как раз и хватало. Я ведь взяла пары профессора Герхардта, а тебя ни разу на занятиях не видела, что нисколько не волнует, как ни странно, деканат. У тебя особое положение в институте?

– Отвечу в обратном порядке. Да, у меня блат. Что вы на замене, знаю. Бензин экономлю, как и все. Вы еще забыли отметить запах в салоне.

– Какой запах? Не чувствую ничего особенного.

Стефания втянула воздух носом, но ничего, кроме аромата своих влажных волос, не почувствовала.

– Сладкий запах – пудра, роза, что-то еще такое пыльное. Запах бабушки. Моей. Выветривается потихоньку.

Кристиан был спокоен и сосредоточен, смотрел на дорогу, к пассажирке излишнего внимания не проявлял. Он настолько не пытался понравиться или произвести какое-то особенное впечатление, что Стефания сама не заметила, как все ее иглы были сложены и укрыты, словно спицы зонта чехлом.

– Вот мы и приехали. Смотрите, мы здесь не одни. Многие островитяне приходят тридцать первого декабря к морю – попрощаться с уходящим годом, отдать воде все свои горести и тревоги, попросить удачи и счастья в году будущем. Бабушка верила, что в воде – большой воде – заключена невероятная магическая сила. Это была наша с ней традиция – провожать год у моря.

– Бабушки нет?

– Да, уже больше года. Я прошлый год пропустил, не поехал без нее, и вот что с миром случилось.

Кристиан так улыбался, что у Стефании слова сочувствия захлестнуло мыслью о том, что ее обществом заместили милую, безусловно, старушку.

– Соболезную. Видимо, вы были близки.

Ей удалось сдержаться и остаться в рамках хороших манер.

– Очень. Она была моим другом. Кажется, сильного ветра нет. Я бы вышел. Пойдете?

Он выбрался из машины, поплотнее запахнул пальто, открыл пассажирскую дверцу и предложил ей руку. И правда, «галантный кавалер» – должно быть, стоит поблагодарить бабушку за воспитание внука, подумала Стефания.

– Надо подумать обо всем, что было, и честно назвать все события. Вот я, например, поругался с отцом, мы не общаемся уже месяцев пять. Я не знаю, кто из нас больше неправ. Но я переживаю, мне плохо, и ему плохо… Никто не идет на перемирие – каждый держится своих принципов. Я понимаю, как это глупо. Я дурак и признаю это. Хочу поумнеть в следующем году и всем здоровья. Как-то так. Помолчим, да?

– Помолчим.

День был хороший, не солнечный, но светлый и относительно сухой – в воздухе висела едва ощутимая кожей водная пыль. Смеркаться начало неожиданно и быстро – море темнело скорее неба. Стефания прикрыла глаза: небольшие, но тяжелые волны ворочали донные камни и ворчали о своем тяжком труде; чайки пролетали с таким пронзительным криком, что казалось, они несутся на невероятной скорости; ветер посвистывал, перебрасывая волосы то в одну, то в другую сторону, не в состоянии выбрать одно направление; пахло водорослями, солью, мокрым песком, холодной водой и тоской… Ей очень хотелось в следующем году встретиться с мамой. Здоровой, обычной, нормальной своей мамой.

– Я замерзла, Кристиан. Ты все успел, мы можем ехать? Наверное, уже пора.

– Едем, я готов.

Совсем не хотелось разговаривать. Всю дорогу провели в согласном молчании. На подъезде к зданию института Стефания попросила высадить ее у бокового входа – тетка наверняка приехала раньше, сидит и терпеливо ждет. Прошла сквозь корпус, встретила парочку своих студентов, обменялась приветствиями, вышла прямо к большому белому внедорожнику. Задняя дверца распахнулась, и из глубины салона Марта поманила пальчиком: иди, иди сюда. И откуда взялись такие замашки? Помолчать не удалось – Марте надо было обсудить новогодние традиции «этих русских», уместность своих подарков, успехи Ханны, рабочие условия Стефании, погоду, экономику, политику… В общем, всё что угодно, кроме самой Марты и ее дел. Марта была верна себе – и безмерно раздражала! В какой-то момент Стефания отключилась, ушла в свои мысли, и Марта перенесла свое внимание на водителя. Их голоса – рокот прибоя и крик чайки. Что она забыла попросить у моря?

