Джинн из консервной банки

Глава 1

– Смотри, Жорж, в аэропорту за стоянку платить тебе. Сегодня я бедная.

– До аэропорта еще надо доехать, – проворчал Георгий. – А это проблематично, учитывая количество забегаловок, подстерегающих нас на пути. Боюсь, ты где-нибудь не выдержишь и тормознешься.

– Не тормознусь, – успокоила его Ольга.

Но он возмутился:

– Так я тебе и поверил! И почему за стоянку всегда платить должен я? В прошлый раз ты тоже не платила. Это нечестно. Когда ты прикидываешься бедной, я всегда вспоминаю анекдот о «новом русском», который пришел в швейцарский банк открывать счет. «Я хочу положить на мой счет три миллиона долларов,» – шепотом говорит он служащему. А тот ему отвечает: «Говорите громче, бедность у нас пороком не считается».

– Все! Хватит! Видит бог, я крепилась: приехали!

Серебристый «опель-рекорд» лихо затормозил у дешевого придорожного кафе. В нем сидели двое: красивая эффектная женщина за рулем и рядом с ней белокурый молодой человек, с мягкими, еще юношескими чертами. Он удивленно уставился на спутницу, нервно поерзал и сердито спросил:

– Ольга, почему мы остановились?

Она уронила голову на руль и капризно протянула:

– От-стааань…

Молодой человек пришел в ярость:

– Ольга! В чем дело? Почему мы остановились?

– Подожди, Георгий. Разболелась голова, а таблетку запить нечем. Сейчас я вернусь, – безмятежно ответила Ольга, выходя из машины и направляясь к двери кафе.

– Так я и знал! – в спину ей крикнул Георгий и вздохнул.

Он проводил Ольгу злобным взглядом, озабоченно посмотрел на часы и обреченно подумал: «Теперь точно опоздаем. Опять недовольная физиономия папика, зуд, упреки. И крайний снова я. Ей-то что? Она только ласково глянет, и старый болван растаял…»

Тем временем Ольга распахнула стеклянную дверь и уверенной походкой вошла в кафе. Она гордо несла свое тело, выставляя высокую грудь и соблазнительно покачивая бедрами.

– Е-мое, – прошептал бармен.

– Столичная штучка, – согласился официант, направляясь к Ольге.

Его «добрый день» и «чего пожелаете?» прозвучали слишком игриво.

Ольга, словно не слыша его, присела к ближайшему столу, сняла элегантную широкополую шляпу и с грациозной небрежностью сердито швырнула ее в соседнее кресло.

– Сто грамм водки и огурчик, – не удостоив официанта взгляда, воскликнула она и, подумав, добавила: – Хорошей водки.

Официант опешил. Он растерянно посмотрел на Ольгу, перевел взгляд на «опель» – единственный автомобиль, задержавшийся у кафе, и промямлил:

– Простите, не понял, в каком смысле?

Ольга рассеянно осмотрела пустой зал и наконец изволила заметить официанта.

– Вы о чем? – спросила она: так говорят «пшел вон» бездомному псу.

Ее длинные ноги, закинутые одна на другую, возвышались над столом. Официант, разглядывая круглые, обтянутые дорогими чулками колени, замешкался с ответом. Ольга опередила его.

– Вы не поняли в каком смысле мне нужен огурчик? – с издевкой спросила она и вульгарно расхохоталась, содрогаясь всем телом.

Ее черный плащ заструился, зазмеился к полу дорогой тончайшей лакированной кожей, неприлично обнажая до самых бедер красивые стройные ноги. Это было слишком неожиданно. Официант, краснея, понял, что юбки под плащом нет. Было очевидно и то, что узнал он об этом отнюдь не случайно.

«Кто она? – пронеслось в его голове. – Богатенькая прикольщица? Проститутка?»

Проституток он повидал на своем коротком веку, Ольга на них не была похожа.

«Скорей, богатенькая дамочка дурачится от скуки», – подумал официант.

Он еще раз покосился в окно на «опель» и, слегка запинаясь, спросил:

– Какой в-вы п-предпочитаете огурец?

Спросил и сконфузился, удивляясь сколько двусмысленности эта, на первый взгляд респектабельная дама, сумела внести в их безобидный диалог.

Ольга зло прищурилась.

– Какой огурец можно предпочитать к ста граммам водки? – с презрительной усмешкой спросила она, явно обнаруживая иностранный акцент. – Конечно же соленый. И побыстрей, пожалуйста, я спешу.

Официант был не согласен: почему обязательно соленый огурец? Он знал как минимум сто вариантов закуски (правда, в кафе было максимум пять). Но он не стал спорить, потому что за годы работы вывел простую истину: за женщиной остается последнее слово в любом споре. Всякое слово, сказанное после этого мужчиной, является началом нового спора, а за споры ему не платили. Он кивнул и скрылся в недрах подсобки.

В ожидании заказа, Ольга нервно забарабанила по столу длинными тонкими пальцами.

«Вот же болван! – гневно подумала она. – Какой-то пустяк попросила, а сколько вопросов. Уйму времени отнял. Что за народ?! Что за уроды?! Господи! Какая тоска! Какая жуткая здесь тоска! Ну просто жить не хочется!»

Дверь распахнулась и, громыхнув, захлопнулась, пропустив в зал высокого мужчину лет тридцати. Он вальяжно проследовал к стойке, демонстрируя довольство жизнью, самоуверенность, всеобъемлющее презрение и великолепный профиль.

– Апельсинового соку, старик, – снисходительно бросил он бармену, картинно облокотившись на стойку.

Несмотря на то, что голос мужчины был необычайно низок и чарующе красив, Ольга никак не отреагировала, даже не взглянула на него. Она извлекла из пачки сигарету и раздраженно рылась в сумочке в поисках зажигалки.

Мужчина же, напротив, был ошеломлен красотой незнакомки. Забыв о соке, он поспешно достал из кармана дорогую платиновую «Зиппо» и устремился к столику Ольги.

– Вы позвольте? – куртуазно осведомился он, щелкая зажигалкой и поднося язычок голубоватого пламени к ее сигарете.

– Благодарю, – даже не взглянув на мужчину, ответила Ольга.

Она жадно затянулась и, так и не подняв на него глаз, еще раз небрежно бросила:

– Благодарю, вы очень любезны.

Мужчина улыбнулся, собираясь что-то сказать, но в это время бармен торжественно сообщил:

– Ваш сок!

– Неси сюда, старик, – поморщился мужчина и вежливо осведомился у дамы:

– Вы не будете против, если я присяду за этот столик?

«Какого черта он ко мне пристал?» – подумала Ольга, упрямо не желая смотреть на навязчивого собеседника. Она резко качнула ногой (каблук сапожка взметнулся выше стола) и безразлично ответила:

– Как хотите, я все равно ухожу. Официант!

Официанта в зале не было. Ольга сердито уставилась на бармена.

– Куда он пропал? – зло спросила она. – Я же не утку по-пекински заказала, а всего лишь соленый огурчик.

Бармен неопределенно пожал плечами.

– Понятно, – ядовито констатировала Ольга, – он огурчик и солит.

В зал вошел официант.

