Сто шагов, чтобы простить
Пролог
If I Die Young – The Band Perry
– Не трогайте! Не трогайте ее! – вою на последних адекватных эмоциях. – Врач! Нужен врач! Срочно!!!
Не чувствую ног, пока несусь вперёд, преодолевая длинный коридор. Падаю на колени рядом, сгребая в кулак родную ладонь. Она в какой-то неестественной позе распласталась посреди помещения. В глазах застыл ужас, паля мои и так застывшие в вечной агонии вены.
– Маленькая… – убираю пряди темных волос с лица и натыкаюсь на разбитые кровоточащие губы на бездыханном теле. Ярость тяжёлыми всполохами перемешивается со страхом, что я опоздал. Прохожусь взглядом по хрупкому телу, в последний момент замечая красное пятно, расползающееся по строгой темной блузке. Понимание с глухим свистом вышибает из груди воздух. Хаотичные мысли заставляют задыхаться и терять контроль, но внутри уже просто откровенная паника.
– Блять, да где этот долбаный врач, твою мать?! – ору на повышенных, сам же просто варюсь в собственном персональном котле. Глажу маленькую кисть, молясь всем Богам, чтобы обошлось. Чтобы ничего не было.
Господи…
Мечусь взглядом по красивому изможденному лицу, пока сердце лихорадочно отбивает чечётку за ребрами. Когда уже совсем отчаялся, в глубине коридора показалась бригада скорой. Относительно молодой мужчина осмотрел девушку и лихорадочно затрещал в телефон:
– Срочно нужна операция! Да… Ножевое в брюшную полость. Готовьте реанимацию…
Каждое слово – смерть. В несознанке перевожу взгляд на женское тело, над которым уже работают медики, и лихорадочно трясу головой.
Не верю.
Боже… Не верю…
Не преувеличивают, когда говорят, что вся жизнь перед глазами проносится. Сейчас, словно в замедленной съёмке, меня совместные воспоминания просто добивают. Калечат и так израненное нутро ещё больше.
С каким-то животным хрипом цепляюсь за носилки, удерживая тонкие девичьи пальцы.
– Можно мне с ней, пожалуйста… – не прошу, откровенно умоляю. – Пожалуйста…
– Молодой человек, в операционной вы не помощник.
– Я знаю. Просто буду рядом. Пожалуйста, доктор.
Мужчина лишь кивнул. Тороплюсь к машине скорой, так и не выпуская женскую ладонь из своей. Натыкаюсь на всё подряд, потому что глазами дорогу не вижу, все размыло, только по наитию двигаюсь. В машине под звук оглушающей сирены, которая всегда несет в себе опасность забрать чью-то жизнь, молюсь. Никогда не делал ничего подобного, но я, мать его, молюсь, чтобы все обошлось.
Затем двери. Больничный коридор. Люди. Много людей. Крики. Режущие глаз лампы операционной. Носилки, которые снова увозят ее от меня. Просто истекаю горючей магмой внутри. Все, к чертям, горит и выжигает за собой тлеющие пожары. Ничего не могу сделать. Ничем помочь. Только ждать.
И сейчас, перед закрытыми дверями больничной операционной, меня настигло самое жуткое и болезненное ожидание, от которого зависит, буду ли я существовать или жить дальше.
Глава
1
Not Gonna Die – Skillet
30 января 2022 года
Диана
– Милая… Может поешь?
Мама топчется вокруг, пока я сгребаю рукой выцветший бабушкин плед. Поджимаю под выпирающие ребра и отворачиваюсь.
– Диана… – срывается на всхлип, – я не могу смотреть, как ты медленно себя убиваешь.
– Все нормально, мама. Я в порядке.
Слова даются с трудом. Я практически не разговариваю. Механические ответы: да, нет, не знаю, не хочу. Это весь мой арсенал. Сейчас выдаю максимум того, что возможно отдать.
– В тебе веса уже даже фунтов девяносто не наберётся… Одни кости торчат… Пожалуйста, дочка… Маленькая…
Дергаюсь, как от удара. Все закручивает в такой тугой узел, что не продохнуть. Болезненная тряска возвращается, в очередном спазме заворачивая желудок.
– Я же просила так меня не называть, – агрессии в голосе больше, чем есть на самом деле, – никогда!
– Извини… Я по привычке…
– Хочу остаться одна, – родительница сверлит меня взглядом. Спиной ощущаю ток по коже. – Пожалуйста.
Ещё несколько минут тишины, а затем негромкие шаги снова оставляют меня наедине со своими мыслями.