Оказалось, что Новый год – это самый главный праздник. Отмечать его следует широко, готовиться желательно неделю. Стефания уклонилась от предварительных мероприятий и теперь с подозрением смотрела на яства на столе, с сомнением оценивала подготовленный ей маскарадный костюм, с интересом угадывала всех остальных.

– Не угадаешь – и не пытайся. Это наш, так сказать, праздничный фольклор. И мы все слегка «недоделанные», – развел руками Макар.

– Какие, какие? – шутливо нахмурилась Лариса и замахнулась полотенцем.

– Это они шутят, – пояснила прибывшим смущенная Маша.

– Нет, это они разминаются! Бху-кха-кхе! – подал голос Прокопий.

– Я пират! – выступил Ян и натянул на глаз черную повязку.

– Уа-а-а-а-а, – заплакала Ханна.

– И вот так на любую декорацию на лице она реагирует, – сказала Лариса, перекрывая собой внука. – Я же сказала, сними, пожалуйста!

– Я могу вручить свои подарки? – пискнула Марта.

– Нет! Нет! Подарки в полночь приносит Дедушка Мороз и прячет их под новогодним деревом! – понизив до густоты голос, возвестил Макар.

– А дерево это вот, – выдала следующее пояснение Маша, указывая на кадку в углу с увешанной игрушками и блестящей мишурой пальмой.

– А я как же? Мне же через пару часов назад ехать! – забеспокоилась Марта.

– Мы всё учли. Подарки подпишем и всё сделаем как надо. Садимся за стол! – скомандовала Лариса.

Все расселись и начали есть. Бедная Марта. Стефания уже немного познакомилась с этой тяжелой праздничной кухней, а тетке всё было в диковинку: и странновато, и страшновато. Сама напросилась – пусть теперь не жалуется. Всё же Марте удалось влиться в коллектив: и едой насладиться, и застольную беседу поддержать. Молодец.

Всё, что происходило, называлось «домашние посиделки». Они не были настоящим соблюдением традиций, ведь по правилам есть и пить надлежало до двенадцати ночи, а потом еще, возможно, до утра. Но средний возраст коллектива не позволял соблюсти все условности, и режим дня практически не был нарушен, только дед полночи шуршал внизу, художественно раскладывая подарки под пальмой.

Часов в шесть утра из гостиной раздались восторженные вопли Яна. «За что?» – подумали все обитатели дома, накрывая головы подушками…

Подарки Марты оказались неуместно и неприлично дорогими, но такими красивыми, такими неожиданно желанными. Всем было неловко. Все ворчали и возмущались, прижимая к себе обновки и кутаясь в чудесные вещички. Естественно, кроме Яна, Ханны и Лилы – они полностью отдались чистому счастью и откровенному восторгу. Ах, Марта, что же ты делаешь с нами, негодница…

5

Он открыл дверь своим ключом и, не разуваясь, занес покупки на кухню. Пахло застоявшимся дымом, неубранным кошачьим лотком. Кошка радостно выбежала ему навстречу; терлась о ноги, оставляя клочки серой шерсти на брюках. Он открыл кошачьи консервы и выложил в вылизанную до блеска миску. Заглянул в холодильник – всё, что он привез в прошлый раз, надорвано, надкусано, отпито и позабыто. Отец так и не приезжал.

– Мама! Мама, я приехал! – Кристиан приоткрыл окно в гостиной и поднялся наверх в кабинет матери.

Там, посреди большого ковра цвета индиго, на подушке из натурального меха, в теплом кашемировом костюме, с акустическими наушниками на неприбранной голове, сидела его мать. Экран ноутбука подсвечивал ее бледное лицо голубым сиянием, усиливая неизбежное при ее возрасте и образе жизни увядание. Как хорошо, что она себя не видит. Руки с тонкими длинными пальцами непрестанно летают над клавиатурой. Во время пауз мать отпивает остывший кофе из большой толстостенной кружки и затягивается вечно тлеющей сигаретой, осторожно пронося столбик пепла к пепельнице. Посуда стоит на одноразовой пеленке – если мать что и любит, так это свой синий ковер. Еще этот вид из окна, свои книги, свои мечты и воспоминания о его детстве… Кристиан подошел к панорамному окну и стал наблюдать за тем, как мятно-серые, покрытые белыми гребешками волны катятся к высокому берегу, ударяются о скалы, забрасывают клочки пены на набережную. Ветер треплет шевелюры высоких пальм, сминая их в однобокие ирокезы, рвет капюшоны с одиноких прохожих, подвешивает чаек неподвижными тире на фоне сереющего горизонта. Он ждет, когда мать оторвет глаза от своего текста и заметит его присутствие.