– Наконец-то! – воскликнула Ольга. – И года не прошло…

Мужчина, не отрывавший от нее своих синих глаз, усмехнулся и дал знак бармену, тот заспешил к столу со стаканом сока.

Официант был уже там. Он важно снял с подноса тарелочку с тонко нарезанными солеными огурцами и хрустальную рюмочку, наполненную до краев. Ольга презрительно фыркнула, залпом выпила водку и брезгливо уставилась на огурцы.

– Зачем вы их порезали? – сварливо спросила она.

– Кого?

От растерянности официант выглядел глуповато и сам уже чувствовал это.

– Я говорю об огурцах, – рявкнула Ольга. – Зачем вы их порезали?

– Для удобства, – окончательно растерялся официант.

Ольга пришла в ярость:

– Черт! Вы все испортили! Я хотела целый, понимаете? Целый огурчик. Чтобы кусать с хрустом. А эту, размазанную по тарелке дрянь, лопайте сами!

Она гневно расплатилась и, так ни разу и не взглянув на присевшего к ее столику мужчину, стремительно направилась к выходу. Он же, лениво потягивая апельсиновый сок, смотрел на нее с интересом. Когда Ольга взялась за ручку двери, мужчина поднял со стула ее шляпу и вяло напомнил:

– Мадам, вы что-то забыли.

Ольга замерла на секунду, театрально повернулась и тут же «укололась» о пронзительно-синие глаза, иронически оценивающие ее из-под густой каштановой шевелюры.

– Бог с ней, – равнодушно отворачиваясь, бросила она. – Не хочу возвращаться.

– Вы так суеверны? – усмехнулся мужчина, игриво раскручивая шляпу на указательном пальце.

Ольга увидела его отражение в стеклянной двери, рассердилась, подумала: «Вот же болван!», – и решительно вышла.

– О-о! – раздалось ей вслед.

Мужчина фальшиво усмехнулся, явно задетый равнодушным к себе отношением. Было очевидно: он привык к женскому вниманию.

– Сногсшибательная фемина, – тихо произнес бармен ни к кому не обращаясь.

– Да, есть немного, – согласился синеглазый мужчина и презрительно добавил: – Но слишком много о себе мнит. И вульгарна к тому же.

– Похоже, иностранка, – предположил бармен.

– Если судить не по заказу, – вставил официант и поинтересовался: – Интересно, какой у нее акцент?

– Французский, – небрежно бросил синеглазый.

Его настроение явно испортилось. Он с задумчивой поспешностью выпил сок, вышел из кафе и вальяжно направился к черному «порше».

– Апельсинового соку, – передразнил его официант, с ненавистью глядя в окно. – Толку с этих крутых, что с козла молока…

Увидев Ольгу, Георгий удивился:

– Где твоя шляпа?

– Потеряла, – она выругалась, зло уронила руки на руль и сообщила: – Официанту подарила.

– А почему так долго там была? – несмело поинтересовался он, чувствуя, что мачеха не слишком расположена к разговорам.

– Ждала пока порежут огурчики, – перенося раздражение на пасынка, ответила Ольга и яростно включила зажигание.

– Осторожно, – предупредил Георгий, кивая на стоящий за ними новенький «Порш».

Ольга взорвалась:

– Черт! Этот остолоп пристроился к нам притирку! Куда ты смотрел? – набросилась она на Георгия. – Почему не дал понять этому болвану, что он редкостный урод?

– Он так быстро подъехал и сразу выскочил. Я и глазом моргнуть не успел.

– «Не успел моргнуть»! – передразнила его Ольга. – Ты же знаешь, наша калоша прыгает, как лягушка. Теперь приготовься: сейчас наш дешевый «опель» взасос расцелуется с его дорогущим «Поршем». Будет твой папик платить.

Зная нрав мачехи, Георгий испугался:

– Нет-нет, погоди! Хозяин «Порша» уже выходит…

Но Ольга ждать не стала.

– Искусство вождения требует жертв, – крикнула она; и «опель-рекорд» благополучно сорвался с места.

Стремительно набирая скорость, он помчался в сторону аэропорта. Георгий расслабился и тайком смахнул со лба пот.

– Фу-уу! Пронесло! – с облегчением выдохнула и Ольга.

Успокоившись, она по-привычке набросилась на пасынка:

– А все твой папочка, жаден до безобразия. Сколько еще мне дожидаться приличной машины? Приедем, обязательно расскажи Павлу об этом случае. Пусть знает, каким опасностям я подвергаюсь из-за его дурацкой жадности.

«Очень мне надо стараться ради тебя,» – подумал Георгий, но вслух сказал:

– Мы подвергаемся опасностям по другой причине. Ты опять пила?

Ольга испугалась:

– А что? Слышно?

– Не то слово, – «успокоил» ее Георгий.

– Черт! Как не везет! – фальшиво разволновалась она. – А все идиотская забегаловка. Хотела промочить горло соком, ну в крайнем случае пивом…

– Запить таблетку, – желчно напомнил Георгий, – от головной боли.

– Ах, да! Да-да, надо было запить таблетку, но у них ничего, кроме водки, не оказалось, – заключила она, миролюбиво улыбнувшись.

– Вот теперь сама и будешь выкручиваться перед отцом, – злорадно заявил Георгий и демонстративно отвернулся.

– Хороший ответ. Постараюсь его запомнить, – с угрозой воскликнула Ольга.

Георгий понял, что переборщил и, не решаясь ругаться с мачехой, пошел на мировую:

– А что я могу сделать? Знаешь сама, он все равно унюхает.

– Может и унюхает, – согласилась она, – но если будешь держать язык за зубами, все обойдется. Пожую жвачку, выкурю сигарету и пусть нюхает. К тому же у него хронический ренит.

– А нюх, как у собаки, – безрадостно усмехнулся Георгий.

– Вот увидишь, Павлик ругаться не станет, – заверила его Ольга.

– Посмотрим, посмотрим, – с сомнением откликнулся он.

Вид у него был чрезвычайно кислый.

– Не унывай, – призвала Ольга, игриво подмигивая: – Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи.

– О-о, по части грехов ты мастерица, – воскликнул Георгий. – Есть чему поучиться даже мне.

Глава 2

Подрулив ко входу в аэропорт, Ольга начальственно произнесла:

– Беги разузнай прилетел ли самолет, а я пока припаркую машину.

«Чего там разузнавать? – сердито подумал Георгий. – И так понятно, что здорово опоздали. Очередной лисий заход: отец на мне оторвется, а ей достанутся любовь да ласка».

Однако спорить он не стал: нехотя покинул «опель» и направился к зданию аэропорта.

Вскоре радостная Ольга разыскала Георгия в зале ожидания.

– Ну, что я говорила? Задерживается по погодным условиям, – торжествующе сообщила она. – Зря волновался. Еще такой молодой, а уже пессимист.

– Зато ты у нас престарелая оптимистка, – беззлобно огрызнулся Георгий.

Он понимал, что мачеха в слишком хорошем настроении, чтобы обращать внимание на его рискованные шутки. Откуда взялось это настроение он тоже прекрасно знал: появились время и повод для посещения бара.

