Яма
Пролог
Если это чувство просто выброс эндорфина,
Скажи, почему так больно сильно?
Почему так больно сильно…
© Макс Корж "Эндорфик"
Июль, 2012 г.
— Сережа…
Вот оно, ненавистное и все еще неопознанное ощущение — от звуков ее голоса сердце перевернулось в груди.
— Что она здесь делает? — пытался говорить спокойно, на деле же вышло слишком грубо для глухого раздражения.
Мать что-то промычала в оправдание и отвела взгляд в сторону. Вся эта ситуация причиняла ей определенный дискомфорт. В конце концов, Кузнецова по-прежнему оставалась ее студенткой.
Отец промолчал по иным соображениям. Замерев в дверном проеме, наблюдал за разыгрывающейся сценой с неприкрытым изумлением. Очевидно, не ожидал от бестолкового отпрыска столь бурной реакции. В свете последних событий, в принципе, потерял надежду как-то расшевелить сына. Мать мудрее оказалась, задействовав девчонку, которую Сергей с идиотской серьезностью именовал "братюня", "подруженция", "малая". А там уж один черт знал, какие у них отношения… Николай Иванович современной нравственности молодежи не удивлялся.
Едва увидев девчонку, Серега моментально в лице переменился. Смотрел только на нее. Смотрел и ждал ответа именно от Ники, пусть и высказался недопустимо — в третьем лице. Видел ее широко распахнутые зеленые глаза и ничего больше.
Ничего.
В груди сильнее заныло. А там ведь и без того кровавая рана. Это что, контрольный? Чтобы уж наверняка…
"Давайте!"
"Но почему же она так таращится?"
Вид у Градского, конечно, дикий. Совсем не таким его привыкла видеть Кузнецова. Оливково-коричневые камуфляжные брюки-карго в нескольких местах зияли прорехами, темнели пятнами грязи и крови. А у ворота черной тенниски все пуговицы были оторваны. Лицо и вовсе, будто у буйного психопата: недельная щетина, россыпь ссадин и кровоподтеков, взгляд воспаленный.
Пару часов назад, когда Серега явился домой, отец, брезгливо поморщившись, назвал единственного сына помойным котом. Вот и сейчас, жуя губы, источал бессильное презрение к непутевому отпрыску.
"Аристократ, мать вашу!"
— Что это ты удумал, Градский? — вопреки создавшейся странной ситуации, Доминика сумела улыбнуться.
А он — кет.
Так и застыл, глядя на ее губы.
— Каково было мое удивление, — заговорила девушка быстро и нарочито беззаботно, игнорируя царившее в комнате напряжение. — Валентина Алексеевка звонит и сообщает: "Сережа отказывается ехать на защиту". Первая мысль: "Быть такого не может!" — коротко и звонко рассмеялась, но, как и ожидалось, никто ее веселья не поддержал. — Что случилось? Как же так, Градский? А как же великое будущее?
Сердито глянул на мать.
"Ну, как же, заволновалась! Сын останется без диплома!"
Голову склонила, старательно пряча от него взгляд. Но не постеснялась вклиниться, пользуясь удобно предоставленной возможностью:
— Пал Палыч сказал, если ты появишься в университете до двух…
Не дал договорить.
— А тебе какое дело до моего великого будущего, Кузнецова? — скова смотрел только на нее. — Я не пойму, ты что, за меня замуж собралась?
Вздрогнула.
Резанул по больному, знает. Самому тошно стало. И дышать сразу тяжело, будто горло стянуло удавкой.
— Я думала, мы друзья.
"Какие, на хр*н, друзья? Что она, мать вашу, несет? Это он "их" так называл, но, по правде, эти отношения не ограничивались дружескими…"
— Подружили и хватит. Осточертели твои дурости и психи! Каждый раз, как тебе вожжа под хвост попадает…
— А мне девки твои осточертели, — чрезвычайно спокойно перебила Доминика, расправляя трясущимися пальцами свою футболку.
— Не было девок, — отрезал и отвернулся.
Поднял стопку с водкой. Но выпить не успел, Кузнецова вдруг сердито дернула за локоть, и алкоголь расплескался по многострадальной футболке. Вырвав рюмку, она с громким стуком приземлила ее на письменный стол, где до сих пор были разбросаны листы его дипломной работы.
— Ты что вытворяешь, Градский? — спросила уже рассерженно. — Весь мозг пропил? Себя не жалеешь, хоть мать пожалей. Четыре года учебы! Даже если ты понял, что экономика — не твое, можно ведь получить диплом, а дальше — думай… Флаг тебе в зубы!
Это его слова. Нахваталась.
Поверх головы Ники встретился взглядом с матерью.
— Все рассказала? Или выборочно?
— Сережи, я же волнуюсь, ты знаешь, — слабо защищалась женщина, нервно перебирая пальцами крупные жемчужины бус.
— А почему не все? Я не понимаю, — вопрошал сын с горькой иронией. — Стыдно, что ли? Еще есть надежда сохранить лицо, да? Будто ничего не случилось? Как же!
В этот момент вмешался отец. Ступив в комнату, обхватил мать за плечи и осуждающе посмотрел на сына.
— Совести у тебя нет.
Помимо выдержанного хладнокровия, мелькнуло в его взгляде какое-то мучительное чувство.
"К черту! Все к черту!"
— А у тебя? У тебя есть? — заорал во все горло. — Ты сейчас что делаешь? Ника же тебе никогда не нравилась, а как жареным запахло — готов сам подложить ее под меня? Лихо ты! Самостоятельно в "пролетариат" съездил или этого своего "чернорабочего" Павлика припряг?
— Сережа, — обратно запыхтела мать, нервничая и краснея.
Неудобно ей, видите ли, перед Кузнецовой стало! В то время как Ника лишь поджала губы и снисходительно приподняла брови. К тому факту, что не по нраву отцу Градского, она давно привыкла относиться спокойно.
— Что Сережа? Не будет диплома! Я сказал. Точка. И холдинг свой, — смотрит отцу прямо в глаза, — Леське с мужем передавай.
— Я горбатился всю свою сознательную жизнь не для того, чтобы отдать нажитое зятю, — последнее слово отец едва не выплюнул.
— Что ж… Тогда подумай хорошенько, может, где наследил за годы своего благородного добрачного бл*дства!
До этого дня никогда бы себе не позволил бросить отцу подобное оскорбление. Невзирая ни на что, даже мысленно не сформулировал бы предложение подобным образом. Но сейчас, когда все внутри огнем горело, головой вообще не думал. Не соображал, что говорит. Выплескивал задавленную боль, срываясь на самых близких.
И мать с отцом, видимо, понимали. Не реагировали должным образом. Стойко выдержали шквал его оскорбительных заявлений.
— Ой, дурак ты, дурак… — махнув рукой, беззлобно выдохнул Николай Иванович.
Отвернулся.
А потом и вовсе, увлекая за собой крайне расстроенную жену, покинул комнату.
— Да что с тобой такое? — ошарашенно выдохнула Доминика, едва они с Градским остались наедине.
Его Ника-клубника… Его республика. Независимая. Близкая. Родная.
"Это ведь не я на тебя запал. Ты первая на меня обратила внимание…"
Смотрела с неосторожным любопытством и чистосердечной простотой.
"А я уж после… После тебя".
Поманила своей незапятнанной чистотой. Неизученной иными красотой.
Расправив грудную клетку навстречу ветру, Град и не думал, что такая скучная пуританка, как Ника, способна его остановить.