– Кристиан, мой дорогой! Ты пришел! – Мать снимает наушники, убирает ноутбук с колен, тушит недокуренную сигарету, откидывается назад, выпрямляет сложенные кренделем ноги, шевелит ступнями, восстанавливая трофику. – Подожди секунду, сейчас встану и обниму тебя. Такую сцену пишу! Гениальная идея пришла, просто гениальная… Ты прочитал, что я тебе прислала?

– Да, мам. Здравствуй.

Они наконец обнимаются и идут вниз.

– Что за холодина! Кто открыл окна?! – Мать зябко обнимает себя за плечи и стремительно захлопывает створку.

– Здесь дышать невозможно, мам. Мало того что ты непрестанно куришь, так еще за кошкой не убираешь, – Кристиан выбрасывает просроченные продукты из холодильника и закладывает только что принесенные. – Ты ела что-нибудь сегодня?

– Я? Да! Конечно ела! – мать врет с самым искренним выражением на лице.

– Садись, сейчас что-нибудь приготовлю. Кошку уже накормил, – без капли укора или, не дай бог, критики произносит Кристиан.

– Это не моя кошка, вообще-то. Я не обязана… Отца давно видел?

Мать выдвигает ящики, находит пачку сигарет, прокручивает и прокручивает колесико зажигалки, трясет рукой, злится.

Кристиан накрывает ладонью ее руки и забирает сигареты:

– Хоть при мне не кури. Ты знаешь, я не выношу.

Кристиан ставит в микроволновку разогреваться готовый тыквенный суп с имбирем, бьет яйца в миску на омлет, обжаривает бекон и хлеб. Кухню заволакивают аппетитные ароматы. Он готовит, рассказывает матери забавные истории, отчасти придуманные, отчасти прочитанные, отчасти подсмотренные; она как ребенок увлеченно слушает, не замечая, как поглощает одно блюдо за другим. И только когда он ставит перед ней ароматный, по всем правилам заваренный листовой чай, она откидывается на спинку стула и кладет руку на наполненный доверху живот:

– Больше не могу.

И он сам приступает к еде, торопясь и не чувствуя вкуса, ведь все дальнейшее ему хорошо известно.

– Так ты не ответил про отца, Кристиан.

– Давно не видел, с лета. Ничего не изменилось. На прошлой неделе разговаривали. Всё хорошо у него – работу работает.

– Ага, знаю я его работу… Вы помирились?

– Говорю же, ничего не изменилось, я продолжаю не оправдывать его ожиданий. Просто мы соблюдаем приличия.

– Ладно. Как учеба? Скоро уже защита диплома?

– Всё по плану. Диплом в конце учебного года, я же сто раз уже говорил.

– Ага, да. Послушай, я тут подумала: может, потом рванем куда-нибудь вдвоем в отпуск? Что-нибудь такое экзотическое-экзотическое – мне надо свежих впечатлений! – Мать размахивает руками и алеет пятнами возбуждения на щеках. Хотя, возможно, это имбирь в горячем супе греет ее худенькое тело.

– Мам, ты вообще в курсе, что везде карантин и сообщение с островом закрыто?

Кристиан не стал пить свой остывший чай, начал загружать посудомоечную машину. Время поджимает, а хотелось до «взрыва» успеть вывести мать на улицу.

– Точно, как я могла забыть, ведь твой отец – автор всех этих ограничений! Но это же закончится когда-нибудь! Пообещай мне, что как только это станет возможным, ты поедешь со мной в путешествие! – Мать капризно, словно маленькая девочка, надувает губы.

– Конечно, мама. Ты только хорошенько разработай маршрут и составь план экскурсий. – Кристиан уже отсортировал мусор и увязал мешки. – Поможешь мне донести это всё до мусорных баков? Боюсь, у меня рук не хватит.

– Ты что, уже уходишь?! И не посидишь с матерью?! Не пойду никуда! – Мать опять потянулась за сигаретами.

– Мам, ну ты чего? У меня же учеба, ты знаешь… – Кристиан изображает тон милого умненького мальчика.

– Учеба… Почему ты мне ничего не рассказываешь о своей девушке? Ты же у нее живешь, да? – Это еще одна тема, которую мать поддерживает с живым интересом.

