Согласие. Мне было 14, а ему – намного больше

Размер шрифта: 13

Vanessa Springora

LE CONSENTEMENT

Пролог

Детские сказки – источник мудрости. Именно поэтому они доходят до нас сквозь века. Золушка должна покинуть бал до полуночи, Красная Шапочка – не поверить Волку и его обольстительным речам, Спящая красавица – не уколоть пальчик о неотвратимо манящее веретено, Белоснежка – убежать от егеря и ни за что не откусить такое красное, аппетитное, уготованное ей судьбой яблоко…

Так много предостережений, что юному человеку достаточно всего лишь неукоснительно им следовать.

Одной из моих первых книг был сборник сказок братьев Гримм. Он был зачитан мною до дыр, все швы под толстой картонной обложкой разошлись, и страницы рассыпались одна за другой. Оплакивая эту потерю, я была безутешна. В отличие от чудесных историй о бессмертных преданиях книги сами по себе оказались лишь бренными предметами, которым была уготована судьба рассыпаться в прах.

Еще не умея читать и писать, я мастерила их из всего, что попадалось мне под руку: газет, журналов, картона, скотча, бечевки. Чем прочнее, тем лучше. Сначала был предмет. Интерес к содержанию пришел позже.

Сегодня я смотрю на книги с недоверием. Между нами выросла стена из стекла. Я знаю, что они могут отравлять. Я знаю, какой ядовитый заряд они могут таить в себе.

Много лет я ходила по замкнутому кругу в своей клетке, мои сны были наполнены мыслями об убийстве и мести. Вплоть до того дня, когда я наконец ясно увидела очевидное решение: поймать охотника в его собственную ловушку, заточить его в книге.

I. Ребенок

Наша мудрость начинается там, где она заканчивается у автора. Мы хотели бы, чтобы он дал нам ответы, тогда как он может лишь возбудить в нас желания.
Марсель Пруст, О чтении

На заре моей жизни, будучи абсолютно неопытной, я называла себя В. и с высоты своих пяти лет ждала любви.

Отец для дочери – каменная стена. Мой был не более чем дуновением ветра. Воспоминания о нем сводятся не к его физическому присутствию в моей жизни, а скорее к аромату ветивера, наполнявшему ванную комнату ранним утром, разложенным тут и там мужским вещам, галстуку, часам, рубашке, зажигалке Dupont, к привычке держать сигарету между указательным и средним пальцами, достаточно далеко от фильтра, и неизменно ироничной манере говорить так, что я никогда не была уверена, шутит он или нет. Он рано уходил из дома и поздно возвращался. Это был очень занятой мужчина. К тому же очень элегантный. Сферы его профессиональных интересов менялись так стремительно, что я не успевала уловить их суть. Когда в школе меня спрашивали, кем работает отец, я не знала, что ответить. Но все всякого сомнения, он занимался чем-то очень важным, поскольку внешний мир привлекал его гораздо больше, чем домашнее хозяйство. По крайней мере, мне так казалось. Его костюмы были всегда безупречны.

Я родилась, когда моей маме было всего двадцать лет. Красивая блондинка с мягкими чертами лица, светло-голубыми глазами, стройной женственной фигурой и приятным тембром голоса. Я обожала ее безмерно, она была моим солнцем и счастьем.

Бабушка часто повторяла, что мои родители были идеальной парой, на том основании, что они обладали внешностью кинозвезд. Казалось, мы должны быть счастливы. Однако в моих воспоминаниях наша жизнь втроем в той квартире, где я испытала мимолетную иллюзию семейной гармонии, обернулась кошмаром.

По вечерам, спрятавшись под одеялом, я слушала, как отец кричит и обзывает маму «тварью» или «шлюхой», и совершенно не понимала почему. Для вспышки ревности ему было достаточно малейшего повода, детали, взгляда, «неловкого» слова. Они в любой момент могли начать сотрясать стены, бить посуду и хлопать дверьми. С маниакальной одержимостью он не выносил, когда предметы переставляли без его согласия. Однажды отец чуть не задушил мою мать, потому что она разлила бокал вина на скатерть, которую он ей подарил. Вскоре подобные сцены стали происходить все чаще. Этот раскручивающийся с безумной скоростью маховик никто уже был не в силах остановить. Отныне мои родители могли часами напролет осыпать друг друга самыми чудовищными оскорблениями. До поздней ночи, пока мама наконец не убегала в мою комнату, чтобы поплакать в тишине, прижавшись ко мне на узкой детской кроватке. В итоге она ложилась спать в пустую супружескую постель одна. Следующую ночь отец снова проводил на диване в гостиной.

В противостоянии таким неконтролируемым приступам гнева и капризам избалованного ребенка мама исчерпала все свои ресурсы. И не было никакого спасения от безумств этого мужчины, как принято говорить, со сложным характером. Их брак превратился в бесконечную войну, побоище, о причине которого все уже забыли. Вскоре конфликт был урегулирован в одностороннем порядке. На это потребовалось всего лишь несколько недель.

И все же эти двое, должно быть, когда-то любили друг друга. Их сексуальная жизнь, проходившая в глубинах бескрайнего коридора, за дверью спальни, была для меня неким темным пятном, где скрывалось чудовище: вездесущее (приступы ревности отца были тому ежедневным подтверждением), но совершенно мистическое (я не могу вспомнить ни единого объятия, поцелуя или малейшего проявления нежности между моими родителями).

Больше всего на свете, даже не осознавая этого, я хотела разгадать тайну, которая связывала двух людей за закрытой дверью спальни, что же там происходило между ними. Словно в детских сказках, где чудеса вдруг происходят в реальности, в моем воображении сексуальная жизнь представлялась чем-то вроде магического ритуала, от которого чудесным образом рождаются дети. Его проводят внезапно и непредсказуемо и зачастую совершенно необъяснимо как. Намеренная или случайная встреча с этой загадочной силой очень рано разожгла в ребенке, которым я была, настойчивое и пугающее любопытство.

Несчетное количество раз я появлялась в спальне родителей посреди ночи в слезах, стоя в дверном проеме, жалуясь то на живот, то на голову, повинуясь неосознанному желанию прервать их забавы и увидеть лежащими под натянутым до подбородка одеялом с глупым и подозрительно виноватым видом. А от предшествующей этому моменту картины их сплетенных тел не сохранилось ни малейшего следа. Она словно стерлась из моей памяти.

Однажды директриса вызвала родителей в школу[1]. Отец не пришел. Именно маме пришлось с волнением выслушивать рассказ о моем дневном образе жизни.

