Война Ночных Охотников

Часть первая. В чужом краю

Поезд еще не успел остановиться, а дверь пассажирского вагона уже распахнулась. В кромешной темноте проеме мелькнуло светлое пятно – лицо проводницы. Поезд, грохоча и лязгая сцепками, издал протяжный железный стон и замер напротив вокзала – одноэтажного обветшавшего здания с пыльными окнами. Проводница вынырнула из тамбура, заученным движением обмахнула поручни желтой тряпицей и ступила на потрескавшийся асфальт. Едва успела шагнуть в сторону, как из распахнутой двери на перрон шагнул жилистый человек в зеленой камуфляжной ветровке.

Оказавшись на солнечном свету, он вскинул руку, прикрывая глаза от яркого летнего солнца, обернулся, бросил взгляд на поезд, замерший у перрона. Двери других вагонов открылись, и пассажиры начали неторопливый ритуал путешественников – высыпали на перрон в трениках, в тапочках, дымя сигаретами и разминая затекшие плечи.

– Пятнадцать минут, – сухо напомнила проводница пассажиру. – Ждать никто не будет.

Тот кивнул, развернулся и быстро зашагал к распахнутым дверям вокзала, благо до них было рукой подать. На ходу ладонью пригладил темные волосы, провел загрубевшими пальцами по подбородку. Щетина снова отросла – не настолько, чтобы называться в этих краях бородой, но достаточно для того, чтобы озаботиться поиском бритвы. Худое лицо с выпирающими скулами было загорелыми и обветренным, кончик носа даже шелушился, – успел сгореть под горячим летним солнцем. Но это, похоже, не слишком беспокоило пассажира. Он быстрым шагом пересек небольшой зал ожидания, напоминавший крохотный кинотеатр с рядами древних раскладных кресел, прошел вокзал насквозь и вышел через двери с другой стороны здания – к площади.

Никто не обратил на него внимания. Среднего роста, плечистый, но не сказать что мускулистый. Скорее, жилистый, словно высохший под жарким солнцем. Загорелый, небритый, в потертой камуфляжной куртке с капюшоном, какие бывают у рыбаков. Штаны из того же набора – потертые, изрядно помятые. На ногах стоптанные высокие ботинки на шнурках, рыжие от грязи дальних дорог. На плече болтается мешок – старый зеленый туристический рюкзак государственного образца, вытертый почти до дыр и возрастом, пожалуй, старше своего хозяина.

Ничего необычного в этом человеке не было. Таких рыбаков-охотников в этих медвежьих краях было навалом – как своих, так и приезжих. Этот городок, нанизанный на железнодорожную нить, словно выщербленная каменная бусина, казалось, застыл в безвременье, превратившись то ли в музей, то ли в памятник самому себе и канувшему в лету обществу. Здесь одновременно и кипела жизнь, и не происходило ничего. То самое ежедневное ничего, оставляющее после себя шрамы напрасно прожитых дней и горький привкус разочарования. И на очередного бродягу всем местным жителям было глубоко наплевать, ведь тут их по десятку на дюжину. На этот раз город ошибался. Таких охотников в этом медвежьем уголке еще не бывало.

Шагнув из дверей вокзала на асфальтовый тротуар, Кобылин быстро глянул по сторонам, словно камера, делающая моментальный снимок. Небольшая площадь перед вокзалом, больше напоминала парковку. Пара машин с желтыми фонарями такси, по краям пяток ларьков с мелочевкой. Широкая, видимо, центральная улица тянулась вдоль всей площади. На другой стороне – привычный лабиринт из каменных пятиэтажек, покрытых пылью и расцвеченных нелепо яркими плевками рекламных объявлений.

Прикрыв глаза, Алексей на секунду замер, прислушиваясь к себе. Его тянуло на ту сторону дороги. Зов так силен, что охотник ощутил его еще на подъезде к этому городку. Когда поезд добрался до перрона, зов настолько усилился, что Кобылину пришлось выйти на этой станции. Не в силах сопротивляться неодолимой тяге, он был вынужден подчиняться и шагать туда, куда его вел непреложный закон. Там, теперь уже совсем близко, располагалось то, чему не было места в этом мире, то, что слишком задержалось на этой стороне и породило волну сопротивления. Нечто, напоминающее болезнь, нечто, что требовало немедленного вмешательства защитных механизмов этого мира. И этот защитный механизм был обязан отреагировать.

Открыв глаза, Кобылин быстрым шагом направился к ближайшему ларьку, подстраиваясь под внутренний ритм, походивший на щелчки метронома. Алексей двигался упругой бесшумной походкой, вклиниваясь между проносящимися мимо секундами и равнодушными взглядами случайных прохожих. Он знал – нужно действовать именно так. Почему? Вот этого он не знал. Необходимо просто отдаться на волю течения, несшего его сквозь города, леса, поля, и доставлявшего точно туда, где был нужен он – Жнец, убиравший то, что надлежало убрать.

Подойдя к крайнему ларьку, Кобылин свернул за него и без всякой паузы взгромоздился на старенький велосипед, стоявший у двери. Оседлав скрипящую двухколесную машину, охотник нажал на педали и резво покатил к дальнему концу площади, туда, где виднелся светофор.

Никто, казалось, не обратил на это внимания – все было проделано быстро и небрежно, буднично. Просто еще одна сценка из жизни. Никаких криков вслед, никакой суеты – рыбак в поношенной одежде ехал на своем потрепанном жизнью велике, возвращаясь от вокзала домой. Эта идеальная картинка настолько вписывалась в привычный окружающий мир прохожих, что никто даже не проводил взглядом неприметную фигуру. Как и было задумано.

Кобылин подкатил к светофору ровно в тот миг, когда зажегся зеленый свет. Не останавливаясь, он направил велосипед на зебру, за пару секунд перебрался на другую сторону. Ловко обогнул ругавшуюся парочку, втиснулся в щель между мамашами с колясками, объехал крыльцо аптеки и припустил вперед. Вокзал и поезд, готовый к отправлению, остались позади, но Алексей даже не оглянулся. Он просто шел на зов.

Дом, стоявший у площади, кончился, Кобылин свернул в узкий проезд, промчался мимо подъездов, наискосок пересек площадку, вынырнул на соседнюю улицу, одним махом перемахнул крохотную улочку, свернул на перекрестке, проскочил задний двор дома, уставленный мусорными баками, и выскочил к довольно широкой улице. За пару минут, словно следуя подсказкам навигатора, он забрался вглубь города. И очутился там, где ему и следовало сейчас быть.

На другой стороне улицы виднелся старый двухэтажный магазин, зажатый между жилыми домами. К нему, через всю широкую улицу, вел подземный переход. Кобылин остановился у ступенек, глянул вниз, на желтый свет, волной растекавшийся по истертому бетону. Мимо прошла женщина с двумя сумками, ей навстречу из перехода выскочила стайка школьниц. Кобылин чуть сдал назад, слез с велосипеда, прислонил его к старому гранитному бордюру и быстро пошел вниз, перескакивая через ступеньки.

Переход был длинным и темным – всего пара лампочек на стенах заливала его желтым масляным светом. Вдоль правой стены жались чудом уцелевшие ларьки. Газеты, пирожки, ремонт обуви, какая-то блестящая мелочевка… Кобылин, быстро лавируя между редкими прохожими, двинулся к противоположной лестнице, видневшийся вдалеке. Он шел чуть прикрыв глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Да. Сейчас. Это уже близко. Зов становится все сильнее, его тянет вперед, тело само хочет двигаться быстрее, шаг непроизвольно ускоряется. Быстрей. Еще быстрей. Ты не в силах сопротивляться, ты больше не охотник, ты только механизм, крохотный винтик огромной системы, работающей по неизвестным тебе законам. Там, где-то далеко, крутятся огромные зубчатые колеса размером с планету, двигаются по сложным кривым медные маятники, мерцают загадочные огни и в результате крохотная песчинка оказывается там, где она должна быть в этот момент – вопреки собственной воле. Вопреки собственному желанию. У всего есть своя цена – и у жизни, и у смерти. Пришло время платить по счетам.