"Она же неделю назад уехала на каникулы в это свое родимое захолустье… Помахала ручкой, мол, даст Бог, как-нибудь свидимся".
"Кто ее, мать вашу звал обратно?"
Сам и звал.
Как бы она отреагировала, если бы Градский признался, что думал о ней всю эту неделю? Особенно там… В ту ужасную ночь, как только пришло осознание и мозг принял необратимость последствий.
— Сереж… — чувствуя неладное, обеспокоенно выдавила Доминика. — Что произошло?
Приблизилась, осторожно коснулась ладонью его щеки.
— Отвали, ясно? — выдохнул слишком тихо, уязвимо. Дернулся, избавляясь от обжигающих прикосновений. А внутри все затрещало, нуждаясь в этой близости, как никогда сильно. — Почему ты решила, что сможешь повлиять на мое решение? Думаешь, какая-то особенная? Не выдумывай! Шуруй назад в свою деревню!
Отшатнувшись, она попятилась.
Слишком наивная, чтобы понимать, что он в действительности чувствовал. Как противоречил жестоким и грубым словам, впиваясь в ее лицо жадным горящим взглядом. Больше всего на свете желая прикоснуться к ней. Больше всего… Прижать к груди. Зарыться лицом в волосы. Чтобы ни о чем больше не думать. Не помнить. Слышать только ее дыхание. Самому ею дышать. Знать, что, несмотря ни на что, она его любит.
"Любит же?"
"Любила?"
Теперь уже не суждено узнать. Нельзя.
Неделю назад надо было спросить, а не, ухмыляясь, как придурок, делать вид, что разлука с ней не разрывает ему сердце. Она бы ему не сумела солгать. Насчет такого, нет. Не смогла бы.
Только теперь уже неважно. Нельзя вернуться назад. Нельзя.
Горечь растеклась в груди едкой теплотой. Протолкнулась вверх, забивая горло. Нос и глаза вдруг зажгло, словно воздух стал отравленным.
Но, на самом деле, отравленным был только он.
— Проваливай, Кузнецова. Давай, не заставляй меня выражаться более понятным способом. Не хочу тебя обижать, короче. Просто, сама понимаешь, это конец, — небрежно указал рукой в сторону дверей. — Теперь иди.
Обижать? Да он ее убил своими словами. Убил!
Грудь пронзила настолько сильная боль, что в какой-то момент Ника решила, будто этот свирепый недуг имеет физическую подоплеку.
Невыносимо.
Вдохнуть бы… Вдохнуть… Вдохнуть не получалось. И надо ли?
К щекам прилила кровь, глаза заполнили слезы. В то время как сознанием все еще руководили сомнения, в душе сгущались мрачные сумерки. Инстинкты и чувства быстрее разума. Тот еще питал надежды, что все сказанное — лишь взрыв ярости Градского, и искал в его глазах тени сожаления.
Но ничего подобного не было.
По всей видимости, Сергея злило то, что она никак не понимает очевидных слов. Эта злость пылала в его взгляде, отражалась в напряженных мускулах лица.
Когда Нику совсем накрыло, он свои глаза прикрыл, избегая даже смотреть на нее. Это задело сильнее всего.
Пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не расплакаться. Не хватало еще, чтобы Град смягчился из жалости. Зажмурившись, яростно растерла глаза. Сглотнула. Вдохнула. Выдохнула.
— Почему? — с силой толкнула его в грудь.
Еще раз. Еще. Пока он не открыл глаза и не посмотрел на нее.
Нелепый и пропитанный обидой вопрос. В нем вся ее боль, растерянность и отчаяние.
Ответа не было. И уже не будет.
Она не стремилась, как сказал бы Сергей, "сохранить лицо". Не пыталась использовать какую-то определенную тактику. Какой вообще смысл беречь гордость, если душа разбита?
Ника только пыталась дышать. А еще — понять.
Убеждала себя не анализировать ситуацию сгоряча. Оставить все чувства и размышления на потом. Вспомнились утешения мамы, в которых она и искала истину.
— Все пройдет, милая. Образуется. Будет все хорошо, вот усидишь.
— Как? — ранимо выдохнула Ника. — Он не звонит… А мне солнце не светит, мам.
— Засветит, Ник. Обязательно. Это только лишь первые чувства. Первые. Еще, знаешь, сколько их возникнет, непрошено-негаданно? — улыбнулась женщина, крепко обнимая дочь. — Смеяться еще будешь!
Ну, что она, маленькая? Надо же понимать! Надо. В самом деле, не набиваться же Градскому насильно. Ему ведь тоже наверняка непросто разрывать эти недоотношения.
"Не кричи".
"Не плачь".
"Дыши…"
Она и замолчала. Только в душе кричала. Оглушая саму себя этой внутренней истерикой, дождалась, когда возникнет первая контузия.
— Окей… Поступай, как знаешь, Сережа… — заговорила с паузами, отрывисто вздыхая между словами.
Тяжело. Больно. Адово.
Завтра ведь уже точно "без него"… Навсегда… Это конец, он сам сказал. Конец.
Внутри трясло от этого осознания. Колотило. Отчаяние и паника, возвращаясь, топили с новой силой.
И Кузнецова неожиданно выдала разумные мысли вовсе не теми словами, которыми должна была.
— Да, делай, как хочешь. Мне с тобой детей не рожать. Знаешь, сколько еще таких будет? И налюбуюсь, и наплачусь… Все, Сережа. Пока.
Не подозревала, что этим запальчивым выпадом выбила весь воздух из его груди. Внутри Градского завибрировала ярость вперемешку с той чертовой болью, от которой он так надеялся избавиться.
Крутанувшись, Доминика с высоко поднятой головой зашагала к выходу.
Градский-за ней.
— Ты меня, бл*дь, не провоцируй! — проорал на весь дом.
Шлепанье ее вьетнамок к сбилось с ритма. Она уверенно продолжала путь через дом к выходу. Понимала, что останавливаться нельзя. На ходу бросила "до свиданья" застывшей родне Сергея, махнула на прощание разинувшей рот добросердечной домработнице. Выскочив во двор, пронеслась мимо охраны.
До ворот не добралась.
— Стой!
Дернув за руку, развернул слишком грубо. В тот момент не сумел по-другому. Ника громко охнула и пошатнулась. Машинально схватилась за его плечи, чтобы удержать равновесие.
Лучше бы упала.
Вдохнув его запах, посмотрела, не скрывая чувств. Они плескались в ее серо- зеленых глазах — кричащие, дикие, уязвимые.
Душу свело. Размазало. И он сломался. На эмоциях скрутил и сжал девушку так сильно, что у нее кости затрещали.
— Кузька…
— Пусти, придурок… — надломленным голосом попыталась потребовать Ника.
"Отпусти ее…"
"Отпусти!"
Требовал сам у себя. Чувствовал, Ника на грани. Не желал доводить до слез. Не хотел ранить еще сильнее… Хотя, куда больше? Сам себя ненавидел. Но не мог ее отпустить. Пытался, но ни черта не получалось.
Какие-то механизмы заклинили. И все. Теперь только ломать. И он сломает, себя не жалко.
"Сейчас только воздуха в грудь побольше…"
Уткнулся лицом в изгиб девичьей шеи. Внутри безумно заколотилось сердце. Зашлось. Понеслось. Грудная клетка затрещала под напором эмоций.
— На*рена ты пришла? — тихо и тяжело выдохнул.
"Нафига сделала все еще сложнее?"
Прижался губами к нежной коже, глубоко вдыхая ее неповторимый запах.