– Ваша дочь засыпает на ходу, видимо, она не спит по ночам. Я была вынуждена поставить ей раскладушку в глубине класса. Что происходит? Она рассказала мне об ожесточенных спорах, которые происходят между вами и ее отцом ночью. Кроме того, воспитательница заметила, что В. частенько проводит перемены в туалете для мальчиков. Я спросила В., что она там делает. На что она совершенно непринужденно ответила: «Помогаю Давиду писать прямо. Я придерживаю его писюн». Давиду совсем недавно сделали обрезание, и у него в некотором роде не очень получается… прицеливаться. Уверяю вас, что для пятилеток в подобных играх нет ничего ненормального. Я всего лишь хотела поставить вас в известность.

В один прекрасный день мама наконец решилась. Воспользовавшись моим отсутствием – я находилась в летнем лагере, и на это время она втайне запланировала наш переезд, – мама ушла от отца навсегда. Это было лето перед моим переходом на первый год обучения в начальной школе. По вечерам, сидя на краю кровати, вожатая читала мне письма, в которых мама описывала нашу новую квартиру, мою спальню, школу, район. Словом, уклад нашей новой жизни, которая начнется после моего возвращения в Париж. Из отдаленного уголка сельской местности, куда меня отправили, посреди криков детей, одичавших в отсутствие родителей, все это казалось мне чем-то абстрактным. У вожатой часто наворачивались слезы и дрожал голос, пока она читала мне вслух эти наигранно радостные материнские послания. Бывало, что после этого вечернего ритуала меня находили ночью в приступе лунатизма спускающейся по лестнице к выходу задом наперед.

* * *

Став свободной от домашнего тирана, наша жизнь совершила новый головокружительный виток. Теперь мы поселились под крышей. В перестроенных комнатах для прислуги. В моей с трудом можно было выпрямиться, зато повсюду было множество секретных закоулков.

Мне уже исполнилось шесть лет. Прилежная девочка, хорошая ученица, послушная и умная, немного меланхоличная, что часто бывает с детьми, родители которых в разводе. Я не ощущала в себе никакого внутреннего бунта и избегала любых сомнительных поступков. Идеальный солдатик. Моей основной задачей было приносить матери, которую я по-прежнему любила больше всего на свете, дневник с наивысшими баллами.

Иногда по вечерам она садилась играть на пианино Шопена и заканчивала уже посреди ночи. Бывало, мы с ней танцевали допоздна, врубив звук на полную катушку. Прибегали взбешенные соседи и кричали, что музыка слишком громкая, но мы не обращали на них никакого внимания. По выходным мама принимала ванну. Она была восхитительна с бокалом коктейля «Кир рояль» в одной руке, сигаретой JPS в другой, пепельницей, стоящей на бортике ванной, и ярко-красным маникюром, контрастирующим с ее молочной кожей и платиновыми волосами.

Уборка часто откладывалась на завтра.

Отец все устроил так, чтобы больше не выплачивать алименты. Порой дотянуть до конца месяца бывало довольно сложно. В нашем доме одна вечеринка сменяла другую, так же как и мамины мимолетные романы. Несмотря на это, оказалось, что она более одинока, чем я могла подумать. Однажды я спросила, какую роль в ее жизни играет один из ее любовников. Она ответила: «Я не стремлюсь навязывать его тебе или заменить им твоего отца». Она и я отныне слились в неразрывную пару. Ни один мужчина более не сможет вторгнуться в нашу близость.

В новой школе я стала неразлучна с девочкой Азьей. Вместе мы не только учились читать и писать, но и исследовали наш квартал. Очаровательное местечко, где на каждом углу были разбросаны веранды кафе. Но прежде всего мы обе обладали нетипичной степенью свободы. В отличие от большинства наших приятелей за нами никто не присматривал. Дома не было денег на нянь, даже на вечерних. Но этого и не требовалось. Матери полностью нам доверяли. Мы вели себя безукоризненно.

Когда мне еще не исполнилось семи лет, отец взял меня к себе на ночь. Событие исключительное, которое больше никогда не повторилось. Моя спальня, к слову, была переделана в кабинет сразу после того, как мы с матерью покинули квартиру.

Я спала на диване. И проснулась на рассвете в месте, в котором с тех пор начала чувствовать себя чужой. От нечего делать я подошла к полкам библиотеки. Все книги на них были скрупулезно классифицированы и расставлены в определенном порядке. Наугад вытащила две или три из них, аккуратно поставила на место, задержалась на миниатюрном издании Корана на арабском, поводила ладонью по его изящной обложке из красного тисненого сафьяна, пытаясь разгадать эти непостижимые символы на ней. Конечно, это была не игрушка, но вполне могла сойти за нее. А чем еще я могла себя развлечь в этом доме, где не было ни одной игрушки?

Спустя час отец проснулся и зашел в комнату. Первым делом он огляделся вокруг, остановил взгляд на библиотеке, внимательно осмотрел, обшарил каждую полку. Метался как безумный. Наконец с видом победителя и маниакальной точностью налогового инспектора изрек: «Ты трогала эту книгу, ту и вот эту!» Его оглушительный голос разносился эхом по комнате. Я не понимала, что плохого может случиться, если дотронуться до книги.

Больше всего пугало, что он заметил это. Каждую из трех книг. К счастью, я была слишком мала, чтобы достать до верхней полки библиотеки, на которую он особенно долго смотрел и перевел с нее взгляд, загадочно облегченно вздохнув.

А что бы он сказал накануне, если бы заметил, что, роясь в шкафу, я нос к носу столкнулась с голой женщиной из латекса в натуральную величину, с отверстиями в виде жуткого углубления и складки на месте рта и половых органов, насмешливой ухмылкой и тусклым, прикованным ко мне взглядом, зажатой между пылесосом и шваброй? Еще одна картина ада, вытесненная так же быстро, как захлопнулась дверца шкафа.

После занятий мы с Азьей частенько бродили по улицам, чтобы оттянуть момент нашего расставания. На развилке двух улиц, на небольшой площадке, обрамленной лестничным пролетом, подростки катались на роликах или скейтбордах, курили, сбившись в маленькие стайки. Каменные ступеньки лестницы стали нашим наблюдательным пунктом, откуда мы могли любоваться трюками в исполнении нескладных позеров мальчишек. Однажды в среду во второй половине дня мы явились туда с собственными роликами. Наш дебют выглядел очень нерешительно и неуклюже. Ребята немного поприкалывались над нами, но вскоре забыли. Опьяненные скоростью и страхом не затормозить вовремя, мы не думали ни о чем, кроме удовольствия от скольжения. Было еще не поздно, но уже по-зимнему стемнело. Мы собрались возвращаться домой и стояли с ботинками в руках, не успев пока снять ролики, с пылающими щеками, еще запыхавшиеся, но счастливые. Как вдруг навстречу выскочил мужчина, закутанный в большой плащ, встал перед нами как вкопанный и широким движением рук, сделавшим его похожим на альбатроса, резко распахнул полы одежды. Мы замерли в оцепенении от вида нелепо торчащего из ширинки эрегированного полового члена. То ли от испуга, то ли от приступа дикого хохота Азья резко отпрянула, я тоже, но в результате мы обе чуть не свернули шеи, потеряв равновесие на роликах, о которых благополучно забыли. Когда мы встали на ноги, этот тип уже испарился, словно призрак.