Приглушённые голоса родителей эхом разносятся в мозгу, заставляя сжиматься в размерах и каждый раз снова умирать. За то, что больно им. И смертельно мне.
– … Не могу больше, Арнольд, не могу видеть ее такой… – плачет мама. – за что нам это наказание, Господи?..
– Надо было пристрелить его, когда посмел на порог явиться! Тише, Пенни, тише…
Закрываю глаза, смаргивая неосознанные слезы. Казалось бы, уже не осталось никакой влаги в организме за прошедшие полтора месяца, но соленая жидкость все льется и льется, не прекращая.
Стараюсь не думать. Не вспоминать. Отрубаю вместе с мясом все, что с ним связано. Но одно единственное слово закручивает нутро в такой водоворот, что сломаться хочется. Жжет разряженной кровью по венам, закорачивая организм только на одном человеке.
Вновь распахиваю веки и смотрю на бульон, оставленный мамой на прикроватной тумбе. С трудом протягиваю руку, разминая задеревенелые мышцы, и хватаю тяжёлый металл.
Ложка. Две. Три.
Как по щелчку, желудок скручивает в дичайшем рвотном позыве. Не могу даже подняться с кровати – рвет в рядом стоящий таз. Вода и желчь выходят наружу, бросая в пот и дрожь. Вытираю трясущимися руками лицо и откидываюсь на подушки, замечая маму в дверном проёме.
– Хватит. Едем в больницу, Диана. Соберёшься сама или тебе помочь?
Тон, не терпящий возражений. Устало качаю головой, поднимаясь с кровати. Джинсы, футболка, толстовка. Смотрю на себя в зеркало и ничего не испытываю, хотя от прежней Дианы в отражении мало что осталось: бледный скелет с впалыми глазницами и скулами. Когда-то длинные светлые локоны напоминают паклю. Взгляд отсутствующий, а глаза мертвые. Такие же, как и я.
С трудом преодолеваю лестницу, у которой ждёт отец. Под руку выводит меня из дома, аккуратно усаживает в машину, одаривая тревожным взглядом. Мама молча садится рядом, автомобиль трогается.
Жизнь в нашей семье кардинально поменялась за столь непродолжительное время. Из атмосферы уюта и веселья жесточайшим регрессом откинуло в уныние и безысходность. Теперь никто не смеётся. И всему виной снова я.
Все делаем в тишине. Пока едем, пока паркуемся у больницы, пока заходим внутрь. Там наше неуютное молчание прерывает характерный для подобных заведений гул, но мне все равно. Желудок крутит и сжимает, вырабатывая горький привкус во рту, заставляя сглатывать слюну, чтобы снова не вырвать.
Устраиваемся у двери палаты, которую указали маме на стойке регистрации. Отец оставил нас вдвоем.
– Завтра приедет доктор Монтгомери.
– Наш сеанс только в понедельник, – монотонно отвечаю, глядя в одну точку, – в этом нет необходимости.
– А мне, кажется, есть. У тебя ухудшения, – очень осторожно, но, тем не менее, настойчиво, говорит мама. – Я думаю, что нужен внеплановый сеанс.
Резко поворачиваюсь, встречаясь с ее глазами, полными боли и отчаяния.
– Я люблю тебя. Но решать за себя больше ничего не позволю. И к врачу пойду сама.
Мамино возражение перебивает высокая стройная женщина, показавшаяся из двери.
– Мисс Уильямс!
– Это я, – с трудом поднимаюсь, ловя головокружение. Опираясь рукой на тут же подскочившую маму и прохожу прямиком за доктором.
– Присаживайтесь, – кивает на стул напротив, занеся пальцы над клавиатурой. – Какие жалобы?
– Резкая потеря веса, отсутствие аппетита, головокружение, тошнота, панические атаки на фоне пережитого стресса, – монотонно повторяю до дыр затертые симптомы.
– Ещё какие-то сопутствующие есть? – смотрит из-под очков в красивой оправе. – Сонливость, утомляемость, реакция на запахи?
– Только утомляемость.
– Понятно, – лихорадочно стучит по клавишам. – Дата последней менструации?
И тут все мое напускное спокойствие застопорило. Мысли молотом разбивают мозг, огненными всполохами озаряя самый вероятный исход развития событий. Резко становится дурно, глаза мутнеют, лоб покрывается испариной.
– Вам плохо? – женщина подошла ко мне, участливо предлагая воды.
– Сейчас пройдет, – принимаю бумажный стаканчик и залпом опрокидываю внутрь. Обмахиваюсь руками, приводя себя в чувство. – Последняя менструация была в начале декабря. Точные числа не помню.