Плечи Доминики ощутимо затрясло. Он слышал, как она шумно вдыхает и выдыхает, в попытках вытеснить из себя все те эмоции, которые он в ней пробудил.
Забавляясь, он порой называл ее "женщина". Вот только… Ника еще не умела играть и лукавить, как-то скрывать свои истинные чувства. Она была его девочкой. Его хорошей девочкой. Его.
Градский понимал, что действует словно долбанный псих. Сначала выставил ее за дверь, а сразу за этим — погнался за ней и удержал.
Да, это было ненормально. Но не мог остановиться.
Изнутри так и рвалось горячее: "Не уходи. Побудь со мной. Просто побудь рядом, в последний раз".
Ника его оттолкнула. Яростно ударила по лицу. Больно. Но не больнее, чем болело в груди. Там расползлось ядовитое жжение. По ощущениям казалось, живой плоти уже не осталось.
Подняв взгляд, в ее глазах увидел слезы.
— Проваливай к чертям, Градский! — пухлые губы мелко задрожали. — Ты, вместе со своими перепадами настроения, мне до смерти надоел!
— Это у меня перепады настроения? Строила из себя, не пойми что! Втиралась в доверие, чтобы потом докладывать все моим предкам?
— Втиралась в доверие? — разинув рот, повторила Доминика. — Это ты втирался ко мне в доверие! Господи, ты заявился к нам домой на Пасху и с чистой совестью уселся с моими родителями за один стол… Тогда как… Уже тогда… — надломившись, ее голос резко оборвался. Когда он думал, что она больше не заговорит, все-таки закричала, будто из последних сил: — Меня тошнит от тебя, Градский!
— Аллилуйя! — возвел руки к небу.
Уже не важно, как они выглядели, выясняя отношения на виду у всех. Во дворе сновала охрана и тот самый водитель отца, которого Серега окрестил "чернорабочий Павлик". На пороге замерли выбежавшие следом родители. И Алеся. А ведь в доме он даже не заметил сестру.
"Значит, примчалась тоже…"
"Интересно, какую версию событий выстроили для нее?"
"И где ее интеллигентно блеющий Слава? Он же от нее ни на шаг… Прихвостень!"
Хотя, о чем он вообще? Не интересно все это. Сейчас не важно. Ничего теперь не важно.
— Мир круглый, Градский. За углом встретимся.
Такими были последние слова его хорошей девочки. Слова, которым суждено было висеть между ними долгие шесть лет.
Глава 1
Ни тоски, ни любви, ни жалости.
© к/ф "Сволочи"
Сентябрь, 2011 г.
— Ну, не лежит у меня душа к стройке, — умышленно преуменьшил статус отцовской компании. — Не хочу этим заниматься. Как тебе еще сказать?
— Душа не лежит? Душа? — язвительно уточнил Николай Иванович. — Какие мы нежные! А на крутых тачках ездить — душа лежит? Или ты думаешь, деньги из воздуха делаются? Жить на что-то нужно! А жить ты у нас привык на очень широкую ногу, — закончил свою речь с жестким нажимом.
В гостиной повисла звенящая тишина.
Серега молча отвернулся к окну. Знал, нужно просто перетерпеть нравственные проповеди в неподражаемом исполнении отца.
Очередное осеннее обострение.
Который год ко дню рождению сына Николай Иванович Градский, выражаясь его же словами, пытался сделать из него человека. Нестерпимое желание похвастаться отпрыском на торжественном сборище придавало обычным монологам отца эмоций и сил. Как же! Уважаемые люди станут интересоваться, чем Сергей занимается, а на это требовался достойный ответ.
Того, что он учится в "мамкином" универе, становилось недостаточно. Это на первом курсе хватило фразы: "Серега не бездельник. Серега студент". Уже со второго начались советы и требования пересмотреть уклад своей бессмысленной жизни.
— Как-никак, я тебе все готовое даю! Бери и пользуйся, — продолжал отец уже тише, выверено спокойным тоном. — Четвертый курс. Пора вникать в дела, хоть понемногу.
По идее, на нервы должно давить не меньше привычного отцовского крика. Точить, как вода камень.
Точило ли?
Серега пытался и не мог найти внутри себя хоть какой-то отклик.
Ничего.
— Пап, спасибо. Только я сам решу, чем хочу заниматься, — уперто произнес, глядя отцу в глаза.
И Николая Ивановича понесло. Дернув удавку галстука вниз, заорал на всю гостиную.
— Чем это? По бабам таскаться? — лицо красными пятнами пошло. — В этом ты преуспел! К этому у тебя душа лежит! Потаскун, твою мать! Может, тебе еще платить за это станут? Ты спроси!
— Почему сразу по бабам? — негромко откликнулся "потаскун".
— А ты думаешь о чем-нибудь, кроме этого? Плаванье — забросил, каратэ — забросил…
— Ну, ты еще припомни бальные танцы во втором классе.
— Умничай, юмори… Давай! Я на тебя через пару лет посмотрю! Интересно, какую песенку ты запоешь…
В гостиную с невозмутимым видом вплыла габаритная краснощекая женщина. Зинаида Викторовна — любимая кухарка отца и по совместительству управляющая остальным домашним персоналом. Поставив на низкий столик разнос с кофейником и вычурными голландскими "черепками", она скупо улыбнулась на благодарность хозяина и так же тихо, ни разу не взглянув на Сергея, покинула поле боя.
— По каратэ ведь уже KMCa[1] получил. Плаванье тоже отлично шло. Превосходно. И главное, тебе же нравилось! Для здоровья — хорошо. Что ж тебя затащило-то на кривую дорожку?
— Надоело, — вяло отозвался отпрыск, наблюдая за тем, как отец помешивает кофе.
— Надоело! А по девкам таскаться тебе еще не надоело? Ты там мозолей не натер?
— Бать… — закатив глаза, тяжело выдохнул и скрестил руки на груди.
А в голове как будто часовой механизм запустился. Не нервничал, только строил предположения, сколько еще продлится этот нравственный суд.
— Не погнушался даже с этой тридцатилетней профурсеткой… Мать ее за ногу!
— Почему ты чуть что, к ней разговор сводишь? Год прошел.
— А меня, может, это до сих пор возмущает! Тебе не стыдно ее мужу в глаза смотреть? А мне вот стыдно! Хоть сквозь землю провались… Я в окно, если вижу, что Ракитин выезжает или заезжает — жду, пока отъедет.
— Придумаешь тоже… Ждешь…
— Вот жду! — проорал отец, и глаза его странно заблестели. — Ой, Господи… — безнадежно то ли выдохнул, то ли простонал. — Убить тебя мало, — добавил в сердцах и рубанул рукой воздух. — Я не понимаю, у тебя какая-то болезнь? Как это называется? Может, тебя обследовать? На опыты сдать… — отхлебнув кофе, уставился на сына нарочито задумчивым взглядом.
А тому — хоть бы хны!
Молчал, выдерживая отцовский гнев со скотским безразличием.
— Мало того, что бухаешь день через день, так еще и шаркаешься со всеми, без разбора! — продолжал психовать Николай Иванович.
На что Серега вынужденно пробурчал:
— Можно подумать, ты сам в ЗАГС непорочным шлангом шел.
Выразился, конечно, вульгарно. Но с отцом лучше так, чем в молчанку. Не получая живой реакции, тот бесился сильнее всего.
— Не шлангом. Но, знаешь ли, на двенадцать лет себя старше… Таких я точно не трогал. Даже не смотрел в их сторону.