Отец мимолетно появлялся в нашей жизни еще несколько раз. По возвращении из какого-то путешествия на другой конец света он заскочил к маме, чтобы отметить мое восьмилетие, и привез мне самый неожиданный из подарков: раскладной фургон Барби, о котором мечтали все девчонки моего возраста. Преисполненная благодарности, я бросилась его обнимать, а потом битый час провела, распаковывая с аккуратностью коллекционера каждую детальку, любуясь его бананово-желтым кузовом и ярко-розовой мебелью. В нем было больше дюжины аксессуаров, откидывающаяся крыша, выдвижная кухня, шезлонг и двуспальная кровать…

Двуспальная? Беда! Моя любимая кукла одинока. Может, она, конечно, и вытянет свои длинные ноги на складном стуле, восклицая: «Ах, какой сегодня восхитительный солнечный день!» – но скука будет смертная. Что это за жизнь, если ты едешь отдыхать одна. Внезапно я вспомнила об особи мужского пола, сто лет валявшейся без дела в ящике с игрушками. Рыжеволосый Кен с квадратным подбородком, похожий на самоуверенного лесоруба в клетчатой рубашке, с которым Барби, конечно же, должна была почувствовать себя в безопасности во время отдыха на природе. Наступила ночь, и всем пора ложиться спать. Я уложила Кена рядом с красавицей Барби на кровать, но было очень жарко. Сначала надо снять с них одежду. Ну вот, так им будет гораздо удобнее в такое-то пекло. На телах Барби и Кена не было ни волос, ни половых органов, ни сосков, что странно, но их идеальные пропорции прекрасно компенсировали этот незначительный недостаток. Я укрыла одеялом их гладкие лоснящиеся тела. Оставила крышу открытой под ночным звездным небом. Собравшись уходить, отец поднялся с кресла, обошел фургон, рядом с которым я все еще возилась с миниатюрной корзинкой для пикника, и встал на колени, чтобы посмотреть под навес. Насмешливая ухмылка исказила его лицо, когда он произнес непристойные слова: «Ну что, они трахаются?»

Ярко-розовыми стали теперь мои щеки, лоб и руки. Некоторые люди так никогда ничего и не поймут о любви.

В то время мама работала в небольшом издательстве, занимавшем первый этаж нашего дома, находившегося в трех улицах от школы. Возвращаясь домой без Азьи, я частенько перекусывала в одном из невероятных закутков этого логова, заваленного разным хламом вроде степлеров, рулонов клейкой ленты, стопок бумаги, стикеров, скрепок, ручек всех цветов – настоящая пещера Али-Бабы. А еще там были книги. Сотни книг, валявшихся как попало на шатких полках. Упакованных в картонные коробки. Стоящих, словно музейные экспонаты, за стеклом. Изображенных на постерах, висящих на стенах. Моим игровым пространством было царство книг.

По вечерам во дворе царила приподнятая атмосфера, особенно когда возвращались теплые деньки. Консьержка выходила из своей каморки с бутылкой шампанского в руке, выносили летние столики и стулья, писатели и журналисты выгуливали там свою праздность вплоть до наступления ночи. Весь этот просвещенный, блистательный, высокодуховный и местами знаменитый бомонд. Великолепный мир, наделенный множеством достоинств. Профессии других людей, родителей моих друзей, соседей по сравнению с этим мне казались скучными и банальными.

Когда-нибудь я тоже буду писать книги.

* * *

После развода родителей я виделась с отцом лишь изредка. Обычно он водил меня ужинать исключительно в дорогие рестораны, вроде одного марокканского заведения с сомнительным интерьером, где под конец трапезы появлялась пышнотелая женщина в обольстительном наряде, чтобы исполнить танец живота в нескольких сантиметрах от нас. Потом наступал момент, из-за которого мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда: отец засовывал самую крупную из своих купюр за резинку трусов или бюстгальтера прекрасной Шахерезады, глядя на нее со смесью гордости и вожделения. Его не волновало, что я буквально рассыпаюсь в прах, когда раздается щелчок резинки расшитых блестками трусиков.

Танец живота – это не самое худшее, по крайней мере он при этом присутствовал. Два или три раза мне приходилось сидеть на банкетке в одном из дорогущих ресторанов, дожидаясь, пока месье не соизволит явиться. Периодически ко мне подходил официант, чтобы предупредить, что «папа звонил, он опоздает всего на полчасика». Потом он приносил мне воду с сиропом и подмигивал из глубины зала. Спустя час отец так и не появлялся. Официант начинал волноваться, приносил уже третий стакан гранатового сиропа, пытаясь заставить меня улыбнуться, и, уходя, ворчал: «Это безобразие! Заставлять так долго ждать бедную девочку в десять вечера!» И вот уже официант протягивал мне купюру – на этот раз чтобы оплатить такси, которое доставит меня к матери. Разумеется, пребывающей в ярости от того, что отец снова предупредил ее, что не сможет быть, в самый последний момент.

Вполне ожидаемо, это продолжалось ровно до того дня, когда под нажимом своей новой спутницы, которая, вероятно, тоже считала мое присутствие слишком обременительным, он исчез навсегда из моей жизни. Вне всякого сомнения, именно с тех пор я питаю особую привязанность к официантам кафе, в обществе которых с самых юных лет чувствовала себя как дома.

* * *

Некоторые дети проводят детство, лазая по деревьям. Свое я проводила среди книг. В них я топила безутешное горе, в которое погрузилась из-за того, что меня бросил отец. Мое воображение было полностью занято темой страстной любви. Ведь я очень рано начала читать романы, в которых мало что понимала, кроме того, что любовь ранит. Почему же мы так торопимся быть ею поглощенными?

Краткое представление о сексуальной жизни взрослых я получила одним зимним вечером, когда мне было около девяти лет. Мы с мамой отдыхали в небольшом семейном отеле в горах. Наши друзья расселились в соседних номерах. Наш номер состоял из комнаты в форме буквы «Г», поэтому в дальней ее части мне поставили дополнительную кровать за небольшой перегородкой. Несколько дней спустя к нам присоединился мамин любовник. Втайне от своей жены. Это был интересный мужчина, творческий человек, пропахший трубочным табаком, носивший жилет и галстук-бабочку по моде прошлого века. Я его не интересовала. Его всегда смущало мое сидение у телевизора в среду днем[2]. Именно тогда, когда ему удавалось ускользнуть от внимания своих сотрудников, чтобы встретиться на пару часов с мамой и уединиться с ней в дальней комнате. Однажды он даже сделал ей замечание: «Твоя дочь шатается без дела. Ты могла бы записать ее в какие-нибудь кружки вместо того, чтобы позволять торчать перед экраном весь день!»