И он не ошибся. Ольга действительно не обиделась, лишь шутливо погрозила ему пальцем:

– Но-но, не хами, парниша! Пойдем-ка, Жоржик, лучше в бар.

Георгий, пользуясь случаем, решил показать характер.

– Во избежание неприятностей, я лучше не пойду, – ответил он.

Ольга обняла пасынка и терпеливо принялась его уговаривать:

– Ну хватит ломаться, Жорик. Неприятностей не будет. Теперь, когда в запасе целых два часа, у меня появилось веское оправдание. Павлик не станет слишком корить свою любимую женушку за легкий запах спиртного, поскольку обратно машину может вести и он, а сюда я приехала трезвой. Ведь так?

Она с мольбой посмотрела на Георгия и чмокнула его в щеку.

– Так-так, – сдался он, окончательно оттаяв.

Георгий тоже был доволен задержкой самолета, настроение его улучшилось.

Вообще-то он старался сохранять с мачехой дружеские отношения, хоть и недолюбливал ее. Для этого у него имелись веские причины. С тех пор, как отец женился на Ольге, жизнь Георгия превратилась в ад. Павел Александрович стал излишне строг с сыном. За все проступки Ольги, за ее капризность, взбалмошность и неугомонность воздавалось Георгию. И тот стал сторониться отца, что еще больше злило Павла Александровича.

В баре сидели долго. Пора было уходить. Георгий озабоченно посмотрел на часы и поморщился, предвидя некоторые затруднения.

– Ольга, время, – стараясь перекричать грохочущую музыку, сообщил он и потянул упирающуюся мачеху за руку.

– Рано еще, не суетись, – отмахнулась она и взмолилась: – Жорик, миленький, пять минут…

– Нет, все, хватит, – отрезал он, решительно отбирая у нее бокал с «Капри». – Еще сто грамм инвестиций, – и ты недвижимость. А я буду виноват.

Ольга капризно надула губы, изображая из себя маленькую девочку.

– Жо-орик, как тебе не сты-ыдно, что о нас люди подумаю-ют, – пропела она.

«Черт, уже набралась, – мысленно выругался Георгий. – „Что люди подумают“! Нужна ты, старая дура, людям».

Он снова потянул ее за руку:

– Пошли!

Ольга вдруг уронила на стол голову и залилась горькими слезами.

– Я несчастна, несчастна, – приговаривала она, размазывая косметику и слезы по щекам ладонью. – Жизнь уходит, молодость прошла, все прошло…

Зрелище было отвратительно. Георгий разозлился: «Вот же пьянь! Нажралась! Как я, блин, не усмотрел? То-то папик „обрадуется“. А виноват опять буду я!»

Ему хотелось схватить пьяную мачеху за шиворот, вытащить ее из бара и надавать, надавать пощечин! И пинков, пинков надавать! Хороших пинков по заду! По ее холеному заду!

Вместо этого он взял себя в руки и ласково попросил:

– Ну успокойся, Олюшка, не все так плохо, ты просто устала.

– Устала? – она подняла мокрое, перепачканное тушью лицо и обожгла его ненавидящим взглядом. – Устала? От чего? Я же ничем не занимаюсь. Это ты живешь. Веселишься, бегаешь по вечеринкам, по бабам. А я дома сижу, в клетке. Твоего папика жду, будь он неладен! Боже, зачем я на свет родилась? – с чувством вопросила она и потянулась к бокалу.

Георгий понял, что это надолго.

«Если так и дальше пойдет, – испугался он, – и к утру не выберемся из бара. Совсем баба с ума сошла: с жиру бесится и спивается прямо на глазах».

– Слушай, что с тобой происходит? – в отчаянии закричал он.

Как ни странно, крик его души подействовал на нее отрезвляюще. Ольга отставила бокал, сказала «тсс!», приблизила губы к его уху и, делая страшные глаза, прошептала:

– Жорж, мне страшно. Я боюсь.

Он изумился:

– Чего?

Она потрясла головой:

– Не знаю.

Георгий усмехнулся:

– Боишься незнамо чего? Поздравляю тебя: это Белка.

– Что-оо?

– Белая горячка.

– Иди ты к черту! – рассердилась Ольга. – Я серьезно. Предчувствие подсказывает мне, что я на пороге ужасных событий, – зловеще сообщила она и громко икнула.

«Точно Белка, – раздраженно подумал Георгий. – И не удивительно: столько пить!»

– Думаешь, я пьяна? – словно подслушав его мысли, не своим голосом закричала Ольга.

Он испугался:

– Тише! Тише, на нас смотрят.

– Да, ты прав, – согласилась она, послушно переходя на шепот. – Я пьяна. Пьяна, потому и говорю тебе об этом.

– О чем, об этом?

– О самом сокровенном, – пояснила она и снова икнула. – Трезвая я не решилась бы, честное слово. Жорик, мне страшно.

Лицо ее начало собираться в плаксивую гримасу, от чего под глазами и даже на щеках появились морщины – Ольга уже не выглядела молодо.

«Вот же навязал мне папик горе, – брезгливо глядя на мачеху, подумал Георгий. – Сейчас снова начнет хныкать и жаловаться».

Во избежание этого, он погладил Ольгу по руке и ласково сказал:

– Не бойся, дорогая, я с тобой.

Она наивно обрадовалась:

– Да? Ты со мной?

Георгий кивнул:

– С тобой. Я твой друг.

– Это хорошо. Очень хорошо, – лихорадочно забормотала Ольга. – Будь рядом. Держись поблизости. Но, Жорик, как мне страшно. Ты не представляешь… Это может произойти в любой момент…

– Да что «это»? – взорвался он.

Ольга беспомощно пожала плечами.

– Сама не знаю, – тяжело вздохнула она, обдав Георгия густым перегарным духом. – Эх, если бы я могла знать! Как мне страшно. Я, может, и глупая, но, Жорик, Жо-орик, – пропела она, – я обладаю, обла-адаю даром предвидения.

«Что она мелет? – удивился он. – Чего боится? Может я не заметил чего?»

И тут же Георгий рассердился, уже на себя: «Блин! И я туда же! Философский вопрос: Что болтает эта нажравшаяся дура? Обычный пьяный треп!»

Он озабоченно взглянул на часы и воскликнул, на этот раз решительно:

– Нам пора.

Ольга схватила его за руку:

– Нет, нет, я еще не все сказала…

– Пойдем, скажешь потом.

– Потом?

– Да, по дороге.

Неожиданно она согласилась:

– Да, пойдем.

Георгий помог ей подняться из кресла, после чего выяснилось, что идти-то Ольга как раз и не может. Она повисла на нем, глупо хихикая и склоняясь к полу. С большим трудом (с помощью бармена и отборного мата) ему удалось вытащить ее на улицу. К его радости там она протрезвела почти мгновенно, сразу же, как только умылась ледяной водой из фонтана.

– Фу-у, думала меня вырвет, – воскликнула она, деловито доставая из косметички зеркальце, пудреницу, салфетки и губную помаду.

В течение десяти минут прямо на глазах у Георгия Ольга посвежела и похорошела.

– Ну вот, я готова, – сказала она, укладывая зеркальце, пудреницу и губную помаду в косметичку, а косметичку обратно в сумочку.