– Что ж, – улыбается доктор, – тогда Вам, вероятно, к другому специалисту. Я сейчас проведу Вас к гинекологу, а потом с его заключением вернёмся ко мне и продолжим осмотр. Веса Вам катастрофически не хватает.
Под какой-то монотонный гул в голове делаю все манипуляции. Сначала убеждаю маму, что все в порядке, затем иду к гинекологу. Озвучиваю всё то же, что и ранее. Спускаюсь в лабораторию и сдаю кровь. Потом снова поднимаюсь к врачу. Столько нагрузки отзывается в теле бешеной тахикардией. Дышу медленно, как делаю при панической атаке, но дикая усталость буквально сваливает с ног, как только добираюсь до нужного кабинета.
И только на осмотре меня разобрало какое-то отчаянное волнение. Не может быть. Этого просто не может быть. Я не могу быть беременна. Но когда на мониторе, расположенном на стене прямо передо мной, я вижу крохотную точку, то уже понимаю. Ещё даже ничего не озвучено, а я захлебываюсь в своей панике, разгоняющий адреналин по венам.
– А вот и наш маленький, – певучим голосом произносит доктор, разбивая меня на куски. Разрывая уже подранное сердце ещё больше. Оно топит меня в крови, не давая выплыть. Слезы крупными каплями льются из глаз, обжигая кожу, словно кислота. А я все смотрю и смотрю на то, что теперь никогда не даст забыть весь тот ужас, и задыхаюсь. – Беременность приблизительно семь недель. Поздравляю.
Оглушающий гул закладывает уши, вырывая меня из реальности. Слезы застилают глаза, размывая монитор, врача, мир. Оставляют меня наедине с шокирующей правдой, которая полностью перевернет мою жизнь. Несколько рваных вдохов, граничащих с одуряющей болью, и я отключаюсь.
Глава
2
Trying Not to Love You – Nickelback
9 февраля 2022 года
Джеймс
Уже четвертый день я не пью. Вернее, нет, не так – не топлюсь с головой в алкоголе, заливая прорехи в сердце. Помню, как ржал над всеми этими соплями. Слово "любовь" для меня было чем-то иносказательным, нереальным, придуманным. Не верил, что когда-либо испытаю это эфемерное чувство. А что по итогу? Ломка невероятная, как у нарика с многолетним стажем. Корежит все кости, не давая возможности оправиться. Дышать… Дышать, твою мать, физически сложно. Что уже говорить обо всем остальном.
Когда-то сказал ей, что она держит мое сердце своими маленькими пальчиками. Сейчас я это ощущаю во сто крат сильнее. Только теперь красивые ногти впиваются в плоть, полосуя ее на тысячи шрамов.
Дни стали невозможными. Только бухло и спасало. Чтобы не думать, не вспоминать, не чувствовать. Чтобы просто не сойти с ума, потому что она прочно засела в моей голове. Во всем засела, пуская корни, разрастаясь, будто многовековое дерево.
Она.
Даже имени ее не произношу, чтобы не вскрыло вены беспощадно. В мыслях не озвучиваю. Только она. А все равно разматывает капитально.
Мэтью вытащил меня из конкретного дна. Нажраться как свинья и найти приключений на собственную задницу стало ежедневным ритуалом. В очередной из таких дней единственный друг, который у меня остался, психанул. Просто за шиворот выволок меня из нового бара и надавал по морде. А потом привел в чувство только одной фразой:
– Если ты действительно любишь, то хотя бы ради нее не превращайся в пропитую бесхребетную свинью!
Не знаю, что больше отрезвило: удары по щекам или предложение, которое сваливает в нокаут лучше любого кулака.
– Борись, твою мать! – орал мне тогда Мэт в лицо, тряся за грудки. – Во что ты превратился?! Смотреть тошно!
– Я пытался! – отвечал пьяным ревом. – Пытался, блять! Но путь к ней мне заказан, понимаешь ты или нет?! Понимаешь?!
– Возьми себя в руки, наконец, придурок! Ведёшь себя, будто тебе до сих пор пять. Наворотил хуйни – будь добр ошибки исправлять! – до сих пор помню, как Харрингтон кривился, отворачиваясь, – я надеюсь, что свой член ты хоть никуда не успел присунуть…
Если бы тогда мог, то просадил бы ему прямо по роже. Но во мне было слишком много бурбона.
– Да не хочу я никого, понимаешь… – уже тише, почти беззвучно. Задницей опустился на заснеженный асфальт и обхватил руками голову. – Я умираю без нее, Мэт… Каждый божий день мне тошно от того, что я просто просыпаюсь. Сгораю заживо постоянно, когда вспоминаю ее глаза, а в них только боль, отчаяние и лютая ненависть. Она меня выжигает. Выжигает! А ты спрашиваешь, трахаю ли я кого-то?! Да нахуй их всех! Нахуй!