— Да блин, я у нее паспорт, что ли, спросить должен был?
— А то, что у нее муж и ребенок-школьник, тебе, дурень, ни о чем не намекнуло?
Сергей неопределенно двинул плечами.
— Без разницы. Я хотел ее, и все.
— Все? Вы только поглядите на этого паскудника! У меня уже слов нет! Захотел он, — яро возмутился Николай Иванович. Даже чашку с кофе назад на разнос опустил. Замахал руками, бурно жестикулируя. — Думаешь, в жизни позволительно брать все, что хочется? Какие-то принципы должны быть! Рамки! А ты просто, я не знаю, моральный урод, получается.
Эти слова из отцовских уст должны были звучать страшно обидно, но Сергею и тут как-то пофигу было. Скорее бы только оставил в покое. Не понимал он, что отец срывается на крик не из вредности. Не осознавал природы человеческих переживаний. А уж родительских, когда сердце сжимается и кровью обливается от одной мысли, что с ребенком не все благополучно… Нет, не осязал Серега подобных чувств.
Запал Николая Ивановича, и правда, вскоре поутих.
Изо дня в день ведь наблюдал непробиваемый пофигизм сына. Предполагал, что все слова и доводы для него пустые. Понимал это… А все равно пытался как-то надавить, насильно задать правильный настрой.
Тщетно.
В эмоциональном плане у Сергея с раннего детства наблюдались проблемы. Сначала Николай Иванович радовался, что сын у него спокойный и уравновешенный: не плачет попусту, терпеливо выполняет задания, которые ему поручают, на родительские запреты реагирует адекватно, если кто-то из других детей истерически требует какую-то игрушку — молча отдает.
— Настоящий мужик, — горделиво хвастался отец.
Но со временем стал замечать: сын совсем безразличный, что во многих ситуациях выглядело ненормально. Ни Валентина Алексеевна — мать Сергея, ни уж тем более сам Николай Иванович эмоциональной деструкцией не страдали. Да и их старший ребенок, дочь Алеся, росла шумной и живой натурой.
Они пытались бороться с Серегиным пофигизмом. Перво-наперво делились теми эмоциями, которые чувствовали сами в той или иной ситуации. Без конца поясняли мотивы своих поступков. Ходили всей семьей к психологу. Когда та совершенно уверенно заявила, что у Сергея нет никаких патологических отклонений, Николай Иванович негодовал. Обвинив врача в профнепригодности, грозился подать жалобу и привлечь к дисциплинарной ответственности. Он действительно собирался это сделать. Вот только задор и шанс на успех пропали, когда еще два частных специалиста подтвердили поставленный диагноз.
Градский оставил отпрыска в покое, но порой отрешенность и черствость того вызывали непреодолимое желание биться головой о стену.
Серега вырос абсолютно и бескомпромиссно непрошибаемым. Никто и ничего не способно было его взволновать. Не потому, что он обладал высоким уровнем внутреннего контроля. По мнению Николая Ивановича, проблема состояла в том, что у Сергея напрочь отсутствовали эмоции. Он оставался равнодушным к любым событиям и ситуациям.
"Врожденный дефект, не иначе", — продолжал настаивать отец.
И тут уже, видимо, никакими мантрами и внушениями не поможешь. Хоть подростковый психиатр и утверждала, что изменения в лимбической системе возможны с возрастом и в случае Сергея даже ожидаемы.
— У меня сил на тебя не осталось, — глухо пробормотал Николай Иванович и скрылся в дверях домашнего кабинета.
Уже на выходе из гостиной Града перехватила мать. Зарядила о каком-то преподе, которого он якобы чуть не передавил утром на парковке.
— Да что вы ко мне прицепились? Что я вам сделал? — вырвалось невольно грубо. Не потому, что ощущал гнев или раздражение. Иногда просто так получалось, что оттенял свой голос не теми чувствами, которые нужно было показать. — Никого я не давил. А если ты о старике-очкарике, так он сам выперся на проезжую часть. Чумной какой-то… Уже гробовую доску за спиной тащит, а все равно лезет на работу.
— Сережа! Как ты смеешь так выражаться? — задохнулась возмущениями Валентина Алексеевна. — Немедленно прекрати! Степан Мирославович — замечательнейший человек! Исключительный. В наше тяжелое время именно такие "единицы" остро требуются науке, — подсела на любимого конька. — И вообще, даже если он не прав, уступи. Имей уважение к пожилому человеку.
— С какой стати? Ты сама всегда говоришь: правила одни для всех.
— Существуют исключения, Сережи, — заявила настойчиво, будто ему пять лет и он способен без возражений проглотить все это фуфло. — Ты сам должен понимать. Возраст нужно уважать.
— Тебя зомбировали еще в школе, вот это я понимаю. В ваше время почти всех так растили. Некоторым и с годами… — чуть не сказал "ума не прибавилось". Сдержался. — А потом жалуешься отцу, что тобой эти "возрастные" на работе помыкают.
— Что? Я не жалуюсь… — попыталась возразить мать и запнулась.
— Ладно. Твое дело. Только не надо еще и из меня лепить "терпилу" по своим совковым нормам. Сейчас мир другой. Тот, кто прогнулся — лох, а не мудрец.
Схватив олимпийку и ключи от машины, решительно двинулся на выход.
— Сережа… — мать, конечно же, поплелась следом.
Когда он впопыхах столкнул с тумбочки вазу со свежими оранжевыми георгинами, лишь порывисто прижала ладонь к губам.
— Ой, Сережи….
Хоть сын так и не обернулся, все равно пролепетала вслед:
— Будь осторожен.
[1] КМС — кандидат в мастера спорта
Глава 2
На общем балконе кутила паскуда,
Куда бы зашиться там, где менее людно…
© Макс Корж "Эндорфин"
Звучавшая в помещении музыкальная композиция больше походила на непрекращающийся низкий гул. Самое начало вечера, а некоторых уже вовсю таскало по залу и нещадно полоскало в уборных. Обыкновенное дело для начала учебного года.
Безжалостная молодость — так много желаний и так мало ума. Сплошное "хочу": требовательное и слепое.
В клоповнике Карпа не спрашивали паспорта. Собирались и совсем зеленые вчерашние школьники, и старшекурсники ВУЗов, и даже загульные женатики. На самом деле, дом Максима Карпова являлся большим и добротным особняком. Кроме того, находился в его полном распоряжении, с тех пор, как старик Карпова во второй раз женился, а новая жена предпочла жить в черте города. "Клоповником" дом нарек отец Градского, мол, собирается там всякая шушваль. Так и вошло в обиход среди той же шушвали.
Град заявился уже под градусом. Не пьяный. Но прям хорошо навеселе.
— Ой, Серега! Привет, — счастливо пискнула Наташка Смирнова, едва завидев парня. — Думала, ты… вы уже не придете, — с куда меньшим воодушевлением заметила нескольких других сокурсников. — Привет.
Градский мазнул хмельным взглядом по гарцевавшей в потемках толпе. Внимание привлекла рыжеволосая девушка с выразительными пышными формами. Благодаря алкоголю, интерес разыгрался молниеносно. Кровь в жилах загудела, низ живота налился приятной тяжестью. После домашних разборок Серегу, используя терминологию матери, как нельзя сильно тянуло на грех. Что-то себе доказывал? Нет. Элементарнее и примитивнее, секс являлся самым простым и быстрым способом почувствовать себя хорошо.