– Естественно, где же мне еще жить? Она такая зубрилка, мама. – Кристиан сочиняет на ходу. Ему кажется, что для матери мысль о предпочтении одиночества в бабушкиной квартире ее обществу будет невыносима. – Тебе бы она не понравилась, я думаю. Но ты же понимаешь, что сейчас, когда надо максимально сосредоточиться на учебе, это самый подходящий вариант…

– Ну, как знаешь. Мог бы уже и познакомить мать… Хотя если это всё так, как ты говоришь… Смотри только, чтоб не вышло никаких неожиданностей, а то потом расхлебывать…

– Ма-ам! – Кристиан передергивает плечами.

– Ладно-ладно, взрослый сын. Но пока ты не получил диплом, ты всё еще наш мальчик, ты же не будешь спорить с мамой? – Игривость матери так же неуместна, как и напускная детскость.

– Я не спорю. Одеваемся, идем?

И без лишних разговоров они выходят на улицу.

Он не дает ей опомниться после борьбы с крышками мусорных баков на ветру и ведет знакомиться со своим новым велосипедом.

– Смотри, мам, какой красавчик! – Кристиан любовно проводит рукой по новенькой блестящей раме.

– Отец подарил? – ревностно спрашивает мать, хмуря аккуратные брови.

– Папа перевел деньги, как обычно. Ну как? Крутой?

– Дашь прокатиться? – Мать уже тянет молнию пухового пальто снизу-вверх.

– Конечно, но он выставлен под мой рост – тебе будет неудобно.

Кристиан придерживает велосипед, пока родительница взбирается на него в своей громоздкой одежде. Усевшись, она проезжает несколько метров вдоль набережной, заваливается набок и оглядывается на него:

– Фу! Зачем ты выбрал такой руль?

– Ма, мне так удобно. Давай купим тебе велосипед? Будешь кататься, в нашем районе шикарные дорожки – чего одна набережная стоит!

Кристиан катит велосипед, они двигаются вдоль берега, обходя лужи.

– А ты будешь ко мне приезжать и кататься вместе со мной?

– Ну, мам…

– Вот и не надо. Мне одной скучно. Так что ты скажешь о моей последней книге? Как тебе завязка, сюжет? Я еще не до конца вижу, чем все закончится, но мне кажется, это уж точно получится бестселлер! – Раскраснелась на ветру, глаза горят фанатичным огнем.

– Бомбически, мам! Прям захватывает и не отпускает! Какой красочный метафоричный язык!

– Ты серьезно? – Мать снимает капюшон, отводит выбившиеся волосы от лица, снимает ослабевшую резинку и стягивает шевелюру в тугой хвост, с подозрением всматриваясь в лицо сына. – Как зовут главного героя?

– Лоренцо.

– Где происходят события?

– В Риме. Что за проверки с пристрастием? – Кристиан пытается превратить всё в шутку и судорожно соображает, на что перевести разговор.

– Скажи-ка, правда, мне невероятно удалась глава в музее? Я так прочувствовала каждого героя! А перед каким экспонатом разворачивается сцена? Это ключевой момент всего произведения, ты не мог не обратить на него внимания…

Мать идет рядом, сосредоточенно вглядываясь в линию прибоя.

– М-м-м…

– Яс-с-сно. Это – отношение!

– Мама, только не начинай.

– Нет, ну а чего я хотела? Ты не можешь даже прочитать то, что я пишу! Ты же суперважно занят! И кто я такая, чтоб тратить на меня свое драгоценное время!..

– Мама…

– Так, всё.

Мать поднимает обе руки ладонями вверх, отступает назад, разворачивается и уходит, не прощаясь.

Сцена разыграна как по нотам. Кристиан знает наперед каждую реплику, каждый жест. Он специально занимает положение, в котором мать, покидая его в гневе, будет вынуждена двигаться прочь от дома, к дальнему краю набережной.