В этот раз он появился под конец дня. Я уже привыкла к его внезапным неурочным визитам, и они меня больше не выводили из себя, но меньше всего на свете я представляла такого мужчину на лыжах. После ужина я отправилась спать, оставив взрослых вести их туманные разговоры. Как обычно, прочитала несколько страниц книги, а затем начала погружаться в сон, мои уставшие мышцы внезапно стали легче хлопьев снега, я парила, снова скользила по нетронутым склонам, пока сон уносил меня прочь.

Меня разбудили вздохи, шевеление тел и шуршание простыней, затем шепот, в котором я распознала мамины интонации и, с ужасом, более властные нотки мужчины с усами. «Повернись», – моему внезапно обострившемуся слуху удалось различить только этот обрывок фразы.

Я могла бы заткнуть уши или слегка кашлянуть, чтобы дать понять, что проснулась. Но была не в силах даже пошевелиться все то время, пока продолжалась эта возня, пытаясь замедлить ритм дыхания и молясь, чтобы стук моего сердца не был слышен в другом конце комнаты, погруженной в тревожный полумрак.

Следующие летние каникулы я провела в Бретани, в доме одноклассника, который вскоре станет моим лучшим другом. К нам на несколько дней присоединилась его двоюродная сестра, чуть старше нас. Спали мы в одной из таких комнат, где есть двухъярусные кровати, шатры и потайные закутки. Едва взрослые выходили из спальни после последнего поцелуя перед сном, как только закрывалась дверь, под нашими шатрами из старых клетчатых пледов начинались фривольные, хотя еще вполне невинные игры. Мы запасались реквизитом, который казался нам чрезвычайно эротическим (перьями, кусочками ткани вроде бархата или атласа, оторванными от старых кукол, карнавальными масками, веревочками…). Один из нас добровольно становился пленником, а двое других принимались поглаживать беспомощную жертву, у которой чаще всего были завязаны глаза и связаны руки, задрана ночная рубашка или приспущены пижамные штаны, этими предметами, надежно спрятанными днем под нашими матрасами. Мы наслаждались этими дивными легкими прикосновениями и порой осмеливались украдкой прикоснуться губами, пока еще через ткань, к соску или гладкому лобку.

Наутро мы не чувствовали ни тени стеснения: память об этих ночных забавах растворялась во сне, мы все так же ссорились и все с той же непосредственностью резвились на природе. После просмотра фильма «Запрещенные игры» в программе Cinéclub мы как одержимые увлеклись созданием кладбищ животных: кротов, птиц или насекомых. Эрос и Танатос рука об руку.

Я и мой одноклассник Жюльен еще много лет так играли то у меня, то у него. Днем ссорились в пух и прах, как брат с сестрой. Вечером, в сумраке спальни, на детских матрасах, положенных на пол, магнетическое притяжение действовало как чары, превращавшие нас в ненасытных распутников.

Вечером наши тела стремились друг к другу в поиске наивысшего наслаждения, которого пока не получали, но сам поиск уже являлся достаточной причиной, чтобы раз за разом вслепую повторять одни и те же манипуляции, поначалу неумелые и едва ощутимые, но с течением времени все более уверенные. Мы в совершенстве владели искусством невероятной гибкости, поэтому в изобретении новых нестандартных телодвижений наше воображение ничем не было ограничено. Желанной на интуитивном уровне высшей степени наслаждения мы никогда не достигали, все же наши тела мы изучили еще слишком поверхностно. Но в течение долгих минут нам удавалось балансировать на грани его получения, наблюдая за воздействием каждой ласки на другого, испытывая смутное, полное страхов желание, чтобы внезапно произошло что-то, чего никогда не случалось.

Переход в коллеж положил конец нашей беззаботности. Однажды красная липкая жидкость потекла у меня между ног. Мама сказала: «Ну вот, ты стала женщиной». С тех пор как ушел отец, я безнадежно пыталась поймать на себе взгляды мужчин. Все напрасно. Я страшная. Во мне нет ничегошеньки привлекательного. Не то что Азья, такая красивая, что парни свистят ей вслед.

Мы с Жюльеном недавно отпраздновали двенадцатилетие. Хотя наши дерзкие вечерние игры и начинались с томных поцелуев, это взаимодействие так и не переросло в любовь. В повседневной жизни мы не проявляли друг к другу ни капли нежности, ни знака внимания. Никогда не держались за руки, что выглядело бы более целомудренно, чем то, что мы вытворяли ночью под сенью наших альковов из гусиного пуха. Мы были всем, кроме «жениха и невесты», как нас называли родители.

В коллеже Жюльен начал отдаляться. Лишь изредка мы встречались у него или у меня дома, до этого неделями пребывая в неведении друг о друге. Жюльен рассказывал мне то об одной, то о другой девушке, в которую он влюблялся. Я слушала его, стараясь не показывать своего отчаяния. Надо полагать, я никому не нравилась. Слишком высокая, слишком плоская, волосы, постоянно падающие на лицо, однажды один парень даже обозвал меня жабой прямо на перемене. Азья переехала на новое место очень далеко от нашего дома. Как все девочки моего возраста, я купила тетрадь и начала вести дневник. И к тому моменту, как отрочество положило на мое плечо свою тяжелую ладонь, я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего одиночества.

В довершение всех бед маленькое издательство, находившееся на первом этаже, закрылось. Чтобы свести концы с концами, мама начала редактировать путеводители. Часами сидела дома, склонившись над километрами страниц, которые она просматривала. Пришло время считать каждый грош. Выключать везде свет, не транжирить. Вечеринки стали реже, все меньше друзей приходило поиграть на пианино и погорланить песни. Некогда такая красивая мама зачахла, замкнулась в себе, стала много пить, часами сидеть перед телевизором, набрала вес, запустила себя. Ей было слишком плохо, чтобы увидеть, что ее отшельничество я переносила так же тяжело, как и она.

Сгинувший отец, чей уход оставил в моей жизни бездонную пустоту. Огромный интерес к чтению. Немного ранее половое созревание. А главное – острая потребность в том, чтобы на меня обращали внимание.

Итак, все необходимые условия созданы.

II. Добыча

Согласие: Моральный аспект. Добровольно принятое решение, означающее всеобъемлющую готовность принять или совершить что-либо.

Юридический аспект. Разрешение на вступление в брак, выданное несовершеннолетнему лицу родителями или опекуном.
Тезаурус французского языка

Однажды вечером мама затащила меня на ужин, куда были приглашены несколько представителей литературного мира. Поначалу я наотрез отказалась идти. Общество ее друзей тяготило меня не меньше, чем компания моих одноклассников, которых я все чаще и чаще избегала. В свои тринадцать лет я стала абсолютным мизантропом. Она настаивала, злилась, использовала эмоциональный шантаж, говорила, что мне пора уже перестать прозябать в одиночестве с книгами, и вообще, что такого мне сделали ее друзья, что я не желаю их больше видеть? Наконец я сдалась.

Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Представительный. Привлекательный мужчина неопределенного возраста с абсолютно лысой, но очень ухоженной головой, что придавало ему начальственный вид. Он украдкой следил за каждым моим движением и, когда я осмелилась повернуться к нему, одарил меня улыбкой, которую я тотчас же приняла за отеческую, ибо это была улыбка мужчины, а отца у меня больше не было. Этот писатель, о чем я быстро догадалась, при помощи удачных реплик и всегда к месту упомянутых цитат умел очаровать публику и знал как свои пять пальцев все тонкости званых ужинов. Стоило ему открыть рот, как отовсюду раздавался смех, но свой взгляд, веселый и интригующий, он задерживал только на мне. Ни один мужчина еще никогда так не смотрел на меня.

Я мимоходом услышала его имя, чье славянское звучание тут же разожгло мое любопытство. Это не более чем совпадение, но фамилией и четвертью моих кровей я обязана Богемии, родине Кафки, чью повесть «Превращение» только что с упоением дочитала. А романы Достоевского в тот период своей юности я считала недосягаемой вершиной литературного творчества. Русское отчество, сухопарое телосложение буддийского монаха, нереально голубые глаза – большего и не требовалось, чтобы завладеть моим вниманием.

На таких застольях, куда бывала приглашена моя мать, я обычно дремала, полулежа в соседней комнате, убаюканная гулом голосов, доносившимся до моего рассеянного, хотя в обычной жизни очень острого слуха. В этот вечер я захватила с собой книгу и после основного блюда скрылась в небольшой гостиной, выходящей в столовую, где уже подавали сыр (бесконечная череда блюд, сменявших друг друга, с не менее бесконечным количеством интервалов). Там, склонившись над страницами книги и будучи не в силах разобрать текст и сосредоточиться, я каждую секунду ощущала скользивший по моей щеке взгляд Г., сидевшего в другом конце комнаты. Звук его сипловатого голоса, ни мужского, ни женского, пронизывал меня словно чары, как колдовство. Казалось, каждое изменение интонации, каждое слово было обращено ко мне. Неужели я одна это замечала?

Сила воздействия этого мужчины была совершенно неземной.

Настало время уходить. Миг, о котором я боялась даже мечтать, смущение, когда впервые в жизни чувствуешь себя желанной, – все это должно было скоро закончиться. Через несколько минут мы попрощаемся, и я больше никогда о нем не услышу. Но, надевая пальто, я заметила, как мама заигрывает с обворожительным Г., и казалось, он тоже поддерживает эту игру. Я была поражена. Ну конечно, как я могла вообразить, что такой мужчина может заинтересоваться мной, обычным подростком, страшным как жаба? Г. и мама перебросились еще парой слов, она смеялась, польщенная его вниманием, и внезапно обратилась ко мне:

– Пойдем, дорогая, сначала проводим Мишеля, потом Г., он живет недалеко от нас, и после вернемся домой.

В машине Г. сел рядом со мной на заднее сиденье. Между нами возникло притяжение. Его рука рядом с моей, взгляд, устремленный на меня, и эта плотоядная улыбка идеального хищника. Любые слова излишни.

Книгой, которую я принесла и читала в этот вечер в гостиной, была «Евгения Гранде» Бальзака. Ее название, хоть я долго и не могла уловить эту игру слов, стало заголовком к той человеческой комедии, в которой я вот-вот должна была принять участие: «Инженю повзрослела»[3].

* * *

Всю следующую за нашей первой встречей неделю я провела в книжном магазине. Купила книгу Г., при этом была сильно удивлена тому, что продавец отсоветовал мне покупать ту, которую я выхватила наугад с полки, и порекомендовал другое издание того же автора. «Эта вам больше подойдет», – загадочно произнес он. Черно-белая фотография Г. красовалась в длинной веренице таких же портретов выдающихся писателей того времени, тянувшейся вдоль стен комнаты. Я открыла книгу на первой странице, и, какое невероятное совпадение (еще одно): первая же фраза – ни вторая, ни третья, но самая первая, инициирующая текст, пресловутая первая строка, над которой бьются поколения писателей, – начиналась с полной даты моего рождения, день, месяц, год: «В тот четверг 16 марта 1972 года стрелки часов Люксембургского вокзала показали полчаса пополудни…» Если это не знак, то что? В одинаковой степени взволнованная и потрясенная, я вышла из магазина с бесценным томиком под мышкой, прижимая его к сердцу, словно подарок судьбы.

Мне понадобилось два дня, чтобы залпом проглотить этот роман, содержание которого не было вызывающим (продавец умело позаботился об этом), но недвусмысленно намекало на то, что автор в большей степени тяготеет к прелестям молоденьких девушек, чем женщин его возраста. Мне можно было только мечтать о встрече с таким талантливым и к тому же столь блистательным литератором (на самом деле меня окрыляло само воспоминание о его взгляде, направленном на меня), и я понемногу начала меняться. Смотрелась в зеркало и находила себя довольно привлекательной. Нет больше той жабы, чье отражение в витринах магазинов заставляло меня бежать со всех ног. И как не чувствовать себя польщенной, когда мужчина, да к тому же и «мужчина-литератор», удостоил меня своим взглядом? С самого детства именно книги были моими братьями, сестрами, попутчиками, наставниками и друзьями. И из слепого поклонения образу «писателя» с большой буквы «П» я смешала роли самого человека и его статуса художника.

Почту я ежедневно забирала сама. Консьержка передавала ее мне, когда я возвращалась из коллежа. Среди разных конвертов со счетами я заметила один с моим именем и адресом, написанными бирюзовыми чернилами округлым почерком, с небольшим наклоном влево, устремленным ввысь, будто строчки стремились взлететь. На обороте теми же лазурными чернилами были выведены имя и фамилия Г.

Из этих обволакивающих писем, а их будет множество, сыпались горсти комплиментов, адресованных мне. Важная деталь: в своих письмах Г. обращался ко мне на «вы», будто я была важной персоной. Впервые кто-то из моего окружения, кроме педагогов коллежа, использовал при обращении ко мне это «вы», которое тут же потешило мое самолюбие и автоматически поставило меня на одну ступень с ним. Поначалу я не осмелилась отвечать. Но эта малость не могла обескуражить такого человека, как Г. Он писал порой дважды в день. Отныне я с утра до ночи наведывалась к консьержке в страхе, что мать наткнется на одно из этих писем, которые я постоянно носила при себе, тайно лелеяла и остерегалась кому-либо рассказывать о них. Затем, поддавшись уговорам, взяла себя в руки. Мой ответ получился целомудренным и осторожным, но все же это был ответ. Мне только исполнилось 14 лет. Ему скоро будет 50. И что с того?