Он подивился:

– Слушай, как тебе удается так быстро пьянеть и почти мгновенно трезветь?

– Тренироваться чаще надо, молокосос, – с улыбкой превосходства ответила она и шутливо щелкнула пасынка по носу.

– Ну, теперь уж точно пора, – снова глянув на часы, сказал Георгий и решительно направился в зал ожидания.

Ольга побежала за ним. Брезгливо морщась, она на ходу натолкала полный рот жвачек и, бегло глянув на себя в зеркальную дверь, удовлетворенно произнесла:

– Полный порядок. Вид, как только что с конвейера. Никто не придерется.

– Успокаиваешь себя? – усмехнулся Георгий.

– Нет, колдую, – загадочно ответила она.

Георгий приостановился и изучающе на нее посмотрел.

– А что ты там говорила о какой-то опасности? Кому она угрожает? – задумчиво спросил он.

Ольга пожала плечами.

– Так, чепуха. Просто сон плохой видела, – отмахнулась она.

Они подоспели вовремя. Встречающие уже шумно смешались с прибывшими.

– Я вижу его! Вижу! – громко закричала Ольга и энергично замахала руками. – Павли-ик! Па-авлик! Мы здесь!

– Прекрати, – сердито толкнул ее в бок Георгий. – Отец не любит этих штучек. Веди себя скромней. Ты привлекаешь к нам внимание.

– Вот еще! – отмахнулась Ольга. – Пусть видит как я радуюсь его возвращению.

– Так пипик скорее увидит сколько ты выпила, – скептично заметил Георгий и с широкой улыбкой решительно направился к высокому грузному мужчине лет шестидесяти, длинная пышная борода которого удачно компенсировала полное отсутствие волос на голове.

Георгий приветствовал его с легким поклоном:

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй, Гоша, – сдержанно прозвучало в ответ.

Павел Александрович даже не взглянул на сына, он высматривал жену. Увидев ее, он улыбнулся и озабоченно спросил у Георгия:

– Как вы без меня жили? Как Ольга Петровна?

Понимая, что отца интересует только жена, Георгий опустил первый вопрос и сразу ответил на второй:

– Ольга Петровна молодцом.

Павел Александрович поморщился и принялся сварливо выговаривать сыну:

– Георгий, что за выражение? Что за «молодцом»? Абсолютно непочтительное отношение к моей благоверной. И вообще, – рассердился он, – сколько раз тебе говорить, следи за речью. Перед тобой такой прекрасный пример для подражания: Ольга. Утонченная, образованная женщина, а ты… Олух ты олух… – заключил Павел Александрович, безысходно махнул рукой и широким шагом направился к супруге.

Вот это отповедь. Георгий застыл на месте.

«Слышал бы ты, старый кретин, как выражается этот „пример для подражания“ в твое отсутствие, – с обидой подумал он. – Одни „болваны“, „идиоты“ и „уроды“ у нее на языке».

Но открывать отцу глаза было не только бесполезно, но и опасно. Георгий зло сплюнул, вздохнул и уныло поплелся за Павлом Александровичем.

А он был уже совсем другим человеком: нежным, внимательным, обаятельным, заботливым и терпимым. Строгости и сварливости как не бывало.

– Ангел мой, выглядишь прекрасно, – ласково ворковал он с любимой женой. – Только глазки почему-то у нас красные. Девочку мою обижали?

Ольга молчаливо потупилась.

– А-а, мы соскучились! – радостно догадался Павел Александрович. – Признавайся, ангелочек, скучала без муженька? Скучала?

Ольга отвернулась и, словно бы украдкой, смахнула набежавшую слезу.

– Так надолго меня бросить, – капризно пролепетала она. – Это жестоко, жестоко…

Павел Александрович пришел в восторг. Он сунул Георгию свой кейс, двумя руками обнял жену и расцеловал ее в обе щеки, приговаривая:

– Ангел мой, соскучился ужасно, соскучился, соскучился.

– Я тоже, я тоже, – отвечала она, чмокая пространство губами, распространяя аромат жвачки и источая нежность, как и подобает ангелу.

Вдруг Павел Александрович случайно поймал холодный взгляд сына и рассердился.

– Жорж, ты что столбом стоишь? – строго спросил он, нехотя отстраняясь от жены.

– А что я должен делать? – удивился тот.

– Бери билет и отправляйся за вещами.

Ольга вступилась за пасынка:

– Павлуша, только что объявляли, что вещи начнут выдавать через двадцать минут.

– Мой ты ангел, – мгновенно растаял Павлуша. – Все-то она знает.

Георгий, сообразив, что отец пребывает в хорошем настроении только по отношению к жене, с ужасом ждал момента, когда станет известно, что Ольга пьяна. Конечно же она снова выйдет сухой из воды: виноват будет только Георгий. Посыпятся раздраженные вопросы: «Почему позволил? Почему не уследил?»

Георгий поспешил предупредить возможный конфликт.

– Кто-то пустил слух, что с вашим самолетом произошла авария, – сообщил он отцу.

– Что ты говоришь? – удивился Павел Александрович, с сочувствием глядя на жену.

– Да-да, – подтвердил Георгий. – Ольга Петровна конечно же запаниковала. Разнервничалась. Ее просто трясло. А в аптечных киосках, как назло, ничего приличного из успокоительного не оказалось. Только настойка пустырника.

– Надо было брать ее, – заранее рассердился на бестолковость сына Павел Александрович.

– Я так и поступил, – успокоил его Георгий, – но что такое настойка пустырника? В ее-то состоянии. Как слону дробина. В общем, еле-еле, с большим трудом уговорил Ольгу Петровну заглотнуть полный флакончик.

Павел Александрович заботливо посмотрел на жену:

– И как?

Ольга одарила пасынка признательным взглядом и брезгливо передернула плечами.

– Брр! Гадость какая! – с гримаской отвращения призналась она. – До сих пор у меня изжога. Павел, твой сын настоящий экзекутор.

Павел Александрович в тайне (даже от себя) ревновал жену к сыну. Теперь он остался доволен, одобряюще похлопал Георгия по плечу и со сдержанной нежностью сказал:

– Молодец, сынок, вижу тебе можно доверить самое дорогое…

Ольга обиженно дернула мужа за руку, стягивая внимание на себя.

– Но, Павлуша, теперь, после такого лечения, вести автомобиль придется тебе. Сам понимаешь, эта гадость – пустырник – на чистом спирте.

– Конечно, ангел мой, – согласился Павел Александрович, целуя жене пальчики.

– Заодно полюбуешься, какое удовольствие путешествовать на этой консервной банке, – капризно надувая губки, сказала Ольга. – Кстати, банка лихо прыгает назад, перед тем как выкатиться вперед. Сегодня мы едва не столкнулись с новеньким «Порше». Какой-то болв…

Ольга запнулась, но тут же нашлась: проглотив ругательство, она продолжила:

– Какой-то болгарин припарковался к нам вплотную. Еле избежала аварии.

Георгий злорадно усмехнулся, когда мачеха едва не «блеснула» своими хвалеными безупречными манерами, но Павел Александрович ничего предосудительного не заметил, а лишь ревниво поинтересовался:

– Любовь моя, почему ты решила, что он болгарин? Ты что, с ним разговаривала?