Кристиан садится на велосипед, едет в обратную сторону, объезжает по кругу несколько кварталов и, выехав к спортивной площадке перед волнорезом, прячется за металлической инсталляцией. Размашистым шагом мать приближается, ничего не замечая вокруг. Подходит к турнику, подпрыгивает, виснет, разминая плечи и шею. «Подтянись», – мысленно командует Кристиан, но телепатическая связь между ними давно разорвана. Приземлившись на обе ноги, родительница направляется вдоль огромных валунов по спине волнореза. Порывистый ветер толкает и мнет шар объёмного пальто, грозя унести в открытое море легкую фигурку. Кристиан подается вперед, изготавливаясь к рывку, но упреждающий плевок волны окатывает строптивую женщину, вынуждая повернуть назад. Она отряхивает воду с непромокаемой ткани, отирает руки о сухую часть брюк, приближается к турнику и опять хватается за перекладину. Делает два натужных подтягивания, на третьем сдается и бежит легким шагом по направлению к дому. Вот так, только когда сама решила.

Кристиан провожает ее взглядом и уезжает восвояси. Выгулял маму.

6

Февраль не обещает милости, не грозит предсказуемостью – бросает, порой неожиданно, как подарки, солнечные погожие деньки в безрадостную дождливую топь. В такие дни серые небесные занавеси будто раздвигаются и оголяют результат неприглядной работы печного отопления. Светлые фасады городских зданий и частных красочных домиков покрыты грязными потёками размытой дождями копоти. В безветренные пасмурные дни, когда небо нависает над островом облачной шапкой, хлопья сажи, сцепленные тяжестью влажного воздуха, не в силах подняться выше деревьев, летают и оседают повсюду, оставляя мелкие угольные штрихи даже на лицах и одежде. Неряшливый макияж последнего месяца зимы не может испортить острый вкус повсеместно проступающей свежей зелени, он доносится отовсюду, заставляя оглядываться, улавливать и различать трепещущими крыльями носа тончайшие ароматы; пробуждает радостное ожидание и наполняет волнением сердце.

Профессор Герхардт, чувствуя, что уж точно переживет еще одну зиму, понемногу возвращается к своим обязанностям: принимает на дому дипломников, консультирует преподавателя на замене, немного скандалит с деканатом и продолжает изводить ректора фактором неопределенности своего существования. В условиях пандемии, при полной изоляции острова, укомплектовать штат института удалось с большим трудом – каждая единица ученого коллектива была на вес золота. Старенький профессор наслаждался этой безысходностью, охватившей учебное заведение и так вовремя обеспечившей ему востребованность. Ведь некоторые, особенно шустрые и спорые, давно спят и видят, как бы поскорее отправить его на заслуженный отдых. Э нет, не дождетесь!

Сегодня Стефания с самого утра чувствовала себя не очень хорошо, но, не привыкшая к недомоганию и поблажкам самой себе, отправилась на занятия.

Кристиан, как обычно, в полной мере использовал свои преференции – наблюдал учебный процесс из окна бабушкиной квартиры. Заняв ее излюбленный наблюдательный пункт – на канапе у окна, – он между делом следил за молодой преподавательницей. Ему и в голову не приходило стыдиться привычки, перенятой у родного человека. Момент падения он не увидел, но когда студенты сорвались со своих мест, бестолково заметались по аудитории, обращая друг к другу растерянные лица, и сгрудились над кем-то у проектора, он в несколько стремительных движений оказался рядом с ними. Всё, что произошло потом, случилось по наитию… и долго еще будет в равной мере будоражить воображение как праздных, так и неравнодушных, порождая слухи и домыслы.

– Где я? – Стефания выныривает из горячечного забытья, обводит мутными глазами комнату.

– Это квартира моей бабушки. Я вызову врача. – Кристиан не знает другого правильного действия в сложившейся ситуации.

– Нет! – Стефания резко поднимается, закатывает глаза и тряпичной куклой повисает на его руках.

Кристиан бережно опускает безвольное тело на диван, чувствуя его жар через мягкую шерсть джемпера. Кажется, что холодный воздух комнаты раскаляется от внутреннего огня, пожирающего хрупкое существо. Надо что-то делать, и молодой человек задумчиво перебирает аптечные пузырьки в комоде пожилой родственницы. Почти все препараты просрочены, их названия ровным счетом ни о чем не говорят.

– Это отец! Не отдавайте меня ему! Позови Марту… мне нужна Марта…

– Кто это? – Кристиан приближает лицо к спекшимся корками губам Стефании, пытаясь уловить логику в обрывках фраз.

– Она знает… Марта поможет…

Кристиан активирует телефон преподавательницы, приложив большой палец ее правой руки к датчику считывания. Находит в списке контактов имя «Марта» и, сделав глубокий вдох, звонит. Долгие гудки прерываются хриплым голосом разбуженного человека. Кто же спит в так