Добравшись до лестницы, Кобылин резво взбежал по ним вверх, ловко проскользнув мимо группы подростков, спускавшихся навстречу ему. Взяв правее, обогнул пару женщин, взлетел на самую верхнюю ступеньку. И застыл, балансируя на ней, как акробат на проволоке. Он взял приличный разгон, но невидимая сила рванула его обратно, вниз, снова увлекая под землю.

Кобылин взял себя в руки и медленно развернул. Сделал шаг, другой и, вернув себе контроль над мышцами, быстро засеменил вниз по ступенькам. Теперь он близко. Совсем рядом.

Прикрыв глаза, Алексей скользнул в темный переход, снова обогнув пару заболтавшихся посреди дороги женщин. Быстро и деловито зашагал вперед, словно опаздывая на важную встречу. Бесшумно скользя по битой напольной плитке, быстро, словно танцуя, прошелся вдоль стены, миновав стайку подростков, ускорился, и резко опустил руку, так, чтобы заточка из рукава упала точно в ладонь.

Последний шаг вышел слишком длинным, и Кобылин с размаха налетел на невысокого человека в сером плаще, на голове у которого красовалась настоящая мужская шляпа, бывшая в моде, наверно, полвека назад. Под мышкой человек нес коричневую папку из пузырчатого кожзама с толстой золотистой молнией. От тычка Кобылина папка вырвалась из рук мужчины, звонко хлопнулась на грязный пол. Алексей, проносясь мимо, чуть толкнул его под локоть, буркнул извинения, и быстрым шагом скрылся за спинами прохожих.

Мужчина зло глянул вслед хаму, вскинул руку и, придерживая шляпу, нагнулся за упавшей папкой. Но не успел ее коснуться – ноги вдруг подкосились, слабость волной разлилась по телу, дыхание перехватило от резкой боли в боку. Прохожий упал на колени, потянулся обеими руками к внезапно перехватившему горлу. Шляпа слетела с его головы, откатилась по грязной плитке к стене. Мужчина захрипел и повалился вперед, ткнувшись лицом в грязный пол. Две женщины, шедшие следом, дружно бросились к нему, засуетились, пытаясь поднять пострадавшего. Они не заметили, как правая рука мужчины, вытянутая вперед, словно в последней попытке кого-то ухватить, вдруг содрогнулась. Ногти почернели и выдвинулись вперед, на глазах превращаясь в подобие когтей хищной птицы. Это длилось всего лишь миг – краткий, как последнее дыхание. Потом тело прохожего дернулось, обмякло, руки расслабились. Черные когти медленно укоротились, превратившись в самые обычные, пусть и длинноватые, ногти с черными траурными каемками грязи. Одна из женщин, рывшаяся в сумочке в поисках телефона, глянула на подругу, а та, поняв, что произошло, охнула в полный голос.

Кобылин не услышал. Он был уже далеко. Оседлав велосипед, охотник гнал его обратно к вокзалу со всей скоростью, на какую только был способен. Он сорвался с цепи. Освободился, выполнив задание. Невидимый поводок, тащивший его за собой, как нашкодившего щенка, лопнул. И лишь ненадолго освободил его от обязательств, дав почувствовать призрачное ощущение свободы. Алексей не задержался, чтобы проверить свою работу, даже не оглянулся. В этом не было нужды. Он знал, что и на этот раз справился. Пусть у него нет длинной косы и черного балахона, но его удар, самый легкий и простой – смертелен. Ему лишь нужно обозначить путь, приоткрыть ворота в мир иной, туда, где нарушителя ожидает закон и окончательный порядок в облике тощей девчонки с белой прядью в черных волосах. А он, мелкий механизм антивируса этого мира, может двигаться дальше – к новой цели. Двигаться к новому заданию, кружась в бесконечном круговороте колеса закона. Он – Жнец, несущий смерть одним прикосновением, обреченный вечно скитаться по городам и весям, подобно охотничьему псу смерти.

Сжав зубы, Кобылин налег на педали, и велосипед выскочил на «зебру», – прямо на красной свет. Чудом разминулся с загудевшей машиной, Алексей обогнул невесть откуда взявшийся трактор и взлетел на бордюр. Не обращая внимания на гудение машин и отборный мат за спиной, охотник припал к рулю, ускорился и через пару секунд с визгом затормозил у ларька. Еще через миг он уже прислонил велосипед к стене – ровно в том месте, откуда позаимствовал его десяток минут назад.

Когда дверь начала открываться, охотник развернулся и быстрым шагом направился к вокзалу. За спиной раздался окрик – не грозный, больше недоуменный, с вопросительной интонацией. Мол – чего надо? Но Кобылин не обратил на него внимания. Ускоряя шаги, он нырнул в двери вокзала, быстро пересек зал ожидания с опустевшими креслами, и, наконец, сорвавшись на бег, выскочил на перрон.

Поезд уже тронулся с места и постепенно набирал ход. Зеленые вагоны скользили вдоль потрескавшегося асфальта плавно, как кубики льда. Еще немного и тихий шорох колес сменится громоподобным громыханием и лязгом разогнавшегося состава.

Впереди мелькнул темный проем открытой двери, и Кобылин, сорвавшись с места, бросился вдогонку за своим вагоном. В пару прыжков нагнал свою цель и ловко, без малейшей паузы, заскочил в распахнутую дверь, чуть не придавив к железной стене костлявую проводницу в синей форме. Та, пискнув от испуга, шарахнулась в сторону, но увидев знакомую небритую физиономию, облегченно вздохнула. Обернувшись, она захлопнула дверь вагона, а потом уж обернулась и выдала хаму по первое число.

– Виноват, – прижимая руку к сердцу, повинился Кобылин. – Кругом виноват. Ну, очень пирожков захотелось. Они тут копеечные, а так пахнут… Водка? Да ты что, милая! Хочешь, дыхну?

Проводница смерила пассажира суровым взглядом, потянула носом, и, на всякий случай погрозила длинным костлявым пальцем.

– Четыре часа, – сказала она. – Ох, бедовый ты мужик! Ссажу на следующей, так и знай!

– Как договаривались, – Алексей кивнул. – Мне ж только своих нагнать, я тут в уголке посижу.

Проводница снова потянула носом, но, не учуяв ничего подозрительного, хмыкнула, и вышла из тамбура, с грохотом захлопнув за собой дверь.

С лица Кобылина сошла виноватая ухмылка – медленно соскользнула, словно ненужная теперь маска. Выпрямившись, он прислонился к железной стене, уставился в окно на скользящие мимо дома с разноцветными крышами и застыл. Как памятник, как мраморное изваяние. Бесстрастный, безучастный, и почти безжизненный. Маленький винтик в огромном механизме, постепенно утрачивающий последние связи с человеческим существом, которым он когда-то являлся. Но отчаянно сопротивлявшийся этому процессу.

Отвернувшись от окна, Кобылин уставился на стену тамбура, выкрашенную серой краской, а потом устало прикрыл глаза. Ему предстоял длинный путь – тяжелый, невозможный, невероятный. Последнее задание, которое было непосильным даже для него. Особенно для него.

Но все-таки, он должен попытаться вернуться.

Домой.