Но тут Смирнову вдруг бес попутал. Не дала отойти, схватив за локоть, зачем-то повисла на нем, словно без упора не могла стоять.
Смерив девушку раздраженным взором, бесцеремонно высвободился из ее захвата. Наташку проняло: краснея, поджала обиженно губы.
Градскому и тут, конечно, диагонально. Сама виновата.
Смирнова становилась незаменимой, когда ему очень срочно приспичит. Бывало, бухали толпой, Наташка и еще две девчонки, Нина и Дашка, падали на хвост, ну и, как водится, развезло, потянуло на плотскую любовь, а Смирнова под рукой. В остальное время она его не интересовала.
Серегу, в принципе, никто не интересовал в традиционном смысле этого слова. Чаще всего именно под воздействием алкоголя возникало зверское сексуальное возбуждение. Тр*хаться, в силу какого-то дурного чувства нетерпеливости, хотелось сию секунду.
Случалось, что на следующий день Град свою "ночную подругу" не узнавал. Не здороваясь, проходил мимо, чем заработал репутацию бездушного мерзавца. Хоть это и являлось очень близко к правде, все же поступал он подобным образом не намеренно.
— Глянь, — со смехом проговорил Карп, указывая рукой через зал. — Какая у Быка рожа потухшая. Дашка снова за что-то его песочит.
Проследив в нужном направлении, Сергей напоролся взглядом на уже знакомую ситуацию. Лицо и губы девушки двигались, выражая крайнее недовольство, в то время как Быков, втянув голову в плечи, пытался ей что-то возражать в свое оправдание.
— Ты эту рыжую знаешь? — спросил у Макса, пренебрегая непрущей его темой.
— Какую? А-а… Так это ж Мореходова с нашего потока. Ты, блин, что, ее раньше не видел?
— Не видел.
— Ты даешь, Град, — протянул недоверчиво. — Три года проучились на одной специальности. В прошлом году у нас физ-ра вместе с их группой проходила. Она всегда бежала последней, и с ней еще такая тощая шпала с вечно недовольной мордой…
Серега глянул на него, как на ненормального.
— Ты мне еще цвет ее треников скажи, я точно вспомню.
— Ладно, — миролюбиво усмехнулся Карп. — Идем, познакомлю.
— Я сам.
Не то, чтобы Градский противился посредничеству и сватовству. Когда "уже горит", его не особо волновали зрители, посредники и всякие случайные свидетели. Но в тот момент ему требовался еще алкоголь. Не переносил, когда вот так вот резко посреди вечера отпускало. Накатывала какая-то странная тошнота. Муторная и гнетущая.
— Град… — заныла Смирнова. — Мне душно.
— Так выйди на улицу.
— А ты?
— А я только оттуда пришел.
— Народу сегодня много, мне одной страшно.
— Возьми с собой Нинку. Видела ее новую стрижку? Она на любого нагонит страху до заикания.
Искал глазами стол с выпивкой.
— Серега… — дуя губы, не унималась Смирнова. — Я с тобой хочу.
— Со мной сейчас нельзя. Почти трезв, надо догнаться.
А сразу после этого диалога…
Десятки одинаковых фраз крутились у Градского в голове, в попытках объяснить себе, как же все началось. И ничего из сформированного не отражало действительности. События развивались вроде бы в реальном времени, просто накладывалось одно на другое, громоздилось, множилось, и, в конце концов, приняло экстраординарные объемы.
Сокурсница Градского, Алина Кузнецова, на пару с другой Кузнецовой — третьекурсницей Русланой, решили представить друзьям-знакомым свою младшенькую, слава Богу, последнюю сестренку — Доминику.
Серега оценил ее бегло, без особого интереса. Но первое впечатление сформировалось отчетливо и без приглашения отложилось в душе навсегда.
Маленькая. Глазастая. Смазливая.
Отталкивающие факторы возникли, едва она заговорила.
Амбициозная. Манерная. Напоказ правильная.
Выделялась из разгульной толпы строгим брючным костюмом и белой рубашечкой, перехваченной у воротника узким красным галстуком. Улыбнувшись, она пожала каждому поочередно руку, будто дипломат на деловой встрече.
"Только таких тут не хватало…"
Мало ему дома святых праведников.
Градский с Карповым обменялись насмешливыми взглядами, когда Ника, якобы извинившись за свой прикид, заявила, будто буквально только что вернулась с отборочного фестиваля КВН.
"Юмористка, бл*…"
"Выведите ее кто-нибудь…"
Сестер Кузнецовых в университете знали многие и старались поддерживать с ними дружеские отношения. Они являлись теми толковыми девчонками, которые за разумные деньги выполнят вашу лабораторку, контрольную или курсовик. Кроме того, при особом везении, у них можно было хоть что-нибудь списать во время зачета или экзамена.
В силу этих обстоятельств, к младшей Кузнецовой отнеслись очень даже по- божески. Компания новоявленных четверокурсников притворно благодушно приняла Доминику, невзирая на ее явный пролет по всем их нормам и меркам.
Град сходу выцепил, что малая выделила его из шумной толпы старшекурсников. Он же, потягивая пиво за разговорами с пацанами, поглядывал в ее сторону исключительно потому, что чувствовал эти ее заинтересованные взгляды. Хотя не похоже было, чтобы мини-Кузнецова стремилась привлечь его внимание. Все, что она делала — тупо пялилась. Не искала отклика и какой-либо реакции. Держала более чем приличную дистанцию и, едва Градский ловил ее взгляд, опускала глаза или торопливо отворачивалась.
— Что за г*вно? — поморщился Карп. — Это что, Басков?
— Где? — завертел бритой головой Эдик Нургалинский.
— Да нигде! Песню слышишь? Басков, говорю, поет. Отдыхаем, мать твою… Убью когда-нибудь Верку, — упомянутая особа активно махала ему из-за стола с аудиоаппаратурой. — Специально меня бесит.
— Так иди, сделай ей что-то прямо сейчас.
— Ты дурак, Эдик? Что я ей сделаю? — понуро опустил голову. Вздохнул как-то тяжко. — Считай, родня… Почти.
— Сводная сестра — родня? Ну, ты и задрот, — заржал Нургалинский, толкая Макса в плечо.
— Мне бы такую "сестру" организовали, — с широкой ухмылкой поддержал его Град.
— Я бы с ней точно подружился.
— Может, Карп и подружился, только не признается…
— Может.
— Так вдул или нет? — по своему обыкновению задал Градский вопрос напрямую. — Выкладывай уже, Карп.
— Идите вы на х**, ***нутые извращенцы, — раздраженно пробурчал Макс, избегая при этом зрительного контакта с кем-либо из парней.
— Может, выйдем во двор… — невнятно выдвинул предложение Олег Быков.
— Стой уже, Бык. Приплыл. Не рыпайся. А лучше присядь.
Отставив вторую пустую бутылку на стол позади себя, Серега извлек из кармана джинсов помятую пачку сигарет. Подкуривая, мельком поймал изумленный взгляд малой Кузнецовой. Видок у нее еще тот был! Словно она мультики смотрела, а кто- то резко переключил на порно.
"И хорошо".
"Быстрее поймет, что ей здесь не место".
— Пи*дец, — медленно выдохнув сигаретный дым, смачно выругался Градский, не сводя с девчонки взгляда. — Такой тухляк… Как вообще подобное можно слушать?
— Вообще-то, это Филипп Киркоров, — подала та свой изнеженный голосок. — Никакой не тухляк, — выпалила на одном дыхании с неприкрытым возмущением, словно это ее собственное творение оскорбили. Чем снова напомнила его высоконравственных предков. — Песня хорошая очень.