Как только я попалась на крючок, Г. не терял больше ни минуты. Он поджидал меня на улице, прочесывал мой район, находил предлоги для незапланированных встреч, которые не терпели отлагательств. Мы перебрасывались парой слов, и я уходила, трепеща от любви. Я уже настолько привыкла к тому, что в любой момент могу столкнуться с ним, что его невидимое присутствие преследовало меня по дороге в коллеж и обратно, когда я шла за покупками на рынок или гуляла с приятелями. Однажды в одном из писем он назначил мне свидание. В нем было написано, что по телефону это сделать было бы слишком опасно, так как трубку могла поднять моя мама.

Он просил меня встретиться с ним на остановке автобуса № 27 на бульваре Сен-Мишель. Я пришла вовремя. Взбудораженная, охваченная чувством, что совершаю страшное преступление. Я думала, что мы зайдем выпить чашечку кофе в одно из местных кафе. Поболтаем, познакомимся поближе. Едва появившись, он сказал, что на самом деле планировал пригласить меня к себе «перекусить». Накупил вкуснейшей выпечки у баснословно дорогого кулинара, чье имя он произносил смакуя. Все специально для меня. Как ни в чем не бывало, не переставая болтать, он пересек улицу, я следовала за ним машинально, одурманенная потоком слов, и очутилась на остановке того же автобуса, но в обратном направлении. Подъехал автобус, Г. пригласил меня подняться в него, улыбался и уверял, что бояться нечего, тембр его голоса успокаивал. «С вами не случится ничего плохого!» Моя нерешительность, похоже, его расстраивала. Я не была к такому готова. Будучи застигнутой врасплох, не в силах адекватно реагировать, я больше всего не хотела выглядеть глупо. Хотя нет, скорее выглядеть девчонкой, которая ничего не смыслит в жизни. «Не слушайте вы этих ужасов, что обо мне рассказывают. Давайте поднимайтесь!» Мои колебания, однако, никоим образом не были связаны со словами людей из моего окружения. Мне не рассказывали ничего ужасного о нем, так как я никому не говорила о нашем свидании.

Автобус набрал скорость. Пока мы ехали по бульвару Сен-Мишель, затем мимо Люксембургского сада, Г. заискивающе мне улыбался, бросал на меня влюбленные и заговорщические взгляды, не сводил с меня глаз. Стояла хорошая погода. Через каких-то две остановки мы уже стояли у двери его дома. И этого тоже я не могла предвидеть. Мы ведь могли бы немного прогуляться, разве нет?

Узкая лестничная клетка, лифта нет, надо подниматься пешком до шестого этажа. «Я живу в бывшей комнате для прислуги. Вы, несомненно, воображали, что писатели очень богатые люди, ну вот, как видите, отнюдь нет, литература едва может прокормить своего служителя. Но я очень счастлив в этом месте. Живу как студент, и мне чудесным образом это подходит. Роскошь и комфорт редко сочетаются с вдохновением…»

Пространство вокруг слишком узкое, чтобы подниматься на шестой этаж рядом друг с другом. Внешне я выглядела абсолютно спокойной, но сердце в моей груди отстукивало барабанную дробь.

Он, должно быть, догадался, что мне не по себе, и поэтому стал подниматься первым. Скорее всего, чтобы я не чувствовала себя загнанной в угол и сохранила ощущение, что могу повернуть назад. Я на секунду задумалась о том, чтобы сделать ноги, но шагающий вверх Г. говорил со мной так оживленно, как восторженный юноша, впервые пригласивший к себе девушку, с которой познакомился десять минут назад. Его походка была легкой и спортивной, он ни разу не запыхался. Он был в прекрасной физической форме.

За дверью оказалась квартира-студия, в которой царил беспорядок, совмещенная с крайне аскетичной кухней, настолько тесной, что там с трудом помещался один стул. На ней можно было заварить чай, но едва ли нашлась бы сковородка, чтобы пожарить яичницу. «Здесь я пишу», – торжественно провозгласил он. В самом деле, на крохотном столике, зажатом между раковиной и холодильником, возвышалась стопка чистой бумаги и пишущая машинка. Комната пропахла благовониями и пылью. Луч света пробивался сквозь оконную раму, маленькая бронзовая статуэтка Будды стояла на одноногом столике, отсутствующую ногу которого заменяла стопка книг. Слон с поднятым вверх хоботом, сувенир на память о путешествии в Индию, грустил, забытый где-то на границе между паркетным полом и небольшим персидским ковриком. Тунисские бабуши, книги, снова книги, десятки стопок книг разной высоты, цвета, толщины, ширины устилали пол… Г. предложил мне сесть. Единственным местом, где можно сесть вдвоем, была кровать.

Застыв в целомудренной позе, с ногами, прикованными к полу, ладонями на сжатых коленях, абсолютно прямой спиной, я искала взглядом хоть какое-то оправдание своему нахождению здесь. Спустя несколько минут мое сердце стало биться еще чаще, если только это само время не изменило темп своего течения. Я все еще могла встать и уйти. Г. не пугал меня. Он бы никогда не заставил меня остаться против моей воли, я в этом уверена. Я предчувствовала неизбежное развитие ситуации, но при этом не встала, не вымолвила ни слова. Я наблюдала за перемещениями Г. по комнате как во сне и не заметила его приближения, а он внезапно сел рядом, обняв руками мои дрожащие плечи.

В тот самый первый день, проведенный у него, Г. проявил потрясающую деликатность. Долго обнимал, гладил по плечам, скользил рукой под моим свитером, ни разу не попросив его снять, хотя в конечном счете именно это я и сделала. Два робких подростка, обнимающихся на заднем сиденье машины. Испытывая блаженство, я тем не менее была парализована, не способна ни пошевелиться, ни позволить себе малейшую вольность. Я сосредоточилась лишь на его губах, рте, держа кончиками пальцев его склоненное надо мною лицо. Спустя время, с горящими щеками, распухшими губами и сердцем, переполненным несказанной радостью, я вернулась домой.

* * *

– Ты несешь какой-то бред!

– Нет, клянусь тебе, это правда. Смотри, он сочинил для меня стихотворение.

Мать взяла протянутый мной листок бумаги с лицом, выражавшим одновременно отвращение и недоверие. Вид у нее был растерянный, даже с некоторой ноткой ревности. Ведь когда в тот вечер она предложила Г. проводить его, он согласился с такой нежностью в голосе, что она вполне могла вообразить, будто он не устоял перед ее чарами. На нее с неистовой силой обрушилось осознание того, что я слишком рано стала ее соперницей, и это чувство поначалу ослепило ее. Но вскоре она взяла себя в руки и бросила мне в лицо слова, которые я ни за что бы не отнесла к Г.:

– Ты вообще в курсе, что он педофил?

– Кто? Видимо, поэтому ты предложила проводить его и посадила рядом со своей дочерью на заднем сиденье машины? И потом, что ты хочешь этим сказать, это все ерунда, мне же не восемь лет!