* * *

На подземной стоянке было темно, и машины, выстроившиеся длинными рядами, тонули в полутьме. Пара ярких ламп над въездом служили своеобразными маяками, напоминая водителям, где здесь выход. Их призрачно-белый неровный свет растекался по силуэтам авто, отражаясь от блестящих, словно мокрых, бортов. Одинаково обтекаемые, гладкие, скользкие даже на вид, они напоминали рыб, выглянувших на свет из глубокого омута.

У бетонной колоны, высившейся в центре парковки, между двух машин, оставалось свободное место. Его заняли две фигуры – одна приземистая, широкая в плечах, напоминающая борца. Вторая, стоявшая рядом – высокая, хрупкая, тонкая, женственная.

Тишину стоянки разорвал хриплый рев мотора. Вдалеке вспыхнули ослепительные лучи, на мгновение затмив свет фонарей, и через секунду вынырнувшая из проезда машина скользнула между рядами, рассекая тьму светом фар, нарезая ее широкими пластами, словно жирное черное масло.

Машина – серый приземистый седан – остановилась у свободного места на стоянке. Двигатель выключился, но фары по-прежнему пылали белым огнем, вырезав из темноты ярко освещенный круг. Лязгнула дверца и на бетон выбрался человек. Высокий, худощавый, с редкой бородкой. В узкой кожаной курке, из-под которой выглядывала светлая водолазка, в джинсах и кроссовках, он походил на столичного модника, решившего вспомнить молодость. Щурясь, человек сделал крохотный шаг прочь от авто. Ему навстречу, из темноты, выдвинулись два призрачных силуэта.

Гриша, облаченный в дорогой черный костюм и голубую рубашку, первым вынырнул в круг света. Густая борода была коротко подстрижена, а пышные кудри на голове тщательно расчесаны. Григорий сделал еще один шаг, навстречу гостю, вытянул вперед мощную ладонь, походящую на лопату. Визитер смерил Бороду мрачным взглядом и руки не принял. Лишь перевел взгляд на девицу, бесшумно появившуюся рядом с Гришей. Высокая, худая, с плечами пловца, она мрачно смотрела на визитера темными, глубоко запавшими глазами. Черные прямые волосы, отросшие почти до плеч, были ровно обрезаны. Куртка из тонкой мягкой кожи, была на размер больше, чем нужно, и почти не скрывала кобуры подмышкой. Черная водолазка, черные джинсы, черные матовые кроссовки – худая девица была почти незаметна в темноте. Ее белое худое лицо с торчащими скулами и блестящими глазами казалось мазком кисти на картине художника.

– Мы слушаем, – тихо сказал визитер, отводя взгляд от девушки. – Ты хотел нас видеть, Гриша. Мы тут.

Борода скрестил руки на груди, смерил собеседника тяжелым взглядом.

– Ладно, – веско произнес он. – Думаю, вы уже обсудили мое предложение и усмотрели в нем кое-что интересное для себя. Иначе бы вообще не пришли. Так что, Рустам, скажешь мне, что вас заинтересовало, или поиграем в мафиозные переговоры?

– Хочешь напрямую? – осведомился худощавый собеседник. – Согласен. Давай быстро и просто. Итак – чего ты на самом деле хочешь, Григорий? Весь это треп, который ты уже полгода рассылаешь по электронной почте всем подряд, не стоит и гроша. Давай, бородатый, уложись в пару слов, здесь и сейчас.

– Запросто, – хмыкнул Гриша. – Я предлагаю вам присоединиться ко мне. Я знаю, что после распада Ордена часть региональных наблюдателей отказались принять власть нового совета. Вы собрались вокруг Марисабель, бывшего куратора западного направления, и осели в столице. За последние шесть месяцев число сторонников нашей красавицы выросло до двух десятков бывших лучших умов Ордена. Сейчас вы прячетесь, пытаетесь сохранить независимость, но уверяю, это ненадолго. Они придут за вами. Тот самый Новый Орден, который вы пытаетесь игнорировать. Сейчас они заняты грызней и перераспределением должностей. Новый Совет подмял под себя все основные ресурсы старого Ордена – счета, связи, контакты, имущество, персонал. И превратил бывших наблюдателей в мелкую банду влияния, которой отдают приказы денежные мешки из семей Старого Света. Да, сейчас идет активная перестройка структуры и перераспределение самых больших активов. Но вскоре они потянутся и за более мелкими группами, надеясь вернуть их в сферу своего влияния. Они придут за вами. И припомнят вам то, что вы попытались соскочить с крючка. Вам нужна защита. Новая группа, которая будет прикрывать вас, и использовать ваши таланты по назначению.

– Очень интересно, – сухо отозвался Рустам. – Мы, конечно, не прячемся. Мы сохранили основную структуру и просто решили основать новое дело. Независимое подразделение, чисто коммерческую компанию, работающую по контракту с заинтересованными лицами. Бизнес, ничего личного.

– Информационные технологии, – хмыкнул Борода. – Большие данные, сбор и анализ информации, информационные войны, технологии влияние, поддельные новости и поддельная реальность. Вам всегда это хорошо удавалось. Но вы слишком оптимистичны. Новый Орден не будет размещать у вас заказы, не будет заключать с вами контракты. Они просто вас сожрут, разжуют, переварят и усвоят.

– Не надо демонизировать Новый Орден, – отозвался Рустам. – Это работа для нас. Очернить, обелить, придумать новые термины, наполнить старые другим значением. Гриша, не играй на чужом поле. Перемены давно назревали, Орден закостенел, превратился в ненужный придаток современного сообщества. То, что произошло, было логичным продолжением развития организации.

– Кровавым рейдерским захватом, – отрубил Григорий, хмуря брови. – Брось, Рустам. Ты сам знаешь, как это происходило. Орден сотню лет занимался тем, что пытался сохранить баланс в отношениях существ и человеческого общества. Наблюдал, делал выводы. Подкидывал заинтересованным лицам нужную информацию. Прятал концы, маскировал провалы, наводил глянец, не позволяя уродливому нутру монстров выглянуть на свет. Охотники в нужное время получали наводки на тех, кто не желал придерживаться правил. Трупы вывозились и уничтожались. Большинство организаций существ и даже многие Семьи делали отчисления в фонды Ордена, чтобы поддерживать существующий порядок. Мир оставался неизменным, соблюдалось равновесие, и все, более-менее дружно, ковыляли вперед.

– Это здесь, – резко возразил Рустам. – Ты прекрасно знаешь, что в Старом Свете все было иначе. Орден был инструментом противостояния Семей. Его руками велась борьба за власть. Информационные вбросы, заказы на силовые операции, устранение неугодных. Орден всегда был группой наемников, выполнявших поручения влиятельных кланов именно за те самые отчисления, которые ты упомянул. Восточная группа была слишком долго оторвана от основного тела Ордена по политическим причинам и, в конце концов, стала слишком самостоятельной.

– Независимой, – уточнил Гриша. – И это не понравилось Семьям Старого Света. Все так и началось. Сначала они привели в наш Совет своих людей, потом в дело пошли деньги, шантаж, убийства. Кто-то решил, что настала пора поменять политику Ордена и здесь, в наших краях. И вот – несколько подозрительных смертей, голосование, новые члены Совета, новые руководители…

– Но все пошло наперекосяк, – мрачно заметил Рустам. – Хотя сама идея была неплоха. Просто смена руководства, переподчинение Центральному Контону, обычное бюрократическое изменение в большой корпорации. Если бы все прошло гладко, никто бы ничего и не заметил.