– Нет конечно. Георгий сказал мне, что он болгарин, и я поверила.

Павел Александрович повернулся к сыну. В его глазах были вопрос и подозрение.

«Опять на меня стрелки перевела, сучка,» – уже едва ли не восхищаясь наглостью Ольги подумал Георгий, но ответил отцу без запинки:

– Это было видно по номерам «Порше».

Благодаря мачехе он чрезвычайно развил сообразительность.

Глава 3

На радость Ольге, «опель» словно взбесился: по дороге из аэропорта он прыгал будто кузнечик. Лишь невероятным усилием воли удавалось Павлу Александровичу удержаться от крепких выражений в присутствии его утонченной жены.

– Да, ты права, любовь моя, – констатировал он, въезжая в ворота своего дома и нервно вытирая со лба пот. – Завтра же поедем покупать тебе новый автомобиль. Этот «опель» свое отжил.

Оглянувшись на сына, Павел Александрович добавил:

– Во всяком случае он не для женщины.

– Слава богу! – обрадовалась Ольга, бросаясь на шею мужу. – Я уже знаю, что мне нужно!

Когда дело касалось трат, Павел Александрович становился сдержанным даже с женой.

– Разберемся, разберемся, – сухо пробормотал он, степенно выходя из машины и галантно протягивая Ольге руку.

Выпорхнув из «опеля», она снова повисла у мужа на шее.

– Павлуша! Неужели ты приехал! Как я рада! Как я рада! – закричала она, радуясь лишь предстоящей покупке.

Павел Александрович посмотрел на окна супружеской спальни и почувствовал себя счастливым.

– Загони автомобиль в гараж, – даже не глянув на сына, бросил он Георгию и, нежно подхватив Ольгу под руку, устремился к особняку.

– С завтрашнего дня «опель» твой, – озорно подмигнула пасынку Ольга.

Георгий удовлетворенно улыбнулся.

«Ну что за бестия», – уже дружелюбно подумал он, проводив Ольгу влюбленным взглядом.

Павел Александрович относился к тем людям, о которых в народе принято говорить «крутые» или «новые русские» – он был преуспевающим бизнесменом.

Ему было уже шестьдесят пять, но энергии и жизнелюбию этого человека мог позавидовать и тридцатилетний. Он любил делать деньги и с радостью отдавался этому занятию, но жил гораздо скромней, чем позволяли его доходы, чем очень раздражал свою молодую жену. Впрочем, раздражения своего она старалась не обнаруживать.

Павел Александрович имел роскошную квартиру в центре города, но жить там не захотел. В смутное время всеобщей неразберихи он купил на окраине города гектар земли. Его прельстил ландшафт этого места, – высокий холм, плавно спускающийся к вьющейся серпантином дороге. Дорога словно бы обнимала холм, опоясывала его асфальтовой лентой. Со стороны холм напоминал полную женскую шею, украшенную изящным ожерельем шоссе.

Павел Александрович не стал обносить свой участок традиционно-русским высоким забором, а ограничился низкой (на европейский лад) оградой, вдоль которой зеленели пушистые столбики кипарисов.

Добротный, без всяких новомодных изысков, трехэтажный особняк стоял на вершине холма. Площадка перед домом была окружена вечнозелеными самшитами. От этой широкой просторной площадки к калитке сбегала довольно крутая лестница, что было не удобно обитателям дома.

С дороги особняк был открыт любопытному глазу, лысоватая растительность его не затеняла. Лучи солнца даже в зимнее время радужно отражались в огромных зеркальных стеклах.

Лишь огромная поляна была хороша: там зеленела молодая весенняя травка, да местами (в тщательно распланированном беспорядке) пробивались нарциссы, тюльпаны, крокусы и другие первенцы просыпающейся от зимней спячки природы.

Зато за домом был настоящий сад-парк. Чего там только не было…

Павел Александрович – большой любитель ботаники – несмотря на свою чрезвычайную скупость, щедро платил садовнику. Голубые ели соседствовали там с пихтами и лиственницами. Китайский лимонник устремлялся вверх по юным сосенкам. Кавказский плющ удивительным образом прижился в сухом климате и заплел стволы яблонь, слив и вишен. Калина весной радовала глаз белыми соцветиями, а зимой красными гроздьями…

Впрочем, Ольга Петровна не была в восторге ни от дома, ни от сада, ни от их местонахождения. Сад был молодой и, вопреки стараниям садовника, не спешил разрастаться. В летнее время дом, со всех сторон открытый не только любопытному взору, но и безжалостно палящему солнцу, нагревался так сильно, что не спасали от жары даже многочисленные кондиционеры. Осенью и зимой досаждали ветра. А лестница к калитке была не только крута, но и длинна, что вынуждало Ольгу Петровну, поднимаясь по ней, всякий раз ругать покойницу-жену Павла Александровича, которая позволила мужу увлечься «эффектами» за счет «удобств».

Павел Александрович и сам уже (с каждым годом все больше и больше) ощущал промах в планировке.

– Ничего, Оленька, – успокаивал он жену. – Перенесем гараж к дому и проложим к нему дорогу. Будешь подъезжать к самому подъезду.

– Интересно, а как ты будешь выезжать или въезжать зимой, особенно в гололед? – язвила Ольга. – Будешь греть километры асфальта? Тогда давай уже лучше обзаведемся вертолетом.

Впрочем, это были одни лишь разговоры, которые длились уже три года.

Вот и сейчас, отсчитывая ступени, Ольга ругалась про себя весьма изобретательно, жалея только о том, что не может похвастаться этим талантом перед супругом. Она была страшно зла, все ее раздражало, особенно необходимость был ласковой и счастливой. А тут еще муж беззастенчиво повис на ней под видом нежности, а она и сама уже не так молода, чтобы переть на себе его старую тушу. А впереди еще предстояла пытка любовью…

«Эх, мало я выпила, – уже сожалела она. – Все противный Жорик. Ничего, доберу за обедом, подобью моего старичка на шампанское и незаметно плесну в свой бокал коньячку», – в конце концов успокоила она себя.

Ольга испытывала глубокое отвращение к мужу, скрывать которое становилось все трудней и трудней. Время от времени приходилось себя подогревать, иначе… – крах!

«Как тут не понять бедных актеров? – внутренне рассуждала она, с трудом представляя как ляжет с Павлом Александровичем на супружеское ложе. – Нет, я неплохая артистка. А с такой профессией нетрудно и спиться: не каждый же день само собой приходит вдохновение».

Больше всего ее мучил тяжелый запах, исходивший от тела мужа. Ольга ненавидела этот запах, она была чрезвычайно брезглива и с трудом перебарывала рвотный рефлекс. Иногда ей это не удавалось, и тогда она долго кашляла, скрывая свои позывы. Муж наивно полагал, что у нее хронический бронхит.

Вспомнив все это, Ольга окончательно решила: «Напьюсь, чего бы мне это ни стоило».

И муж, и пасынок считали, что она склонна к алкоголизму, но это было не так. В отсутствие мужа Ольга не притрагивалась к спиртному, так как в этом не было необходимости. Она пила чтобы забыться, пила до полного бесчувствия. Она была любима, но несчастна.