– Тихо, – упал рядом со мной и привалился плечом, – понимаю. Поверь.
Тогда я был слишком загружен собственным дерьмом, чтобы обратить внимание на его слова. Но толк был. Поэтому сейчас, спустя почти два месяца после событий, разворотивших сердце, я ловлю на себе удивлённые взгляды сотрудников, пока поднимаюсь в свой кабинет.
Кажется, что только Ким мне искренне рада. Не сдерживается и выскакивает обниматься. С благодарностью глажу по спине эту маленькую женщину, слабо улыбаясь. Затем отстраняюсь и перевожу взгляд на дверь, избегая смотреть в сторону кабинета напротив.
– Там? – кивает и отступает. Набираю полную грудь воздуха, ступая на порог.
Отец поднимает глаза и удивлённо вздергивает бровь. Не ожидал – это понятно. Молча прохожу в глубь кабинета, сажусь напротив и складываю руки на груди.
– Спектакль закончился?
Голос ровный, ни единой эмоции не выказывает. Взгляд как всегда суровый, ни один мускул на непроницаемом лице не дрогнет.
– Почему ты не у себя? – игнорирую заданный вопрос.
– Подчищаю за тобой. Как видишь.
Каждое слово рубит. Не даёт возможности не чувствовать за собой вину. И никогда не даст.
– Что мне делать?
Минутная тишина. Томас Тернер изучающе разглядывает меня, надеясь увидеть хоть что-то, но я по-прежнему не даю в ответ ничего из того, что не хочу показывать.
– Юристы начали раскачивать дело Скотта. Ему вынесено обвинение. Так как это твой… дружок, – морщится, – тебе эти и заниматься. С ними взаимодействовать будешь сам. Как и с Митчеллом, если необходимо.
Меня ощутимо передёргивает. Не видел его с того самого злополучного дня. Но, сука, каждое воспоминание распаляет немного притихшую злость.
– Что ещё?
– Текущие сделки остаются на мне, ты начинаешь работать по новым направлениям. Мы сейчас не в очень хорошем положении. Эндрюс выходят из списка акционеров. Все.
Вот сейчас натурально хуею. Все на моем лице написано, так как отец устало откидывается на спинку кресла и потирает шею, вертя ею в разные стороны. Только сейчас осознаю, как сильно он постарел.
– Ты знатно наворотил, Джеймс. Я не знаю, как нам оставаться в выигрыше при таком раскладе.
– Но это дело их жизни. Как они могут все бросить?
Отец смотрит. Тяжело и как-то отчужденно, закрома совести вытаскивая на поверхность.
– Факт остаётся фактом. В связи с новыми для нас обстоятельствами есть ещё один вопрос на обсуждение, но не сейчас.
– Что от меня нужно?
– Узнаешь, когда придет время.
И снова тишина. Осматриваюсь по сторонам, оглядывая родное помещение с каким-то видимым равнодушием. Поворачиваюсь к дивану, рядом с которым чуть не убил Митчелла, и меня потряхивает. Что не укрывается от пристального внимания отца.
– Если хочешь, можешь переехать в другой кабинет.
– Ким могу забрать?
– Да.
– Отлично. Переберусь в крыло финансового директора. Бывшего.
Поднимаюсь, не давая Томасу опомниться, и уже оказываюсь на выходе. Бросаю Ким, что мы переезжаем, направляясь в нужную сторону.
Открываю дверь, оказываясь в темном помещении, не смотря на панорамные окна на всю ширину стены. Пробегаю взглядом по обстановке, оставшейся абсолютно идентичной той, которую я застал здесь в последний раз. Воспоминания о проведенных тут днях водопадом полились в сознании, причиняя физическую боль. Привык уже, что теперь все проживаю потасканным нутром. Прохожу вперёд, останавливаясь у стекол, открывающих вид на потрясающий город, и замираю.
Позволяю себе прожить момент. Не блокировать, не бежать, а прожить и принять. Что дружба, которая была для меня всем, оказалась фальшью. Притворством. Спектаклем, в котором правит бабло. Что быть человеком – это, в первую очередь, про честь и ответственность за свои решения. Мы же со Скоттом таковыми не являлись. Просто зажравшиеся ублюдки – Карла охарактеризовала, что не поспоришь. Что любить кого-то – значит доверять, жертвовать и оберегать. Я оказался трусом, не способным на это.