– Заметили бы, – отозвался Григорий. – Но потом. Когда все бы рухнуло в ад, и началась бы война за власть. Собственно, все так и получилось, просто раньше, чем мы предполагали. Местные Семьи тоже слишком независимы от своих дальних родичей. И они не собираются наблюдать за тем, как у них под носом зреет еще один игрок, способный вмешиваться в их дела. Простые наблюдатели, какими были раньше члены Ордена, их устраивали больше.

– Многие поддерживают перемены, – осторожно возразил Рустам.

– Только те, кто надеются нагреть на этом руки, – отозвался Борода. – Пара крупных политических игроков, несколько банковских кланов, решивших добавить к своим капиталам вполне осязаемые рычаги влияния. Но силовики колеблются. Получилось слишком много шума.

– В основном из-за тебя, – недовольно произнес Рустам. – Твоя ссора с Павлом, новым координатором, расколола старую тусовку на части.

– О, нет, – хмыкнул Гриша. – Это дебильные действия жадного упыря, попытавшегося откусить кусок пирога лично для себя, привели к катастрофе. Новый Совет Ордена слишком зарвался. Жадность и торопливость. Как можно быстрее ухватить кусок пожирнее, поймать рыбку, пока вода еще мутна.

– И это тоже, – согласился Рустам. – Но эта история…

– Упырь из жадности чуть не угробил весь город, – сердито сопя, отозвался Борода. – Это просто чудо, что мы все уцелели. А, хватит об этом! Не будем о прошлом. Нам надо обсудить будущее. А оно просто. Новый Орден, подчиненный семьям Старого Света, постепенно набирает силы. И это уже не приют для Наблюдателей, а мелкая банда, занимающаяся шантажом и убийствами.

– Не мелкая, – возразил Рустам. – Теперь это часть крупного конгломерата. И довольно цивилизованного. Пройдет полгода, осядет пыль, и все станет чисто и гладко. Не так, как было раньше. Но так, как есть сейчас в Старом Свете.

– Осядет пыль? – переспросил Григорий и приподнял густую бровь. – То есть, вы, спецы по информации, даже не сделали прогноз?

– Сделали пару сотен, – отрезал Рустам. – Данные… часто меняются.

– Я тебе подкину самых свежих новостей, – отозвался Борода. – Новый Орден – лишь первая ласточка. Как только поднялась пыль, и водичка помутнела, сюда рванули все мелкие безземельные сынки больших Семей. Да и их старшие родичи, давно поделившие Старый Свет, потянули свои щупальца к нам. Пользуясь поднявшейся суматохой, они хотят отгрызть себе здесь новый кусок. Наши замшелые ребята, местные, давно друг с другом свыкшиеся, уже чувствуют, как под ними шатаются кресла и троны. Идет новая кровь. Город будут делить заново. И это только начало.

– Мы прогнозируем некоторые… перестановки, – осторожно отозвался Рустам. – Ты слишком сгущаешь краски.

– Сгущаю? – Борода хмыкнул. – В город прибыл представитель Сараевской Семьи. Формально – Князь Скадарский. С малой свитой. Тебе напомнить, чем славна эта Семья и кто на самом деле стоит за их спиной?

– Сараевские, – Рустам помрачнел. – Это, конечно, не Швейцарские Контоны, но тоже, знаешь, не Усть-Зажопинск.

– Ты думаешь, они на экскурсию приехали? – осведомился Борода. – Ты все еще не понимаешь. Это пробный шар. Из нас сделали дичь. Разрешили охоту. Для этого понадобилось только хорошенько расшатать равновесие политического влияния и убрать с дороги наш Орден, занимавшийся сохранением баланса. Будет война – все против всех. Война денег, война политиков, война и существ и людей. Каждый будет использовать те ресурсы, до которых дотянется. Разбитые витрины, перевернутые машины, горящие баррикады. Кровь людей и нелюдей в одной луже. Вот что скоро здесь будет. А не контракты на обеспечение информационной поддержки политической компании.

– Ерунда, – уверенно отрезал Рустам. – Хватит этой чуши ты…

За его спиной сухо загудел мотор, и черное стекло машины опустилось. Из него высунулась хрупкая рука в черной кожаной перчатке с кружевным тиснением и сделала резкий жест. Обернувшийся Рустам послушно сдвинулся в сторону.

В проеме открытого окна появилось женское лицо. Белое, изможденное, наполовину прикрытое огромными солнечными очками, выглядевшими довольно глупо в темноте стоянки. Косметику, покрывавшие морщинистые щеки и тусклые губы, скорее, пора было называть гримом.

– Марисабель, – протянул Гриша, шутливо отдавая честь. – Ваша информационная светлость.

– Хватит трепаться, – раздался хриплый голос, больше подошедший бы простуженному мужчине. – Карты на стол, жирдяй. Что ты собираешься делать? Ты сам, лично?

– Попытаюсь не допустить войны и вернуть все в равновесие, восстановить былые связи и силы, – спокойно отозвался Гриша.

– Да ну, – резко отозвалась пожилая дама, выдыхая клуб сизого сигарного дыма. – И как же это?

– Все пока только начинается, – отозвался Гриша. – Сейчас еще можно в одном месте надавить, а в другом поддержать – и все покатится в нужном нам направлении. Мне ли рассказывать тебе о методах Ордена?

– То есть, – подвела итог Марисабель, – ты, сукин сын, хочешь возродить Орден? В том виде, в каком он существовал до этого бардака?

– Что-то вроде того, – отозвался Гриша. – Кто-то должен заботиться о равновесии. Но не думаю, что это будет называться Орденом.

– А ты, само собой, будешь его новым главой?

– Почему бы нет, – Гриша пожал плечами. – К черту ложную скромность. Кто-то должен грести на этих галерах. А если хочешь, чтобы все было сделано как надо – сделай это сам.

– Ладно, – резко бросила дама. – Амбиции у тебя как у слона. А что есть в руках на самом деле? Кое-что я знаю, но давай, выкладывай. Удиви меня.

– Охотники, – отозвался Борода. – У меня есть охотники. Сумасшедшие и отборные убийцы, перед которыми пасуют самые опасные тролли и упыри.

– Десяток приличных рыл, – Марисабель хмыкнула. – Плюс два десятка колхозников с берданками. И полсотни сопляков, играющего раз в году в войнушку. И это твоя армия, сынок?

– Обеспечение, – уверенно произнес Гриша. – Оружие, амуниция, питание, доступ к старым региональным счетам, которые я перевел на себя. Связи в городе. Хорошие связи с хорошими людьми. И на меня уже работают несколько координаторов, оставшихся от Ордена. Прости, не могу назвать тебе имена.

– У меня самой этих связей! Все это просто…

Марисабель остановилась на полуслове, подалась вперед, вглядываясь в темноту. На соседней машине вдруг появился темный силуэт – небольшой столбик, словно маленькая собачка встала на задние лапы. За ней появился еще один такой столбик. Еще пара на соседней машине, десяток на бетонном полу, пяток вокруг худощавой девчонки. В темноте заблестели сотни крохотных глаз. Разом.

Марисабель зябко поежилась и отодвинулась вглубь салона.

– Ладно, – сказала она. – Подземники. Дно города. Глаза и уши. Неплохо, толстячок. Возможны варианты. Но все равно, слабовато.

– А что тебе надо? – устало спросил Борода. – Что тебя впечатлит?

– Диски, – хищно выдохнула Марисабель. – Жесткие диски серверов из подвала Министерства, те самые, которые уволок твой безумный дружок, прежде чем перекинуться в какие-то иные выси бытия.

– Диски, – спокойно произнес Борода. – Диски, на которых хранятся данные, которые полвека собирала государственная машина. Полагаю, речь не о справочнике существ, и не о рецептах травяного чая.