А Павел Александрович был счастлив и пребывал в иллюзии, что его нежные чувства к жене полны взаимности. Он любил Ольгу за умение держаться, за шик, впитанный с молоком матери, которая была французской актрисой, дочерью русской графини, эмигрировавшей после революции. Если сказать проще, он любил Ольгу за то, что она, так говорили в его кругу, дорого и престижно смотрелась.

Они познакомились пять лет назад в Париже. Павел Александрович тогда привез во Францию на лечение свою тяжело больную жену. Ольга только что похоронила мать и работала сиделкой как раз в той клинике на чью помощь так рассчитывала жена Павла Александровича.

Все годы эмиграции семья Ольги испытывала материальные затруднения. Родители ее так и не сумели прижиться во Франции, хотя на Родине своей никогда не были. Видимо сказалось воспитание. В семье говорили только по-русски, соблюдали все русские обычаи и даже кухня была традиционно русской. Содержала семью в основном мать Ольги на свой скудный заработок актрисы.

Отец получил университетское образование, но его неуживчивый характер не позволил сделать карьеру. Даже удержаться на одном месте больше года он не мог. Ольга подозревала, что таким образом отец просто увиливает от работы. И не ошибалась. Он был патологически ленив.

Мать боготворила Ольгу. Не имея средств на няньку, бедная женщина вынуждена была брать дочку с собой на гастроли. Девочка выросла в театре и с трех лет так потешно обезьянничала перед зеркалом, что все сходились во мнении, – это будущая знаменитость.

Однако Ольга не оправдала надежд. Она оказалась абсолютно бездарна и к тому же унаследовала вздорный ленивый характер отца.

Не надеясь на разум дочери, мать решила сама отыскать ей мужа. Безаппеляционно ограничивая запросы, она поставила всего два условия, которые, впрочем, легко сходились в одно: будущий муж должен быть богат и влиятелен – что, конечно же, одно и то же. Определившись, бедная женщина призвала на помощь всех друзей и поклонников своего таланта, и очень скоро нашелся претендент – пожилой депутат. Его среди своих покровителей отыскала Лили – прима труппы, подруга матери Ольги. Депутат был в меру некрасив и безмерно богат. Мать решила, что, похоже, теперь спокойно умрет, не опасаясь за будущее беспомощной дочери. Однако дочь от таких забот в восторг не пришла, заявив, что жених стар и уродлив.

– Деточка моя, – вздохнула мать, – ты еще должна убедить его, что он хочет на тебе жениться. Поверь, это нелегко, о нем мечтают многие невесты Парижа. Он миллионер.

– Миллионер? – изумилась Ольга, мгновенно меняя мнение.

– Да, – подтвердила мать. – И говорю тебе, беднягу преследуют толпы невест.

– Ах они сучки! – возмутилась юная Ольга. – Посягают на мое добро? Ну уж нет, не волнуйся, мамочка, при первом же знакомстве я сведу его с ума.

Именно так и получилось. Депутат едва не тронулся умом, ввязавшись в эту авантюру. Вдохновленный рассказами примы-Лили, он был непрочь посмотреть на милую, грациозную и скромную крошку, в жилах которой течет здоровая русская кровь. Депутат и сам был немного русским, а потому решил, что бедная, но превосходно воспитанная Ольга, так расхваленная его старой подругой, возможно ему подойдет.

– Так, говоришь, она красива? – уточнил он.

– Божественно! – восторженно прижимая руки к груди, воскликнула прима.

– И молода?

– Юная, еще совсем ребенок!

– И образованна?

– И талантлива к тому же, увидишь сам.

– С манерами?

– Как у принцессы крови.

– И при всем при этом скромна? – не веря своим ушам, изумился депутат.

– И скромна, и как серна пуглива, – с гордостью засвидетельствовала Лили.

– И зовут ее Ольга?

– Согласись, изысканно красивое имя.

– Да я почти влюблен! – воскликнул депутат и устремился в нищие кварталы, которые и по сию пору могут похвастаться только тем, что по ним хаживали пьяные Марат с Робеспьером.

«Вот среди какого густого навоза расцвела моя душистая роза», – умильно складывал рифмы депутат, вбегая в обшарпанный подъезд.

Подъезд был без консьержки, но с оторванной дверью и выбитыми стеклами.

Заблаговременно предупрежденная Ольга (скромно причесанная и в невзрачное серое платье одетая) с трепетом поджидала своего старого депутата в девятой квартире, но, увы, он до нее не дошел. И виной тому не подагра. Дело в том, что в этом же подъезде этажом ниже в шестой квартире жила пожилая проститутка, которую тоже звали Ольгой. Точнее, очарованная экзотическим русским именем юной прелестницы-соседки, проститутка сама так себя назвала – всем известно как тянутся шлюхи к прекрасному.

Так вот, накануне у проститутки был шумный конфликт с немолодым клиентом, не пожелавшим достойно платить за ее опыт. Клиент аргументировал отказ тем, что в его возрасте гораздо больше ценится свежесть. Со скандалом провожая «импотента и нахала», проститутка хлопнула дверью так, что пластмассовая шестерка (номер ее квартиры), слетев с гвоздика, превратилась в девятку. Эта девятка поломала жизнь нашей Ольги и спасла депутата. Она сбила его с толку, он перепутал этаж и вошел не в ту дверь.

Трудно передать состояние депутата, когда в ответ на его звонок на пороге выросла дебелая дама в стоптанных шлепанцах и красном вульгарном халате. Из халата буквально выпадала пышная грудь, напоминающая скорей коровье вымя, чем девичьи перси, о которых с упоением твердила Лили.

Депутат растерялся.

– Простите, – пролепетал он, – мне нужна Ольга.

– Разве не видишь, болван, что это я, – пропитым и прокуренным басом раздалось ему в ответ.

«Но она совсем не дитя», – подумал депутат и ноги у него подкосились.

Надо было срочно что-то предпринимать, но, перед тем как что-то предпринять, депутат (попривычке) должен был хорошенько со всеми посоветоваться и немного подумать. Однако времени на раздумья ему не оставили: события развивались архистремительно.

– Ты почему так рано приперся, козел? – ставя громадные кулачища на монументальные бока, грозно поинтересовалась дама.

«Да она совсем и не стройна, зато безвкусна», – потерянно отметил депутат, с ужасом глядя на красный халат и стоптанные тапочки проститутки.

– Я вовремя, я не рано, – испуганно пятясь, промямлил он, собираясь извиниться и быстро уйти, но дама схватила беднягу за грудки и решительно втащила в квартиру.

Поскольку силы были очевидно неравны, оказать сопротивление депутат (попривычке) не решился и отдался на волю Бога. Тем временем дама повела себя возмутительно: она пышным своим бедром прижала депутата к стене и прошипела:

– Не вздумай выкинуть фортель, сморчок.

«О чем идет речь?» – мысленно ужаснулся депутат, теряясь в догадках и дерзко ругая приму-Лили.

Одновременно с этим он поглядывал на дверь. С тоской, разумеется.

– Так что? Не выкинешь? – яростно спросила дама.

Депутат покрылся испариной и (попривычке) решил быть покорным.

– Не выкину, – заверил он.