Ну… ребята заржали. Серега громче всех. Самозабвенно, откидывая голову назад. Хохотали даже девчонки, которые наверняка не единожды прокручивали эту композицию на своих плеерах и телефонах.
— Ты свою очень хорошую песню можешь слушать у себя дома хоть до глухоты, — с небрежной насмешкой ответил ей Градский, так как выпад все-таки был в его сторону. — А здесь такое не катит. Верка просто прикольнулась. Так что не привыкай, у нас тебе не будет уютно. По крайней мере, пока не подрастешь.
Взгляд малой из возмущенного стал по-настоящему злым. Мысленно она с него скальп снимала, не меньше.
И Градский вдруг залип, наблюдая за резкой сменой человеческих эмоций. Казалось, время замедлилось, ибо как иначе объяснить то, что он расщепил каждую секунду этих перемен на лице Кузнецовой?
Выцепил взглядом отдельные фрагменты. Ее сверкающие зеленые глаза — коридоры ярких живых эмоций. Напряжение в острых скулах. Поджимающиеся розовые губы. Беглое скольжение языка по ним. Рваный и гневный выдох.
Изменилась энергетика вокруг нее. Пространство качнулось, и воздух внезапно стал тяжелым и горячим.
Она вдруг нарушила целостность его энергетической стены, оцепляя и создавая вокруг невидимый эмоционально-токсичный купол.
Выброс этих эмоций подействовал на Града, как удар в солнечное сплетение. Горячий поток, обжигая нутро, толкнул воздух вверх по груди, и у него перекрыло дыхание.
Гнев являлся сильной базовой эмоцией, совершить переход в которую можно из любой другой. И при этом из гнева возможно переключение на любую другую эмоцию. С гневом люди появлялись на свет, преодолевая дискомфорт и боль. Гнев служил толчком для многих сверхдостижений, часто являлся неким прорывом.
Град знал всю эту информацию в теории, но впервые ощутил столь ярко физиологически. А ведь эти чувства даже ему не принадлежали. Злилась девчонка, не он.
— Не бузи так, Серега, — вклинилась Руслана.
Странное энергетическое поле разорвалось, и поток энергии резко схлынул, оставляя после себя непонятную пустоту.
— А я и не бузил. Пока что.
— Ты тоже не начинай, Ник. Не заводись по пустякам, — мягко пристыдила младшую сестру Алина, дернув тонкую косичку, затесавшуюся между распущенными светлыми прядями.
Малая шарахнулась от нее, обиженно засопела, а потом резко развернулась и прошагала через импровизированный танцпол к парням, подпирающим дальнюю стену цокольного помещения. Не было похоже на то, что она их знает или что обращается к кому-то одному. Она, вроде как, предложила выбрать, кто из них хочет с ней танцевать.
От стены отлепилась высокая фигура безмозглого укурка Стаса Закревича, он и повел ее в середину зала. По мнению Града, которое он, конечно же, тогда не высказал, старшие Кузнецовы отреагировали на выходку Ники с преступным снисхождением. Покачиваясь под медленный ритм музыки, они лишь периодически поглядывали на то, как Закревич притискивал их "младшенькую".
"Малая, конечно…"
У Градского приличных слов на нее не нашлось. To, как импульсивно и самонадеянно она себя вела, граничило с самой обыкновенной дуростью.
Кому и что она хотела доказать?
С виду воспитанная и правильная, а на деле — мелкая пакостная интриганка. Манипулировала старшими сестрами, как вздумается.
"Да пошла она…"
Стал бы он еще о ней думать. Знать ее не знал. И не хотел узнавать.
"Жестокая любовь" Киркорова показалась Граду самой тупой, сюрреалистичной и вызывающе длинной композицией, которую он когда-либо слышал.
"Сочинил же кто-то…"
"Бредятина…"
Окончательно пропал положительный настрой. Замутило, несмотря на приличное количество алкоголя в крови. Курил сигарету за сигаретой и даже не замечал.
— Град, харэ уже. Как паровоз, ей Богу…
Следующей композицией понеслась поднадоевшая "Голая" Градусов, но даже это воспринималось приятнее предыдущего треша. Вернувшись в их компанию, Доминика общалась исключительно с сестрами. В его сторону какого-то хр*на больше не смотрела. Будто он ей резко разонравился.
"Отвернуло, значит?"
"И слава Богу!"
Как только звучал какой-то тягомотный бред, Закревич подходил к ним и уводил девчонку танцевать.
А Градскому, что до этого? По боку.
Обратно переключил внимание на понравившуюся рыжую, и, пожалуйста, не прошло десяти минут, она сама к нему подошла. Представилась Светланой или Миланой, из-за шума не расслышал. Не в этом суть, впрочем. Как раз к тому времени, когда они собирались подняться наверх, в одну из свободных спален, Смирнова дошла до градуса невменяемости и, набравшись смелости, потребовала Градского на разговор.
Сначала собирался ее послать. Потом, ни с того ни с сего, эта рыжая Светлана или Милана, глянув на него с раздражающим изумлением, настоятельно шепнула:
— Ты же не станешь ее позорить на виду у всех? Иди, поговори, я подожду.
Портить налаженный контакт, когда "уже горело", Граду вовсе не хотелось. А Наташка все не унималась и за руку его стала тянуть в сторону. Дура дурой. Решил сообщить ей об этом прямым текстом. Чтобы отлипла уже раз и навсегда.
В полутьме прохладного холла поднялись на один пролет вверх, остановившись между цокольным и первым этажами.
— Слушай, Град, — начала Наташка и тут же пьяно рассмеялась.
Серега недовольно скрипнул зубами. Ожидая продолжения, не смотрел на нее.
— Серег… — обхватив ладонями его лицо, настырно заглянула в холодные глаза. — Я тебя…
— Ты перебрала, Смирнова. Сильно. Если не хочешь завтра гореть от стыда в моем присутствии, на этом и закончи свою пламенную речь. Нам еще год вместе учиться.
Отпихнул ее от себя. Наташка дернулась и, оступившись, задела полуободранную пальму в большом напольном вазоне.
— После секса с тобой не горю… Мы же не "зеленые", можем говорить откровенно о своих чувствах.
— Каких чувствах? — сделал еще одну попытку ее остудить. — О чем ты вообще?
— Ты был у меня первым, знаешь?
Градский хохотнул.
— Ты за идиота меня принимаешь?
Растерявшись, Наташка замолчала. Ресницами захлопала. Видимо, пыталась продумать дальнейшую тактику. Градский же решил сворачивать разыгравшийся спектакль.
— Кончай позориться. У нас с тобой ничего больше не будет.
Увидев, что он уходит, Смирнова побежала следом.
— Но ты мне нравишься, Град! Неужели непонятно?
Обернулся, только чтобы она шею себе на лестнице не свернула.
— Угомонись.
— Я сказала: ты мне нравишься! — в ее голосе зазвучали истерические нотки.
— Отлично, — буркнул Сергей отрешенно. — Чем я могу помочь?
Правда, не понимал, что он должен делать в этой ситуации. Как это его вообще касалось?
Слышал, что их уединение нарушили. Но останавливаться не собирался. Наташка стояла к подножью лестницы лицом, и ей, судя по всему, было плевать на свидетелей, а ему-то что тогда?
— Я думала… — засомневалась, но все-таки продолжила девушка. — Я думала, что тоже нравлюсь тебе. После прошлого вечера у Карпа. Ты же сказал, что я красивая.