– Ты прекрасно знаешь, что там было, – выдохнула Марисабель. – И почему этот идиот Павлик так к ним рвался. Компромат на все местные семьи. Кто с кем, почему и сколько это стоило. Кто откуда вышел, у кого какие грешки случились лет сорок назад. Фотографии. Аудиозаписи. Показания свидетелей. Бухгалтерия… Гриша, бухгалтерия! Вот это бомба. Это тебе не мальчишки с берданками, бегающие по темным улицам! Вот это оружие, которое может изменить мир.

– Дисков у меня нет, – признался Борода. – Но есть вероятность, что скоро будут. В конце концов, я единственный, как ты выразилась, дружок того, кто их уволок.

– Вот будут у тебя, тогда и позвони, – отрезала Марисабель. – За таким куском я к тебе сама на коленях приползу. А пока, Гриша – чао.

Затемненное стекло поднялось, скрыв белое лицо. Рустам, нервно поглядывающий на крыс, окруживших его машину, в мгновенье ока очутился за рулем, завел движок и рванул с места. Серый автомобиль коротко рыкнул мотором, пролетел по парковке и скрылся за поворотом, ведущим к выезду. Все произошло за несколько секунд – Борода даже рта не успел открыть. Только головой покачал.

– Ладно, – наконец, протянул он. – Вот и поговорили. Лен, ты это…

Девушка шагнула вперед, вскинула руку, привлекая внимание подземников, походивших на огромных крыс.

– Треш, – позвала она. – Отбой. Расходимся.

Темные столбики бесшумно растворились в темноте – словно их тут никогда и не было. Борода снова покачал головой и нахмурился. Сунул руки в карманы пиджака и медленно, вперевалку, зашагал в темноту – к припаркованной машине. Лена двинулась следом, и через пару шагов нагнала казавшегося неуклюжим толстяка.

– Почти год прошел, – пробормотал он, глядя перед собой. – Знаешь, Лен, порой мне так не хватает Лехи… Прям такая тоска изнутри берет. А потом думаешь – вот гад, столько дел наворотил. Сам сбежал, опять к какой-то великой цели, к сияющему недостижимому граду на холме. А нам тут дерьмо разгребать. Так бы и придушил мерзавца.

– Та же фигня, – отозвалась Лена. – Говорят, Гриш, это и называется любовью.

Григорий на подколку не повелся, медленно поднял взгляд на улыбающуюся охотницу, печально покачал головой.

– Не, – сказал он. – У тебя так не получается. Он такое на полном серьезе мог отмочить. Даже не задумываясь.

– Ну, извини, – резко отозвалась она. – Мы люди мелкие, обычные, не аватары какие-то там.

– Не обижайся, – Григорий улыбнулся и взял ее под локоть. – Это я так. От печали. С меня мороженка. Поехали за мороженкой, а? Давай, давай, садись, Лен. Давно я девчонок мороженым не угощал. Лет сто.

Охотница села в маленькую серую машину Дэу. Борода втиснулся на водительское сиденье, захлопнул за собой дверь, тронулся с места.

За отъезжающей машиной из темноты следила сотня крысиных глаз. Они были готовы ждать. Они тоже знали – это лишь начало.

* * *

Пройдя сквозь рамку безопасности в зоне прилета, он быстрым и уверенным шагом двинулся к выходу из аэропорта. Пассажиры толпились у табло, брели с тяжелыми чемоданами к стойкам регистрации, занимали очередь к упаковщикам клади. Это маленькое людское море непрестанно шевелилось и плескалось, бессистемно, хаотично. Но человеку это не мешало, – он шел по прямой, к огромным стеклянным вращающимся дверям. Пружинисто, целеустремленно, не глядя по сторонам. И ни разу ни с кем не столкнулся.

Человек был чуть выше среднего роста, собранный, чуть округлый. В спортивном костюме он бы сошел за борца или тяжелоатлета, но сейчас на нем был темно зеленый, почти черный, деловой костюм. Белая рубашка, галстук, на ногах блестящие туфли с тонкими шнурками. В левой руке – небольшой черный дипломат, в котором могли поместиться разве что пара папок с документами. Мощный подбородок, чуть выдававшийся вперед, был гладко выбрит, узкие губы сжаты, глубоко посаженные глаза смотрели твердо и уверенно. Светлые, почти соломенные волосы зачесаны назад и тщательно уложены. На левом запястье тускло блестят большие часы.

Не спортсмен – скорее бизнесмен, возвращающийся из деловой командировки. Очень уверенный в себе, проводящий в спортзале не меньше времени, чем в офисе, считающий потребляемые калории, и ценящий свое время на вес золота.

У самых дверей ему навстречу двинулись сразу несколько таксистов, дежуривших у входа. Человек не замедлил шага – наоборот, ускорился. Первый водитель вовремя отшатнулся и человек с дипломатом нырнул в открывшийся проход. В мгновенье ока он оставил за спиной таксистов, – тут же переключившихся на следующую жертву, – и очутился на улице.

Сделав пару шагов по асфальту, он ловко обогнул багажную тележку, невесть откуда возникшую на пути, миновал семейную пару с рыдающими детьми, проскочил между двумя зазевавшимися носильщиками и вышел к бортику. Быстрым шагом двинулся вдоль него, не обращая внимания на окружающих, спустился вниз, по наклонной дорожке. По пешеходному переходу перешел на другую сторону дороги – прямо перед носом желтого Логана, – пересек разделительную полосу и остановился. Медленно развернулся, вскинул руку и взглянул на часы.

Тот час, словно по сигналу, прямо перед ним остановился черный Ауди, вынырнувший из потока сигналящих машин. Человек с дипломатом открыл заднюю дверцу, опустился на сиденье. Машина тронулась с места ровно в ту секунду, когда закрывшаяся дверца щелкнула замком.

Человек положил дипломат на колени и уставился прямо перед собой – на спинку водительского сиденья. Водитель, не сказавший ни слова, даже не обернулся. Пассажир тоже промолчал.

Всю дорогу он так и просидел – равнодушно уставившись в кожаную поверхность сиденья перед собой. Он ни разу не повернул головы, сидел молча, лишь ровно и бесшумно дышал, как механизм перешедший в режим ожидания. Все два часа, которые черный Ауди потратил на дорогу из аэропорта в центр, в салоне царила тишина.

Лишь когда машина, поблуждав в лабиринте узких улочек, подъехала к входу в небольшой отель, расположившийся в самом центре города, в неожиданно тихом месте за спиной у здания МИДа, человек с дипломатом оторвал взгляд от сиденья. Он быстро глянул в окно, осмотрел огромное крыльцо с большим козырьком и сияющей неоном надписью, замер на секунду, словно фотографируя глазами окружающую местность, и снова замер.

Когда машина остановилась, человек быстро открыл дверь, пружинисто ступил на старый асфальт, обогнул Ауди и двинулся к широким ступеням крыльца. Автомобиль тронулся с места, едва закрылась дверца – вся высадка пассажира заняла не больше пары секунд. К тому времени, как он подошел к стеклянным дверям, Ауди уже скрылась из вида.

Войдя в неожиданно огромное фойе, блестящее хромом и стеклом, гость, проигнорировав распорядителя с бейджиком, двинулся сразу к лифтам. Его уже ждали – высокий седой старик, в черном костюме, чем-то напоминавший хищную птицу. Человек с дипломатом подошел ближе и стал рядом со стариком. Они не обменялись даже взглядом – просто молча дождались лифта. Первым в него вошел встречающий, потом гость. Когда кабина подняла их на третий этаж, старик вышел первым и двинулся по длинному пустому коридору, мягко ступая по узорчатой дорожке. Он даже не оглянулся проверить – следует ли за ним посетитель. А он следовал – мягко двигался следом, бесшумно и аккуратно ступая за провожатым.