Дама отпрянула, но предупредила:

– Знай, если я согласилась, это еще не значит ничего. В полиции нравов я со всеми дружна, и все, как один, взяточники. Будешь много с меня требовать, будешь как липку меня обдирать, я сама с тобой разберусь, как с прежним своим «пастухом».

И дама показала кулак, огромный красный кулак, после чего страдальчески закатила глаза, старательно перекрестилась и смиренно обратилась к Христу и его святой семье:

– Дай ему, мой добрый Иисус, хорошей шлюхи и в Царстве Небесном. Надеюсь, и Дева Мария позаботится о нем, грешном, да не останется в стороне и ее муж – святой Иосиф, ведь «пастух» мой, хоть был и дурак, но все же не худший из покойников.

– Так ваш пастух умер? – прозрел депутат.

– Да! И не сам! – с гордостью заверила дама и, зверея, пояснила: – А все потому, что обирал меня злодей!

Депутат задрожал и взмолился:

– Мадемуазель, не понимаю о чем идет разговор, я вовсе не хотел вас обирать! Напротив, имел даже в планах жениться!

Несмотря на то, что в голосе его было очень мало уверенности, проститутка опешила. Она вытаращила глаза и долго-долго смотрела на плешь депутата, после чего с презрением осведомилась:

– Не объелся ли ты белены, старый козел? Ишь о чем размечтался! Что бы я, первая в квартале шлюха, вышла замуж за тебя? Нет уж, дудки! Лучше я кому-нибудь бесплатно дам!

И снова принимая смиренный вид, она добавила:

– Надеюсь, за это Господь меня не покарает.

«Что-то там Лили говорила про скромность, образованность и манеры», – сползая по стенке, сомнамбулически припоминал депутат.

Однако дама упасть ему не дала. Она схватила беднягу за шкирку и закричала:

– Придурок, не вздумай валять дурака. Если я в кого вцеплюсь, то это намертво. И если этот выскочка Шаброн думает, что из своего вонючего Шоле он перетащит в Париж всех сутенеров и навяжет их местным шлюхам, то заблуждается сосунок, так ему и передай. Не такой он большой чин, чтобы командовать мною. Подожди, и на него управа найдется. В той же полиции нравов есть желающие за меня заступиться, и чины у них покрупнее. И все были молоды и под всеми я побывала, – мечтательно вздохнула проститутка и тут же грозно рявкнула: – Недоносок, ты понял?

– Понял, – ничего не понимая, промямлил депутат.

– Тогда больше десяти процентов от меня не жди, – заявила она и противно заржала.

«Да у нее же не все зубы», – ужаснулся депутат и тут его осенило, что эта Ольга и сама не та и его за кого-то не того принимает. Он хаотично попытался внести ясность, чем привел проститутку в бешенство. Не известно чем дело кончилось бы, не раздайся стук в ее дверь. Когда на пороге вырос наглый тип в полосатом костюме и красных носках, все выяснилось и его отпустили, но депутат не пошел к настоящей Ольге.

Нет, он не сильно расстроился тем, что его, депутата, приняли за сутенера – журналисты уже давно поставили тождество между этими общественными профессия. Нет, он не обиделся, но, претерпев унижение и страх, депутат сник, утратил энтузиазм и передумал жениться.

Мать и Ольга всплакнули, да и успокоилась. Потом были и другие женихи, да все не то. В конце концов девушка вышла замуж за художника и, поставив крест на карьере актрисы, всеми помыслами устремилась в живопись. Многочисленные поклонники без труда убедили Ольгу в том, что она талант. Этого мнения она и придерживалась до сих пор, а потому усердно пачкала масляными красками один холст за другим.

Поскольку слава не спешила посещать ни Ольгу, ни ее мужа, они пребывали в нищете. Наконец Ольга не выдержала «затяжного творческого кризиса», бросила художника и вышла замуж за дантиста.

Он был обеспечен, безумно ее любил, но его французский меркантилизм не ужился с русским расточительством Ольги. После нескольких ухарски безрассудных трат супруги, чувства дантиста резко охладели. Ольга не стала дожидаться бракоразводного процесса, и, прихватив из дома то, что посчитала наиболее ценным, сбежала с любовником ирландцем.

Вскоре дантист то ли с горя, то ли от воспаления легких, умер, завещав все до последнего гроша сыну от первого брака.

Поскитавшись по Европе, блудная дочь вернулась в лоно семьи. Без мужа, без средств к существованию и даже без какой-либо специальности и уж точно без каких либо талантов, она, как и ее отец, полностью положилась на трудолюбие матери.

Когда умер отец, Ольга вздохнула с облегчением. Она не только вырвалась из-под пресса его тяжелого характера, но к тому же смогла пользоваться той частью заработка матери, которая уходила на содержание отца.

Относительное благоденствие длилась недолго. Вскоре мать тяжело заболела, и Ольге пришлось совсем несладко. Не имея средств на сиделку, она сама ухаживала за матерью, преуспев в этом занятии настолько, что ее услугами захотел воспользоваться богатый умирающий одинокий мужчина.

Ольга пустила в ход все свое очарование, и хотя ей неплохо заплатили, но наследство досталось какой-то дальней родственнице неблагодарного мсье. Заработанных денег едва хватило, чтобы достойно похоронить мать. Ольга была в отчаянии.

В таком состоянии и застал ее Павел Александрович. Он сильно удивился, неожиданно услышав от молодой красивой француженки прекрасную русскую речь, украшенную легким акцентом.

Ольга наповал сразила его полной романтизма легендой о печальной участи, постигшей на чужбине их графскую семью. Старик даже прослезился и тут же средства, предназначавшиеся на лечение жены, направил на спасение прекрасной художницы-графини.

Подобное «меценатство» не могло не сказаться самым пагубным образом на состоянии больной. Несчастная окончательно слегла, но умирать не спешила.

Ольга была очарована невероятной щедростью русского поклонника. «Художница-аристократка» вцепилась в предпренимателя-плебея мертвой хваткой, впервые проявив истинный актерский талант. Беззастенчиво изображая чуждые ей изысканные манеры, она также беззастенчиво изобразила и чуждую ей пылкую страсть.

Роман длился два года, (ровно столько прожила жена Павла Александровича) после чего русский «меценат» с радостью предложил Ольге и руку, и кошелек, и сердце. Ольга согласилась, с восторгом приняла кошелек, совершенно не зная что делать с рукой и сердцем.

Соглашаясь поехать в Россию, она еще не знала на что решилась. Россия оглушила ее невыносимой скукой и повсеместной нищетой. Первое время Ольга порывалась вернуться во Францию, но вскоре постигла преимущества нового образа жизни. Здесь она (особенными стараниями мужа) была первой дамой (пусть и в определенных кругах), а во Франции…

Со временем то ли гены в Ольге заговорили, то ли, как и многие иноземцы, она подпала под необъяснимые чары России. Ольга по-настоящему полюбила и эту страну, и этот народ. Она быстро влилась в их жизнь и чувствовала себя здесь, как рыба в воде. Какая там Франция…

Глава 4

– Ангел мой, ты даже представить себе не можешь как я соскучился! – страстно воскликнул Павел Александрович едва за ними закрылась дверь.