— Нравишься не больше, чем другие. Ты красивая, только таких дофига. Понимаешь? Я был пьян и, если быть до конца откровенным, мало, что помню.
И тут Наташка ни с того, ни с сего, словно по команде, разрыдалась. Пронеслась мимо него.
"Истеричка".
Хорошо, хоть не свалилась с лестницы.
"Пьяная дурь".
Когда же Серега обернулся, взглядами его мозолила добрая половина их группы. Смирнова со своими рыданиями пристроилась на плече у сопереживающей всем и каждому Алины.
— Мы в бар за бухлом собираемся, а то закончилось. Ты с нами? — отозвался Нургалинский, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило.
Все остальные разумно молчали.
— Нет, — глянул на Наташку. Подумал, что она тоже попрется. — Не хочу.
К недоумению Градского, пока все старательно игнорировали неприятный инцидент, за Смирнову вдруг впряглась эта раздражающая высокомерная малолетка.
— Было бы из-за кого плакать, — ободряюще прошлась рукой по подрагивающим плечам Наташки. А встретившись взглядом с Сергеем, презрительно сострила: — У него даже вид отталкивающий. Пустой и холодный.
Все присутствующие замерли, некоторые и дышать перестали. Ни один разумный человек не смел бы так разговаривать с Градским. Даже Карп себе бы такого никогда не позволил, а ближе него у Сереги друзей не было. Девчонкам так вообще банально вести диалог с ним бывало некомфортно, не то, что совершать какие-то наезды относительно его характера и поведения.
А тут какая-то малознакомая придурочная малолетка…
— Это ты ко мне сейчас обращаешься?
Крутанув бейсболку козырьком назад, спустился к подножью лестницы. Приперев мини-Кузнецову спиной к застывшей толпе, глянул с высоты своего роста. Она ему и до подбородка не доставала, а все равно голову закинула и нагло смотрела прямо в глаза.
Все знали, Град умел действовать агрессивно и жестоко. Зная, чего от него ожидают, научился поступать согласно выбранному макету поведения, хотя часто ничего вообще не ощущал.
Вот только сейчас он не пытался на ходу воссоздать эмоции, которых от него ждут.
Слова девчонки его задели.
Он на самом деле разозлился.
Ощущения… Ощущения… Ощущения… Их так много. Внутрь него словно закинули гранату. Каркас грудной клетки выдержал, а внутренности — нет. Все разлетелось. Горячими пульсирующими ошметками ударилось о стены, отскочило и по инерции обратно вернулось.
Сердце яростно носилось по грудной клетке — то вниз, то вверх, и вперед по ребрам. Фонило по всему телу — стучало в висках, гудело по венам.
— Град, Град, Град… — доносился со стороны приглушенный голос Карпа.
Не сразу услышал. В голове стояли туман, гул и шум, как после тяжелой наркоты. Зрение поплыло. И дышать приходилось, словно сквозь фильтры респиратора.
Сергею никогда не доводилось справляться со своим гневом. Он знал, что должен это сделать, а как — не понимал.
От толпы отделилась Руслана и уперлась ладонью в его напряженное плечо.
— Тормозни, Град, — он и не подумал сдвинуться. — Ника не хотела сказать ничего плохого. Иногда она просто забывает фильтровать свои эмоции, — на последней фразе предупреждающе глянула на сестру.
— Не нужно говорить за меня, Руся, — с ледяным спокойствием отозвалась малая и гадко усмехнулась. Но Градскому почему-то сразу легче дышать стало. Пока она не добавила следующее: — Я не к нему обращалась. Но говорила о нем.
— Ника, замолчи ты уже…
— To есть? — выдохнул он. — Ты же понимаешь, что это неуважительно?
В мыслях непрошено возник облик матери. Она выразилась бы подобным образом, но не Град.
"Нашел, что сказать…"
И вообще, не в его натуре спорить с девками. Хотя и они обычно его не провоцируют. А тут будто сглазил кто — сначала Смирнова, теперь еще эта выскочка…
— А ты, что, обиделся? Отлично. Чем я могу помочь? — ехидно повторила недавние слова Сергея Доминика. — Стреляться будем? Или, может, драться?
Осознал только, когда ощутил, как свирепо сжимаются его челюсти. Не искрошил бы зубы.
— Раз ты предоставляешь выбор мне, — тянул время, думая, как бы не свалиться к жалким угрозам и пошлым обещаниям. — Слушай сюда, маленький злобный гном: следующая пятница, парк возле универа, после четвертой пары. Один на один.
***
"Пустой и холодный…"
"Пустой и холодный…"
"Пустой и холодный…"
"Пустой…"
"Холодный…"
"Пустой…"
Ее мерзкий мелодичный голос засел у него в голове. Шел на повторе. Бесконечное количество кругов.
Она, конечно же, попала в яблочко. Шах и мат. Градский, и правда, был пустым, холодным и безмятежным. Всегда. И не сказать, чтобы это его хоть как-то раньше волновало.
А сегодня, когда Кузнецова прилюдно бросила эти заскорузлые слова ему прямо в лицо, вдруг взволновало. Словно эта мелкая сорвала с него какую-то внешнюю защитную оболочку. Оставила корчиться и извиваться под гнетом этих обвинений.
Серега раньше не понимал, когда кто-то нервничал или психовал. Сейчас же у него самого разыгралось в груди какое-то муторное тошнотворное чувство тревоги. Что- то там внутри монотонно гудело и ныло.
Градский не понимал, как и почему это случилось. Столько лет видел гнев отца и не ощущал его. А тут совершенно чужой человек… Он ее чувствовал. Каждую ее эмоцию.
"Возможно, все дело в ней…"
"Может, она действует так на всех…"
Секс с рыжей на некоторое время притупил внутренний нервный зуд. Но голова, как была тяжелой, так и осталась. Приходилось надеяться, что все-таки перебрал с алкоголем. На трезвую должно полегчать.
Уже дома, после ледяного душа, открыл настежь окна и сел за письменный стол. Со двора доносился лай собак и монотонное пение сверчков. Стрелки часов двигались и двигались, а Град безостановочно царапал старенькую тетрадь своим размашистым почерком.
Лучше бы ты промолчала…
Лучше бы никогда на меня не смотрела.
Люди бывают злыми, я же просто спокойный.
Независимый, монолитный, абстрактный.
Лучше бы ты промолчала…
Все эти взгляды и фразы,
Все эти бл*дские моменты типа душевные…
Губы твои нежные,
Милый румянец, на атласной коже,
Дрожь пушистых ресниц…
Не пытайся даже понравиться.
Я на таких не ведусь.
Лучше бы ты промолчала…
И думать о тебе никогда не пришлось бы.
Теперь же в пустой и холодной душе
Мы с тобой на выбывание.
Тебя нет.
Меня нет.
Глава 3
Внутри твоей реальности гуляют сквозняки…
© Гражданская оборона "Я иллюзорен".
Нервное возбуждение отпустило. Тревога и гнев схлынули. Уже наутро после той злополучной вечеринки Сергей проснулся с безмятежной и непоколебимой тишиной в душе. В понедельник, столкнувшись с малолеткой в фойе универа, смотрел на нее пристально, дольше положенного, и ничего не чувствовал.
"Отлично!"
Он был в норме.
Она же продолжала вести себя, как дикарка.