У двери из темного дерева, не отмеченной никаким номером, старик остановился, аккуратно распахнул дверь и придержал ее перед гостем, вошедшим в номер.

Комната напоминала зал для приемов. Большое окно, в центре стол с цветочными вазами, у него два кресла, у стен пара кожаных диванов. Тускло-бардовые обои, напоминающие дорогой бархат, строгий, без рисунка, паркет. В стенах белые двери, ведущие в соседние комнаты. Не номер, а приемная.

Человек в черном костюме, повинуясь жесту провожатого, прошел в комнату, уселся на один из диванов, положил дипломат себе на колени и застыл, привычно глядя прямо перед собой. Старик взглянул на часы, прикрыл дверь в коридор и остался стоять у нее, словно караульный.

В тот же миг белая дверь в правой стене распахнулась, и в зал уверенным шагом ступил высокий человек. Он был уже немолод, в черных кудрях виднелись нитки седины, но двигался он быстро и уверенно. Высокий, худой, одет в бежевый костюм с белой рубашкой. Галстука нет – расстегнутый воротник открывал морщинистую шею с тонким шрамом поперек горла. Длинный хищный нос выдавался вперед, под кустистыми черными бровями сидели глубоко запавшие темные глаза, а впалые щеки были чисто выбриты – до синевы.

Увидев гостя, хозяин апартаментов двинулся прямо к нему, широким размашистым шагом. На бесцветных старческих губах появился едва заметный намек на улыбку.

– Йован! – мягко произнес хозяин, когда гость поднялся с дивана и вытянулся в струнку. – Рад тебя видеть. Как все прошло?

– Все прошло превосходно, – кратко отозвался гость и склонил голову в легком поклоне. – Пан Новак, Ваша Светлость…

– Пустяки, – хозяин взмахнул длинной рукой, отметая титулы. – Мы снова в деле, Йован, оставим формальности. Ты привез мой заказ?

Человек в темном костюме без всяких эмоций поставил дипломат, который все еще сжимал в руке, прямо на кожаный диван. Потом повернулся, поднял левую руку, снял с запястья большие хромированные часы и с легким поклоном протянул их хозяину.

Пан Радован Новак, князь Скадарский, легко выхватил часы из руки гостя, повертел в длинных сухих пальцах, согнул браслет чуть ли не пополам. С легким щелчком часы выскочили из креплений. Князь перевернул часы, провел пальцем по тыльной стороне, подцепил ногтем незаметный выступ, дернул и в подставленную ладонь упал металлический жетон размером с крупную монету. На блестящей поверхности виднелись черные насечки, словно сотни крохотных букв шли по спирали от краев к самому центру, к блестящей крохотной пуговке, едва заметно выступавшей над поверхностью.

Князь небрежно сунул часы и браслет в карман пиджака, вытянул руку со странным жетоном перед собой и сильно сжал в кулаке, шепча что-то себе под нос на языке, который не звучал в этих краях несколько столетий. Когда длинные бледные пальцы разжались, оказалось, что жетон острыми краями проткнул старческую кожу и несколько капель крови запятнали блестящую поверхность. Пан Новак быстро провел над ладонью свободной рукой и снова сжал кулак. Когда он раскрыл его, пятна крови исчезли, но выступ в центре жетона налился темно-багровым цветом, напоминавшим подсыхающую кровь.

– Вот и славно, – мягко сказал князь, опуская жетон в нагрудный карман. – Лукас!

Старик, стоявший у дверей, сделал шаг вперед.

– Позаботься о Йоване, – велел хозяин, – устрой его как обычно.

Окинув взглядом застывшего гостя, не проявившего за время ритуала ни единой эмоции, Скадарский улыбнулся уголком рта.

– Остается только ждать, Йован, – мягко сказал он. – Эта вещь скроет тебя, отвлечет на себя внимание. То, чему не место в этом мире, будет притягивать цель как магнит. И ты сможешь выполнить свое поручение. Якоб позже проинструктирует тебя. А теперь – отдыхай. И знай, я рад, что мы снова работаем вместе.

Развернувшись, князь быстрым шагом удалился в соседнюю комнату и скрылся за белой дверью. Пожилой камердинер, Лукас, повел рукой, приглашая гостя следовать за собой, и Йован повернулся. Он взял с дивана черный дипломат и послушно зашагал следом за провожатым обратно в коридор.

Всю короткую встречу Йован оставался бесстрастным, словно мраморная статуя. И лишь сейчас, когда он переступал порог гостиничного номера, его глаза чуть прикрылись, словно от предвкушения удовольствия.

Те, кто встречал его раньше, сказали бы, что это целая буря эмоций. И постарались бы очутиться от него как можно дальше.

* * *

В тамбуре поезда было темно и душно. Дождь хлестал по окну, оставляя на грязном стекле косые следы, напоминавшие прозрачные вены. Грохотали колеса, сталью лязгали сцепки, и металлический оркестр заглушал громовые раскаты грозы ярившейся за окном.

Кобылин стоял у окна. Его усталое лицо можно было назвать изможденным – глаза глубоко запали, скулы торчат, на щеках нездоровый румянец. Он походил на сильно похудевшего гимнаста – спортивного телосложения, жилистый, но словно усохший после тяжелой болезни. Даже походная куртка казалось, была на два размера больше, чем нужно.

Он стоял, прижавшись лбом к грязному стеклу, и неотрывно смотрел на стену из леса, почти скрытую в серой пелене ливня. По окну бежали прозрачные ручьи дождевой воды, собираясь из одиноких капель в мощные потоки. Словно отражение, на щеках уставшего человека с остекленевшим взглядом, виднелись едва заметные влажные дорожки слез.

Внезапно Алексей дрогнул, его глаза ожили, зашарили по мокрым деревьям, пытаясь рассмотреть то, что оставалось невидимым для других. Охотник подался вперед, вжался грудью в дверь, вцепился скрюченными пальцами в поручни, не отрывая взгляда от одной точки, лежавшей далеко за лесом. Потом повернулся всем телом, следуя за невидимой целью, как стрелка компаса за магнитом. Он поворачивался до тех пор, пока не уткнулся лицом в железную стену тамбура. Лишь тогда, разжав сведенные судорогой пальцы, вскинул правую руку, уперся ей в стену и медленно оттолкнулся от крашеного серой краской металла.

Невидимая сила отпустила его тело. Обмякнув от облегчения, Кобылин шлепнулся спиной о противоположную стенку, сполз по ней и уселся прямо на грязный пол. Обхватив ноги руками, он поднял к потолку уставшее лицо.

– Где ты? – хрипло спросил он. – Где? Нам нужно поговорить. Нужно пообщаться. Ты была права. Я… больше не могу так. Не могу.

Не дождавшись ответа, Кобылин уткнулся лицом в колени и глухо застонал, как раненный зверь. Силы действительно были на исходе. Он чувствовал, как теряет себя. Почти год в дороге, почти год непрерывной охоты и убийств. Он убивал сотни раз. Он умирал сотни раз. И все равно возвращался обратно, чтобы закончить свою работу – как заводной солдатик, которого достают из коробки, чтобы продолжить бесконечную игру.

Сначала это была просто охота. Еще одна. Но потом, когда он умер первый раз, захлебнувшись в Тихом океане неподалеку от Владивостока, все изменилось. Он шагнул за грань, что-то толкнуло его обратно, он вернулся. Но не весь. Какая-то его часть осталась там, в пустоте, о которой у Кобылина не сохранилось никаких воспоминаний. Его хозяйка, а может работодатель, которую он привык называть Смертью, тогда снизошла до него, явившись забрать сущность проклятого кальмара, скрывавшегося недалеко от берега. Она сразу сказала, что лучше не сопротивляться. Нужно просто полностью отдаться во власть той силы, что влечет охотника по всем городам и весям. Потерять себя. Уснуть. Раствориться в ней, перестать быть собой. Перестать быть Кобылиным.