Его руки предприимчиво и шаловливо «забегали» по телу супруги, но та, с трудом скрывая омерзение, отпрянула.

– Дорогой, осторожно, сейчас войдет Георгий, – нежно, но твердо произнесла она.

– Как? Разве Гоша не отправится к себе? – поразился Павел Александрович.

– Я пригласила его с нами пообедать.

– Зачем?

– Ну, милый, ты совсем потерял голову, – нежно попеняла Ольга мужу. – Разве так можно? Вы все же не виделись две недели, он тебя встретил…

– Он мой сын, – напомнил Павел Александрович. – Встретил и встретил – выполнил свой долг.

Ольга не во всем согласилась. Порой она старалась быть справедливой.

– Вот именно, дорогой. Жорж твой сын, а получается, что ты использовал его в качестве носильщика и водителя. «Загони машину в гараж и отправляйся к себе.» Это некрасиво.

Павел Александрович удивился.

– Странно, ты его защищаешь? – спросил он.

– Как видишь.

– Ты, которая открыла мне глаза на все его недостатки? К тому же Гоша не скрывает неприязни к тебе. Нет, я не перестаю удивляться благородству своей жены. Он относится к тебе с гораздо меньшим вниманием, чем к нашему коту Барсику, а ты проявляешь о нем трогательную заботу.

Ольга равнодушно повела плечом.

– Не переоценивай моего благородства. Марина готовит праздничный обед.

Марина, хорошенькая двадцатилетняя девушка, уже два года работала в их семье домработницей, и Ольга, подружившись с ней, переняла все ее «босяцкие», как говаривал Павел Александрович, манеры.

Впрочем, сам Павел Александрович, сурово осуждая Марину, даже не догадывался с каким успехом овладела ее жаргоном Ольга. Он терпел эту «нахальную девчонку» только ради жены, видя как привязался «его восхитительный ангел» к домработнице и как оживает этот «ангел» в присутствии Марины.

Услышав о Марине, Павел Александрович и вовсе переменился в лице.

– Марина?!! – закричал он. – Ты не отправила ее? Я-то думал что мы в доме одни.

Он был очень, очень разочарован. Ольга усмехнулась:

– Дорогой, ты настоящий сумасброд. Я требую соблюдения декорума. Кстати, не пора ли подумать об охране? Ты слишком часто оставляешь меня одну. Я боюсь.

– Но у нас же новейшая сигнализация.

Она отмахнулась:

– Ах, это ненадежно. Дом слишком огромный. Мне так и кажется, что кто-то бродит по этажам.

Павел Александрович особых богатств в доме не хранил, а потому тратиться на охрану был не намерен. Он поспешил перевести страхи жены в шутку:

– Кроме привидений бродить здесь некому. Столько лет жили и проблем не было, да и как посторонний человек сюда проникнет? Ангел мой, уверяю, это привидения.

Ольга рассердилась:

– Ты шутишь, а я серьезно. Когда ты уезжаешь, дом по ночам наполняется различными звуками. Я с ужасом прислушиваюсь и без снотворного не могу заснуть. Мне было бы спокойней, если б в доме жил здоровый сильный мужчина.

– Тогда спокойствия лишился бы я, – усмехнулся Павел Александрович, пытаясь прижать Ольгу к себе, но она выскользнула и топнула ногой.

– Как не стыдно! Павлуша! Не теряй головы. Жорж может войти в любой момент.

– Я соскучился, ангел. В твоем присутствии я действительно теряю голову и чувствую себя настоящим мальчишкой. А Гоша здесь лишний.

Павел Александрович вновь устремился к жене. Он обхватил ее за талию, шаловливо скользнув рукой в низ живота.

– И тем ни менее, дорогой, Марина готовит обед, и просто неудобно, если Георгия не окажется за столом, – стыдливо отстраняясь, поспешно произнесла Ольга. – Кстати, твой сын даже не завтракал, так торопился встретить тебя.

Павел Александрович шутливо поднял вверх руки и пробасил:

– Сдаюсь, сдаюсь. Устыдила. Устыдила и уговорила. Приличия никогда не были моим сильным местом. Как говаривала покойница-жена, я-то уехал из деревни, а вот деревня осталась во мне навсегда.

– Вот и слушайся меня, – усмехнулась Ольга, направляясь в гардеробную.

Павел Александрович насторожился:

– Куда ты?

– Пойду переоденусь к обеду.

Ольга надеялась, что муж в ожидании обеда отправится в свой кабинет и займется изучением корреспонденции, скопившейся в его отсутствие, или, что еще лучше, пойдет «гулять» по Интернету. В таких случаях он обычно так увлекался, что забывал про все на свете.

Но в этот раз Ольге не повезло: Павел Александрович увязался за ней в гардеробную.

– Какие на тебе пикантные чулочки, – с восхищением воскликнул он, едва жена сбросила с себя плащ.

«Черт! – испугалась Ольга. – Какая я дура! Влипла!»

Ее самые плохие предчувствия тут же и оправдались. Павел Александрович, окончательно распалившись, одной рукой уже закрывал дверь на ключ, а другой расстегивал ширинку.

– Дорогой, что ты делаешь? – закричала она. – Это же неприлично, Георгий, верно, уже в холле!

Но напрасно Ольга пыталась усовестить супруга, он, трепеща и сгорая от нетерпения, уже стягивал с нее трусики.

– Не волнуйся, ангел мой, я дико соскучился, это будет быстро, экспромтом, – страстно шептал он, прижимая жену к зеркальному шкафу.

Она с отвращением увидела его, искаженное вожделением лицо.

Ольга очень хотела получить новый автомобиль. Она уже присмотрела «скромненький» «Ягуарчик» и потому не осмелилась отказать супругу. Призвав на помощь все свое мужество, она героически и умело изображала где надо эротическую истому, а где надо и жгучий оргазм.

Экзекуция действительно продлилась недолго. Через минуту Павел Александрович захрипел, забился в конвульсиях, и закатил глаза.

«Так даже лучше, – подумала Ольга, – теперь он надолго оставит меня в покое. После обеда отяжелеет и, даст бог, заснет. Или отправится в кабинет работать».

Павел Александрович был собой доволен.

– Прости, ангел, – сказал он тоном победителя.

– Не стоит извиняться, – бросила Ольга, открывая дверцу шкафа с намерением выбрать костюм к обеду.

Но Павлу Александровичу хотелось извиняться; он чувствовал себя героем и явно напрашивался на комплимент.

– Это от того, – пояснил он, – что я чрезмерно тебя люблю. Прости, никак не мог сдержаться. Слишком соскучился. Признаюсь, что поступил плохо, но после обеда обещаю восстановить справедливость.

– Ничуть не сомневаюсь, – ответила Ольга, вытаскивая сиреневую брючную тройку и деловито прикладывая ее к себе прямо с вешалкой.

Павел Александрович с испугом взглянул на жену и спросил:

– Ты обиделась?

– Нет-нет, дорогой.

– Я же вижу, что обиделась. Любящее сердце трудно обмануть.

Ольга вернула тройку в шкаф и достала английский костюм.

– Ну что ты, дорогой, – воскликнула она, мысленно констати