В моменты случайных столкновений Сергей улавливал в ее взгляде вспышку узнавания, а следом за этим просто немыслимое раздражение и даже откровенную злобу. Выказав свое молчаливое презрение, эта ненормальная обычно отворачивалась. Градский особо не реагировал, плевать он хотел на ее к нему отношение. Один раз, так, эксперимента ради, снизошел, сам с ней поздоровался. Она не ответила.
Надеялся, что нервничает в ожидании условленной встречи. Ждал, что попытается извиниться и взять свои слова обратно. Его бы это устроило, так и быть. Не было никакого желания хоть как-нибудь возиться с неуравновешенной малолетней выскочкой.
Только вот Кузнецова к нему не подходила.
А с приближением часа X, в промежутках этих убийственных переглядок, вопреки упорным сопротивлениям Градского, рос между ними какой-то странный градус напряжения. Пересекался с ней только в коридорах универа. Ни разу не разговаривал, дольше нескольких секунд не смотрел. А в груди вновь проснулось и закопошилось какое-то неуместное и неуютное чувство. Руки чесались грубо тормознуть девчонку, хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы вела себя адекватно.
Всем нравиться невозможно, Градский это понимал. Но как же достали эти ее абсолютно беспричинные злобные взгляды!
"Что он ей сделал?"
"Кто она такая вообще?"
От "громких" отцовских наставлений мозги кипели. Мать тоже, в своей обычной манере, проходу не давала. Нудила и нудила, без остановок. Наперед стала бить тревогу по поводу курсовика, который сдавать только в декабре. Еще и умудрялась нагнетать ситуацию чуть ли не до трагедии. Для себя, конечно. Серега был спокоен, как удав.
— Ты закончил с первым разделом?
— Еще нет.
— Как нет? А когда?
— Не знаю.
— Ты шутишь?
— Вовсе нет.
— Я настоятельно тебя прошу, подойди завтра к Катерине Игоревне. Не затягивай. Ты же понимаешь, как это важно?
— Ок.
— Объясни ей, с чем у тебя возникли проблемы. Обрисуй ситуацию. Ты же понимаешь, Сережи, как это важно сейчас?
— Ок.
Проблема была в том, что Сергей вообще ничего не писал. Давно нашел человека, который делал все за него. Не Кузнецовых, их "авторство" в универе стали узнавать. Разыскал доцента-пенсионера, который не стеснялся писать попроще, подстраиваясь под посредственную успеваемость Градского. Мать ни сном ни духом: до сих пор верила, что он все работы сам выполняет.
Святая наивность, ей Богу!
Он дома находился пару часов в сутки и то, чтобы поспать, а курсовой "в разработке". Как будто он к Карпу каждый вечер ездил заниматься.
Бежал из дома, лишь бы не слушать непрекращающийся поток родительских нападок. Домой исключительно кочевать и возвращался. По поводу ночлега у Града имелись свои заскоки: уснуть получалось только в своей комнате. Пару раз у Карпа оставался, проворочался до рассвета. Теперь же, нагулявшись, всегда рвался домой.
На протяжении недели Алина сделала несколько попыток поговорить с ним по поводу своей придурочной сестренки.
— Ты же понимаешь, что Доминика отреагировала слишком эмоционально в силу своего возраста?
Уже в ушах стояло это ее бесконечное "Доминика". Парило конкретно.
— А сколько ей? Двенадцать, что ли?
— Семнадцать, — пропуская мимо ушей жесткий тон, уточнила девушка. — Понимаешь, она в нашей большой семье самая младшая. Прадедушка, бабушка с дедушкой, папа с мамой, мы с сестрой — все с ней носятся. Вечеринка у Карпа — ее первая туса. Вообще никуда не ходила, понимаешь? Сначала действительно возраст не позволял, а потом не с кем было. Мы же с Русей постоянно в Одессе, даже летом, — откровенно делилась, не замечая того, что Град ее излияния вполуха слушает. — Да она никогда и не просилась на подобные мероприятия. Дом и школа — вся ее жизнь. А летом у бабушки с дедом в деревне отсиживалась. Сено, куры, гуси, огород… К сентябрю шоколадная, а волосы белые-белые… — продолжала с улыбкой. — Доминика сама себя воспринимает младше биологического возраста, понимаешь? Может вспылить по-детски, взбрыкнуть на пустом месте… Но, поверь, Град, она очень хорошая и добрая девочка.
— Добрая? — хохотнул, притомившись от затасканного "понимаешь". Люди любят перебарщивать этим словом. Суют просто в каждое предложение, будто все вокруг обязаны мыслить аналогично. — Она злая, как черт.
И это самое безобидное, что он готов сказать о малой вслух.
Алина потухла. С грустью догнала, наконец, что рассказ его не впечатлил.
— Ты ее совсем не знаешь, — изрекла с обидой. — Доминика — необыкновенная, — последнее сказано с каким-то разительным превосходством, будто ему, Граду, предстоит скорбеть об этом полжизни.
Его ухмылка в ответ на ее слова выражала глумливое презрение.
Алина перевела дыхание, чересчур концентрируясь на этом физиологическом процессе. Размышляла, что еще можно сказать. Свои подозрения о том, что Ника подсознательно Градского боится, выказывать не стала. Поняла, он от души посмеется. Возможно, даже как-то использует в своих интересах. А Ника ее потом не простит- ни за какие коврижки.
— Я пытаюсь сказать, Град, вот ты, как взрослый, должен повести себя мудрее.
Странно, но именно после этой фразы в глазах парня что-то изменилось. Алине определить бы еще, что именно? Плюс или минус?
— Она не придет? — спросил, в свою очередь сосредоточенно ее изучая.
А до этого ведь держался так, словно, слушая ее, проявляет царскую милость. Да, если бы не Доминика, Алина бы перед ним ни за какие блага мира так не прогибалась! Хвала Богу, Градский ею не интересовался, она им — и подавно. Три года удавалось поддерживать нейтральные приятельские отношения в стиле "привет-как дела-пока", не особо вслушиваясь в интонации ответов.
Однако в это мгновение они друг друга впервые прощупывали изнутри.
Бесхребетная и милая Алина за безголовую сестренку готова ему душу выжрать. Без особых раздумий и брезгливости. Ей на него на*рать, если что — таков был посыл.
Сергей его принял без каких-либо внешних проявлений. Только в груди появилось едкое жжение. Не было возможности и желания сиюминутно разбираться, что там еще за х*ень вылезла при упоминании этой долбанутой Доминики. Понятное дело, не гастрит. Что-то дурное, постыдное и совершенно ему ненужное!
— В том-то и проблема, Град. Нам с Русей не удалось уговорить Доминику проигнорировать назначенную тобой встречу.
Сергей откинулся на спинку стула и с деловым видом, будто в ожидании заманчивого предложения, скрестил руки на груди.
— И поэтому ты решила, что можешь уговорить меня?
— Да.
— Нет.
— Что "нет"?
— У тебя не получилось.
— Будь ты человеком, Градский!
— Аля, не учи меня, кем мне быть, лады? Без тебя хватает учителей, — ледяным тоном буквально рывком поставил ее на место.
Алина этот холод ощутила каждой клеткой. Не удержавшись, поежилась. С подступающим отчаянием наблюдала за тем, как парень поднимается и идет к выходу из аудитории.
Варианты решения проблемы отпадали один за другим. Оставалось только убить подонка. Эта мысль всерьез мелькнула в ее голове. И задержалась.
"Не дай Бог, он ее только тронет…"
"Не дай Бог!"
— Привет злобному Кузеньке, — бросил "подонок" перед тем, как захлопнуть дверь.
Злобного Кузеньку сестр