Алексей не послушался. Он не собирался сдаваться, хотя знал – все этим и кончится. Он просто перестанет быть – как личность, как разумный человек. Останется лишь бессмертная оболочка, сосуд, инструмент для воплощения закона. Перчатка, натянутая на невидимую и всемогущую руку. Да, он знал. Но хотел сохранить хотя бы часть своего «я», остаться прежним охотником, пусть и взятым на поводок, как агрессивная псина.

Он держался, сколько мог. Но каждая смерть отнимала у него частичку личности, и Кобылин видел, что движется по наклонной к закономерному итогу своего странного контракта. Скоро он станет одним из тех, за кем охотился все последние годы. Странным существом, монстром, пусть и со знаком плюс. Хотя… Насчет знака, это еще бабушка надвое сказала. Пока он мог хоть как-то контролировать себя и свои задания, он был уверен, что этот знак – плюс. Но если он перестанет управлять собой, то…

За последний месяц он трижды терял сознание, а когда приходил в себя, то понимал, что находится довольно далеко от того места, где «уснул». Обычно, в этот момент он просто шел к очередной цели. Это пока не стало серьезной проблемой, но Кобылин знал, что однажды очнется стоя над трупом очередной твари и не сможет вспомнить – что он делал и как. И хорошо, если под ногами будет валяться упокоенный монстр, а не случайный прохожий или свидетель. Или простой патрульный, решивший проверить документы у подозрительного оборванца. Алексей знал, что в этот момент его телом управлял кто-то другой. Кто-то из глубин тьмы, которую он чувствовал за своими плечами. А самым страшным было то, что Кобылин не знал – кто именно. Тех, кто скрывались в темноте за его плечами, были сотни. Тысячи. Легионы.

Незадолго до первого провала в памяти, Смерть в очередной раз явилась ему лично, призывая не сопротивляться и покориться неизбежному. Слиться с ней. Добровольно стать одним из ее обликов. Кобылин не согласился. И тогда Смерть перестала приходить. Все осталось по-прежнему: его тянуло к новым жертвам, чем-то помешавшим вселенской гармонии жизни и смерти, он умирал и возвращался. Но Алексей лишился последней радости, что оставалась у него – общения с кем-то другим. Пусть даже и со Смертью. Теперь он остался в полном одиночестве, наедине со своими мыслями и выжигающим изнутри отчаяньем. Он знал, что скоро не сможет сопротивляться. И вскоре перестанет быть собой и просто – быть.

Именно тогда он и решил, что пора вернуться. Туда, где он был человеком. Туда, где все началось, туда, где все должно было закончиться. Это было правильным. Логичным. Если этому суждено случиться, пусть это случиться там. Быть может, напоследок, он успеет увидеть тех, чьи имена начинали растворяться в его памяти. Две девчонки. Толстяк. Оборотень. Крыса.

Линда.

От этого имени нутро Кобылина обжигало огнем. Краткая встреча с ведьмой оставила в его душе незаживающий шрам, наполненный раскаленными углями. Почему именно она – он и сам не знал. Случайная знакомая, всего одна ночь. Ладно, две. Один совместный бой. Он вытащил ее из неприятностей, она вернулась поддержать его в бою. Это все. Никаких цветов, шампанского, ласковых прозвищ, конфет и романтичных рассветов. Все просто, по-деловому, для равной выгоды сторон. И все же имя – обжигает. Алексей понимал, что шансы встретить ведьму в столице – минимальны. И все же, именно это имя он цедил сквозь зубы, когда пытался прийти в себя после очередного затмения. И это помогало. Он твердил его, словно заклинание, повторял про себя, потому что только это слово в последнее время вызывало в его душе хоть какой-то отклик.

Он постарался вернуться. Собирая остатки воли в кулак, обжигая себя изнутри именем ведьмы, Кобылин отворачивался от мелких заданий. Он повернул обратно, в сторону дома. Час на попутке. Два – пешком. Сутки – на поезде в нужном направлении. Когда тяга становилась нестерпимой, он ломался – выходил на очередную охоту, до крови прокусывая тотчас заживавшие губы. Делал свое дело и возвращался к намеченному курсу, с боем отвоевывая каждый километр обратно пути. И у него получалось.

Иногда он впадал в отчаянье и забивался в какую-нибудь дыру. Что он делает? Это никому не надо. Ни ему самому, ни его друзьям, которые, видимо, давно похоронили его. Его усилия – лишь капля в море, бессмысленное барахтанье в черном страшном прибое. Уехавшей Линде он тоже не нужен. И даже самому себе. Не проще ли махнуть рукой на все это? Зачем эти страдания, мучения, метания. Закрыть глаза. Прекратить все это. Просто расслабиться, откинуться на спинку кресла, улыбнуться напоследок и просто раствориться в бесконечной пустоте.

На помощь приходили воспоминания и тогда Алексей криво улыбался. Нет, сдаваться он не собирался. Чисто из упрямства. Назло врагам. На-ка выкуси! Врешь, не возьмешь. Если ему и суждено сгинуть в бесконечной пустоте, это произойдет на его условиях. В бою. Он выпрямится во весь рост и пойдет вперед под градом, снегом, метеоритным дождем. Самый упрямый из охотников, немного сумасшедший, нашедший себя и свое место в жизни – пусть и поздно, но зато со стопроцентным попаданием. И он не собирался отступать, не сделав последний выстрел.

Улыбнувшись, Кобылин вскинул голову, оскалился в грязный потолок тамбура и погрозил ему кулаком.

– Когда-нибудь, – буркнул он. – Но не сегодня.

Опустив руку, он взглянул в сторону двери между вагонами. Среди привычного лязга и грохота вагонов ему послышался посторонний звук. Фальшивая нота, выбивающаяся из привычной мелодии.

Подобравшись, Кобылин сжался в комок, приготовившись прыгнуть с места, если потребуется. Его лицо разгладилось, стало спокойным и расслабленным, словно охотник прислушивался к чему-то скрытому глубоко внутри.

Дверь, ведущая в соседний вагон, с лязгом распахнулась, и в тамбур ввалился толстяк. В темно-синей форме, с шевроном на рукаве и обязательным жетоном на нагрудном кармане. В широкой фуражке с красным околышком.

Транспортная полиция – оценил Кобылин, наблюдая за тем, как следом за толстяком из двери вывалился тощий чернявый коротышка – в такой же форме, но в кепке с козырьком вместо фуражки.

– Так, – грозно протянул толстяк, нависая над Кобылиным. – Это что у нас такое?

В тамбуре было шумно, ему приходилось почти кричать, но Алексей видел по складкам на шее и по спокойным глазам – конфликтовать полицейский не собирался. Настроение у него хорошее, хоть и подпорчено тем, что пришлось отправиться в путь по вагонам, для галочки выполняя обход.

– Пассажир! – бодро отрапортовал Кобылин, вскидывая небритое лицо и выдавая улыбку до ушей. – Турист!

– Турист? – чернявый напарник подошел ближе. – А документы у туриста есть?

– Конечно! – крикнул в ответ Кобылин, улыбаясь светло и радостно, как весеннее солнышко. – Вот паспорт. А билета нет, сразу сознаюсь, виноват! Нету билетов, вот ей богу, в кассе нет. А мне своих надо догнать, в Речинске ждут, отстаю я, вот на следующей сойду и сразу к своим!