После серии взаимных выпадов она пригрозила отправить меня в пансион. По дому стали разноситься вопли. Как она смеет лишать меня этой любви, первой, последней, единственной? Может, она вообразила, что после того, как отняла у меня отца (теперь-то понятно, что именно она во всем виновата), я позволю ей сделать это еще раз? Я никогда не позволю разлучить нас с ним. Скорее умру.

* * *

И снова полетели письма, еще более страстные, чем предыдущие. Г. уверял меня в своей любви всеми доступными способами, умолял встретиться с ним при первой возможности, не мог жить без меня, ни один миг не стоил быть прожитым без моих объятий. В одночасье я превратилась в богиню.

В следующую субботу, сбежав под выдуманным предлогом подготовки к урокам у одноклассницы, я уже звонила в дверь Г. Как я могла устоять перед этой плотоядной улыбкой, смеющимися глазами, этими длинными, тонкими аристократическими руками?

Спустя пару минут я уже лежала на его кровати, и это абсолютно не было похоже ни на что, происходившее со мной ранее. Рядом со мной уже было не субтильное неопытное тело Жюльена с его подростковым пушком и едким запахом пота. Это было тело мужчины. Сильное и загрубевшее, чистое и благоухающее.

Наше первое свидание было посвящено верхней части моего тела. В этот раз, осмелев, он отправился исследовать более интимные его области. Для этого надо было развязать мои шнурки, что он и сделал с нескрываемым удовольствием, снять джинсы, хлопчатобумажные трусики (у меня не было красивого нижнего белья, и это, как ничто другое, нравилось Г., о чем на тот момент я лишь смутно догадывалась).

Ласковым голосом он начал хвалиться своим опытом и мастерством, с которыми лишал девственности очень юных девушек, ни разу не причинив им боли. Даже уверял, что они на всю жизнь сохранили об этом теплые воспоминания. Им же так повезло, что они столкнулись именно с ним, а не с кем-то другим, вроде тех брутальных, совершенно бестактных типов, которые бесцеремонно пригвоздили бы их к матрасу, навсегда оставив на этом неповторимом моменте отпечаток бесконечного разочарования.

Увы, но в моем случае пробиться внутрь оказалось невозможно. Мои бедра рефлекторно сжимались. Я вскрикивала от боли даже до того, как он ко мне прикасался. Но в то же время я мечтала только об одном. Под влиянием смеси отваги и наивности я внутренне уже решилась поддаться неизбежности: Г. станет моим первым мужчиной. И я лежала здесь, на его кровати, именно поэтому. Так почему же мое тело сопротивляется? Откуда этот неудержимый страх? Г. не растерялся. Я услышала его голос, нашептывающий мне ободряющие слова:

– Не страшно. Ты знаешь, пока что мы можем сделать по-другому.

Подобно тому, как нужно осенить себя святой водой, прежде чем переступить порог церкви, овладеть телом и душой юной девушки можно, лишь обладая неким чувством сакральности происходящего, иными словами, исполняя определенный непреложный ритуал. У анального секса есть свои правила, к нему готовятся неспешно, старательно.

Г. перевернул меня лицом вниз, принялся облизывать каждый кусочек моего тела: затылок, плечи, спину, поясницу, ягодицы. Я будто утратила связь с этим миром. И в тот момент, когда его ненасытный язык проник в меня, мой разум отключился.

Вот так я потеряла частицу своей девственности. «Как мальчишка», – прошептал он мне.

* * *

Я влюблена и чувствую себя любимой как никогда раньше. И этого достаточно, чтобы сгладить любую шероховатость, пресечь малейший критический взгляд на наши отношения.

Первое время после того, как я побывала в постели Г., меня впечатляли две вещи: видеть его писающим стоя и бреющимся. Словно эти действия впервые в жизни появились в мире, так долго ограниченном исключительно женскими ритуалами.

Открывшееся мне в объятиях Г., этот доселе непостижимый пласт взрослой сексуальности, стало для меня сродни открытию новых земель. Я исследовала тело мужчины с усердием прилежной ученицы, с благодарностью усваивала полученные знания и уделяла много внимания практическим занятиям. Чувствовала себя избранной.

Г. признался мне, что действительно до сих пор вел разгульный образ жизни, о чем свидетельствовали некоторые из его книг. На коленях, с глазами, полными слез, он пообещал порвать со всеми любовницами, шептал, что никогда в жизни не был так счастлив, наша встреча – это чудо, истинный дар богов.

Поначалу Г. водил меня в музеи, иногда в театр, дарил пластинки, советовал, какие книги почитать. Сколько часов мы провели вместе, гуляя по аллеям Люксембургского сада, рука в руке, слоняясь по улицам Парижа и не обращая внимания на вопросительные, подозрительные, неодобрительные, порой полные неприкрытой ненависти взгляды прохожих, попадавшихся нам на пути?

Я не припомню, чтобы родители приходили забирать меня из школы в том возрасте, когда ты с таким неповторимым волнением ждешь, что вот-вот дверь откроется и покажется любимое лицо одного из них. Мать всегда допоздна работала. С уроков я возвращалась одна. Отец даже не знал названия улицы, на которой я училась.

Но теперь Г. почти каждый день дежурил рядом со входом в мой коллеж. Ну не совсем рядом, в нескольких метрах, на маленькой площадке в конце улицы. Он вставал так, что за шумной толпой подростков я сразу же замечала его вытянутый силуэт, весной неизменно облаченный в рубашку-сафари в колониальном стиле, зимой – в пальто, напоминавшее шинель русских офицеров времен Второй мировой войны, длинное, с золотыми пуговицами. Летом и зимой он носил солнечные очки, которые должны были сделать его неузнаваемым.

Наша любовь запретна. Осуждаема добропорядочными людьми. Я знала это, потому что он постоянно мне об этом твердил. Поэтому я не могла о ней никому рассказать. Нужно быть осторожной. Но почему? Почему, ведь я его люблю, и он меня тоже?

А его очки, так ли они скрывают лицо?

* * *

Каждый раз после любовных утех, во время которых Г. словно пытался утолить моим телом ненасытный голод, когда мы оставались в тишине его квартиры-студии среди головокружительного количества книг, он укачивал меня, как младенца, запустив руку в мои взъерошенные волосы, называл «мое милое дитя», «моя прекрасная школьница» и неспешно рассказывал долгую историю запретной любви, когда-то вспыхивавшей между юными девушками и зрелыми мужчинами.

Теперь у меня появился уникальный учитель, всецело преданный делу моего образования. Объем его познаний потрясал, мое восхищение им от этого только росло. Даже несмотря на то, что уроки, которые я от него получала по возвращении из коллежа, всегда были очень узконаправленными.