Толстяк в фуражке принял из рук Кобылина паспорт в весьма потертой кожаной обложке. Помятый, замызганный, – как и полагается паспорту путешественника. Раскрыл его, медленно расправил страницу.

– Москва? – удивился он. – И чо ты тут делаешь, турист?

– Слет у нас, – бодро отозвался Кобылин и его память услужливо подсунула события последних дней, раскрыв дневник воспоминаний на нужной странице. – Верней, у местных слет песенников, в Листовке! А я с ребятами завернул по старой памяти…

Чернявый, присматривавшийся к рюкзаку Кобылина, глянул на напарника. Тот задумчиво рассматривал улыбавшегося охотника. Коротышка ткнул шнурованным ботинком рюкзак.

– А там что? – спросил он. – Наркотики, оружие…

– Рыба, – довольным тоном объявил Кобылин и принялся расшнуровывать ворот рюкзака. – Ребята у вас тут рыба офигенная, не мог удержаться.

На свет появилась огромная гроздь воблы, заранее припасенная охотником. Пахнуло так, что коротышка в кепке попятился.

– Хотите рыбки? – радостно осведомился Кобылин. – Угощаю! А то рыбы полно, а запить нечем…

– Нечем, – повторил толстяк, автоматически принюхиваясь. – А пиво?

– Нету пива, – печально отозвался Кобылин. – Нету денег – нету пива. Деньги у корешей. И гитара… О! Ребята, у вас гитары нет? Может, видели в соседнем вагоне у кого-то? Я новую песню придумал, надо срочно наиграть, пока не забыл. Хотите спою?

– Нет, – резко отозвался толстяк. – Никаких песен. Хватит. И это. Нарушаете, значит, гражданин.

– Я же не со зла, – умоляюще протянул Кобылин, прижимая руку к груди. – Мужики, мне б только до следующей станции добраться. Места тут сами знаете, какие, с транспортом не очень.

Толстяк многозначительно шмыгнул носом, глянул в раскрытый паспорт, потом на Кобылина. Потом показал паспорт напарнику.

– Гля, – сказал он. – Похож? Мутная фотка. Тут нормальный, а этот на узбека похож.

– Не похож, – уверенно отозвался чернявый. – Точно не узбек. У меня дед узбек, я знаю.

– Узбек? – поразился толстяк. – Ты же говорил – грузин. Когда мы чачу пили!

– Один узбек, другой грузин, – тотчас подтвердил коротышка. – Стопудов.

– А ты тогда кто?

– А я хохол.

– Ты не хохол, а писдабол, – возмутился толстяк. – Врешь, как дышишь! Давай, двигай жопой, пока эти уроды не разнесли ресторан!

Вспомнив о Кобылине, толстяк повернулся к нему, протянул паспорт. Глядя в лицо улыбающемуся охотнику, полицейский сердито засопел, замялся. Потом погрозил толстым пальцем, похожим на сардельку.

– На следующей, – сказал он. – Чтоб когда обратно пойдем тут и духу… Этого рыбьего тут не было.

– Все так и сделаю, – совершенно искренне пообещал Кобылин, пряча потертый паспорт в карман. – И рыбу заберу.

Дверь, ведущая в вагон, распахнулась и в тамбур заглянула проводница. Увидев полицию, всплеснула руками. Толстяк тут же ухватил напарника за рукав и потянул за собой. Чудом протиснувшись мимо проводницы, оба в мгновение ока скрылись в вагоне. Та задержалась, округлила глаза, грозно глянула на охотника и погрозила ему хрупким кулаком. Кобылин широко улыбнулся в ответ и показал ей большой палец. Мол, все отлично. Проводница недоверчиво покачала головой, скрылась в вагоне и захлопнула за собой дверь.

Кобылин медленно засунул связку соленой рыбы в мешок. Подтянул его поближе к себе, обнял колени руками. Улыбка сползла с его лица, веселые морщинки вокруг глаз разгладились. Нос вытянулся, заострился, глаза потухли, превратившись в безжизненные куски мутного стекла. С равнодушным видом Алексей уставился на стену тамбура. Потом поднял руку к груди, расстегнул ворот. Сжал кулак, стиснул зубы.

– Линда, – выдохнул он и словно проснулся.

Рывком поднялся на ноги, приник к стеклу и острым взглядом окинул лес, проносившийся за окном. На следующей? Сойдет. Следом должен идти скорый. Как-нибудь договоримся.

На его белых сухих губах появилась кривая ухмылка, больше напоминавшая оскал. Еще поборемся. Потрепыхаемся немножко, пока есть силы – из чистого упрямства. Да, когда-нибудь силы кончатся. Когда-нибудь.

Но не сегодня.

* * *

Григорий, сосредоточенно сопя, потыкал фломастером в лист бумаги, лежавший перед ним на столе. Беспорядочное нагромождение крестиков, квадратиков, кружочков и стрелочек никак не хотело складываться в осмысленный узор. Борода прикусил колпачок, ткнул в один из квадратиков, прочертил тонкую стрелку к соседнему кружочку, откинулся на спинку кресла и придирчивым взглядом обозрел плоды своих трудов. Со вздохом скомкал лист, швырнул на пол и взял новый – из стопки лежавшей на краю столешницы. Задумался. Чертыхнулся, уронил фломастер на стол и поднялся со скрипнувшего офисного кресла.

Разминая широкой ладонью затекшую шею, Григорий окинул взглядом темный зал, служивший ему временным штабом. Низкий потолок, бетонный пол, отсыревшие стены. Пара письменных столов, пара пластиковых стульев, напоминающих об уличном кафе, лампочки под потолком, болтающиеся на тонких проводах. Небогато. Зато надежно. Бывший тир, скрытый в зарослях на задворках одного из городских НИИ был, конечно, не самым шикарным для проживания местом. Но территория закрыта, на въезде охрана, про самый отдаленный подвал давно забыли даже местные завхозы. Большое помещение под недостроенным крылом давно заброшено. И самым ценным в нем были вовсе не бетонные перекрытия и стены, способные выдержать пулеметную очередь. Самым ценным являлось наличие четырех независимых выходов – при малейшем намеке на тревогу отсюда можно испариться подобно легкой дымке. А можно и засесть в лабиринтах и отстреливаться до последнего патрона. Если тебе больше нечем заняться.

Сердито хмыкнув, Григорий обернулся и напоролся на суровый взгляд Лены, сидевшей за соседним столом с открытым ноутбуком.

– Что? – осведомился Гриша.

– Чего маешься? – спросила Лена, поднимая руки с клавиатуры. – Не сходится?

– Да вообще, – Борода махнул рукой. – Это не информация, а дерьмо. Переделываешь сто раз, а все не так. Слухи, догадки, сплетни. Мусор. Не хватает настоящих данных.

– Говорила тебе, возьми ноут, – сердито произнесла охотница, хрустя длинными пальцами. – Нечего бумагу переводить. И править удобно.

– Не, – замотал лохматой головой Борода. – Не то. Нет в нем души. Мне надо что-то в руках держать. Так думается лучше.

– Завтра закажу тебе гусиных перьев, – пообещала Лена. – И чернильницу.

Григорий махнул рукой, подошел к старому дивану у стены, сел на него, выжав из древних пружин протестующий стон.

– Не сходится, – повторил он, таращась в темноту зала словно филин. – Лен, ну не сходится. По всему выходит, что крупный игрок пришел в город. Но активных действий не предпринимает, как будто чего-то ждет. Этот чертов упырь Павел мечется по городу, собирая остатки Ордена под свое крыло. Это понятно. Он сколачивает свое отделение. От Питерского Совета остались ошметки, они заняты дое