– А ты знаешь, что в период античности практика сексуального посвящения юных партнеров зрелыми не только поощрялась, но и почиталась как обязанность? В XIX веке Эдгар По женился на малышке Вирджинии, которой было всего 13 лет, ты слышала об этом? Когда я думаю о благочестивых родителях, читающих своим детям перед сном «Приключения Алисы в Стране чудес» и даже не подозревающих о том, кем был Льюис Кэрролл, мне хочется засмеяться в голос. Будучи страстным фотографом, он с одержимостью делал сотни фотографий маленьких девочек, среди которых была и реальная Алиса, вдохновившая его на создание главного персонажа его шедевра, любовь всей его жизни, ты их уже видела?

Поскольку альбом удобно располагался рядом на полке, он показал мне еще и эротические фотографии дочери Ирины Ионеско Евы, которые мать делала, когда девочке было всего восемь лет. С раздвинутыми ногами, из одежды только черные высокие чулки, прелестное кукольное личико, размалеванное, как у проститутки. (Он умолчал о том, что мать Евы впоследствии лишили родительских прав, а саму девочку в возрасте 13 лет передали в Департаментское управление санитарно-социальной помощи.)

В другой раз он разразился бранью на американцев, погрязших в сексуальных скандалах, которые преследовали несчастного Романа Полански, чтобы помешать ему снимать фильмы.

– Эти пуритане все напутали. Девчонка, которая заявила, что ее изнасиловали, просто поддалась на манипуляции завистников. Она сама согласилась, это же очевидно. А Дэвид Гамильтон, ты думаешь все его модели подставляли себя под объектив камеры без единой задней мысли? Нужно быть весьма наивным, чтобы в это поверить…

И песне этой не было конца. Кто же устоит перед таким количеством убедительных примеров? Девочка 14 лет имеет право и свободна любить того, кого хочет. Я отлично усвоила урок. Более того, отныне я превратилась в музу.

* * *

Поначалу сложившиеся обстоятельства вовсе не радовали мою мать. Затем прошло первое замешательство, шок, она поговорила со своими друзьями, посоветовалась с окружением. Надо полагать, никто не выказал особой обеспокоенности. Мало-помалу, под напором моей решительности, она в конце концов приняла ситуацию такой, какая она есть. Возможно, она считала меня более сильной и зрелой, чем я была на самом деле. Возможно, была слишком одинокой, чтобы реагировать иначе. Возможно и то, что ей самой нужен был рядом мужчина, отец ее дочери, который воспротивился бы этой аномалии, этому извращению, этому… распутству. Кто-то, кто мог бы взять ситуацию в свои руки.

А еще не помешали бы менее снисходительная культурная среда и эпоха.

За десять лет до моей встречи с Г., в конце семидесятых, немало интеллектуалов левого толка публично выступили в защиту взрослых людей, обвиняемых в «противоправных» связях с подростками. В 1977 году в газете Le Monde было опубликовано открытое письмо под заголовком «Касательно судебного процесса» в поддержку упразднения уголовного преследования за сексуальные отношения между взрослыми людьми и несовершеннолетними, подписанное и одобренное видными интеллектуалами, известными психоаналитиками и психологами, писателями, находившимися на пике своей славы, в большинстве своем левых взглядов. Среди прочих там были подписи Ролана Барта, Жиля Делёза, Симоны де Бовуар, Жан-Поля Сартра, Андре Глюксманна, Луи Арагона… В его тексте содержался протест против заключения под стражу троих мужчин, находившихся под следствием за совершение (и фотографирование) действий сексуального характера с несовершеннолетними тринадцати и четырнадцати лет. «Столь длительное предварительное заключение под стражу для расследования обычного дела «о нравах», в рамках которого дети не подвергались ни малейшему насилию, но, напротив, подтвердили судебным следователям, что дали свое согласие (хотя правосудие сейчас и отказывает им в праве на согласие), нам кажется возмутительным», – говорилось в нем.

Эта петиция также была подписана и Г. М. Потребовалось дождаться 2013 года, чтобы признать, что именно он был инициатором ее написания (и редактором) и получил в то время ничтожно мало отказов от тех, кому было предложено подписаться (среди них были такие известные деятели, как Маргерит Дюрас, Элен Сиксу и… Мишель Фуко, который, к слову, всегда был далеко не последним человеком в деле осуждения любых форм уголовного преследования). В том же году в Le Monde опубликовали еще одно обращение под названием «Призыв к пересмотру Уголовного кодекса касательно взаимоотношений между несовершеннолетними и взрослыми людьми», собравшее еще больше подписей (к предыдущим именам присоединились Франсуаза Дольто, Луи Альтюссер, Жак Деррида; в общей сложности под этим открытым письмом поставили свои подписи восемьдесят человек, являвшихся самыми выдающимися мыслителями того времени). В 1979 году, на этот раз в газете Libération, вышла петиция в поддержку некого Жерара Р., обвиняемого в сожительстве с девочками от шести до двенадцати лет, также подписанная видными деятелями литературного мира.

Тринадцать лет спустя все периодические издания, согласившиеся опубликовать эти более чем спорные воззвания, одно за другим признали свою неправоту. Средства массовой информации – это не более чем отражение своего времени, оправдывались они.

Почему же те интеллектуалы левого толка так рьяно отстаивали принципы, которые сегодня кажутся столь чудовищными? В особенности смягчение Уголовного кодекса в части сексуальных взаимоотношений взрослых и несовершеннолетних, а также упразднение возраста согласия?

Дело в том, что во имя идеалов свободы нравов и сексуальной революции в семидесятые годы было принято отстаивать возможность каждого свободно распоряжаться своим телом. Поэтому пресечение подростковой сексуальности воспринималось как социальное угнетение, а ограничение возможности половых отношений только между лицами одной возрастной группы – как одна из форм сегрегации. Бороться против сковывания желаний, против любых видов преследования – вот основной лейтмотив того времени, в котором никто не мог усомниться, кроме ханжей и некоторых реакционно настроенных судов.

Заблуждение, слепота, за которые почти все, подписавшие эти обращения, впоследствии принесут свои извинения.

Среда, в которой я росла в восьмидесятые годы, по-прежнему несла на себе отпечаток подобного мировоззрения. Мама рассказала мне, что, когда она была подростком, тело и его желания все еще были запретной темой и родители никогда не говорили с ней о сексуальности. Ей было всего восемнадцать лет в 1968 году, когда она была вынуждена освободиться от гнета чересчур жесткого воспитания, а затем и несносного мужа, за которого вышла замуж слишком рано. Как героини фильмов Годара или Соте, теперь она больше всего на свете стремилась жить своей жизнью. «Запрещается запрещать»[4] – этот лозунг, несомненно, был ее главной мантрой. Избежать влияния веяний своего времени не так просто.

В сложившихся обстоятельствах моей матери в итоге пришлось свыкнуться с присутствием Г. в нашей жизни. Дать нам свое благословение было полным безумием. Думаю, в глубине души она это знала. Знала ли она, что рискует однажды получить жестокий упрек в этом в первую очередь от своей дочери? Неужели я была настолько упряма, что она не смогла противостоять мне? Как бы то ни было, ее вмешательство в ситуацию огранич�

Продолжить чтение