Каждая мысль точит, целенаправленно увеличивая и так огромную дыру внутри. Там ветер гуляет, не давая шансов на тепло и уют – только одиночество и холод.
Когда кажется, что больше ничего не способно расшатать мои нервы ещё больше, телефон в кармане оглушает входящим сообщением с незнакомого номера. Неосознанно открываю изображение и застываю. Плавлю трубку горячей ладонью, сжимая в руке так крепко, что корпус царапает кожу, и смотрю. Даже воздух вокруг взрывает каждую клетку кожи, не говоря уже о том, какая катастрофа развернулась внутри меня. Давлю по глазам присланным изображением и не знаю, что хочу больше: сдохнуть самому или убивать других.
Диана, в одежде на несколько размеров больше, на крыльце собственного дома опирается на отца и не видит, что ее фотографируют. Расстояние приличное, но картинка позволяет рассмотреть изможденный вид девушки, жуткую худобу и серую кожу. А когда встречаюсь с графическими глазами своими, то и вовсе ведёт. Голову кружит от прилива отчаяния и безысходности, смешанной с невероятной тоской. Мы оба умираем. Только она ещё и выглядит, как труп, а я гнию изнутри. Гнию живьём, и ничего не могу сделать. Ничего.
Глава 3
Comatose – Skillet
3 января 2022 года
Мэтью
Первое, на что падает взгляд, когда открываются створки лифта, выпускающего меня в пентхаус друга – невероятный бардак. Бутылки. Море бутылок вперемешку с мужскими вещами и пачками сигарет. Табак разбросан по полу, словно кто-то в нервной агонии раздирал замысловато закрученные губительные трубочки.
Шокировано озираюсь по сторонам, оценивая масштабы катастрофы, и натыкаюсь на початую бутылку водки. Подхожу, беру в руку, прокручивая в ладони, и морщусь. Громкий грохот заставляет меня обернуться в поисках шума. Тишину разрывает мощнейший аккорд Skillet – Comatose, что-то внутри переворачивая. Иду в сторону музыки и в ступоре застываю.
Джеймс сидит на полу, рядом такая же бутылка, что я видел ранее, только пустая наполовину. Под глазом алеет набирающий яркость фингал, скулы рассечены, как и губы. И костяшки, которые выделяются броским пятном на сжатых кулаках. Комната буквально взрывается в сильных звуках, пробирая до мурашек напряжённое тело.
Подхожу и сажусь рядом. Встречаюсь с каким-то обезумевшим отсутствующим взглядом друга, и волной паники накрывает. Я его таким не помню. Не знаю.
– Джеймс, – сжимаю его плечо, продолжая сверлить израненное лицо. – Скажи мне, что происходит?
Тот только молча качает головой.
– Ты на связь не выходишь несколько недель. Твой отец в натуральной панике. Дома тебя не застать. А когда появляешься – постоянно в раздолбанном состоянии, – протягиваю ладонь к пульту и отключаю акустику. Резко наступившая тишина моментально обострила и так до боли воспаленные ощущения. – Мужик. Давай поговорим. Я помогу.
Тернер запрокидывает голову и смеётся. Громко, отчаянно, заполняя безжизненным голосом каждый миллиметр пространства. А потом резко замолкает. Разрубает меня черными зрачками, будто током от себя ко мне по венам кипящую безысходность передавая.
– Ты был прав. Во всем прав, как и всегда. Говорил, что доиграюсь. И вот, – хриплый смешок, – нахуевертил от души.
– Так в чем дело? Что внутри тебя раскурочивает?
– Сдохнуть хочу, – отрывистый вдох, – отравиться всем этим дерьмом. Просто этой ебаной водкой захлебнуться, – глотает с горла, – и не чувствовать больше нихрена.
Молчу, давая выговориться. Понимаю, что ему это жизненно необходимо.
– Про Скотта слышал уже, наверное? Хотя, конечно… Об этом только ленивый не говорит, – снова смешок. Глоток. Вдох. – Но уже даже на этой похуй.
– А на что нет?
– Знаешь, что я сделал? Скучно мне, блять, стало.
– Только не говори, что…
– Ты все правильно понимаешь, мужик.
– На нее?
Чувствую, как внутри пожар разгорается. Секунда, и уже полыхает. Языки пламени жгут все, до чего достают за грудиной. Тернер ещё больше мрачнеет, ловя мой взгляд, и уводит свой. Не вывозит.
– На нее.
Не выдерживаю и добавляю по его второй скуле, оставляя красный след от кулака. Ярость бурлит, словно кипящее на максималках варево, вспенивая самые далёкие закрома души.
– Сука, ну почему на нее? Почему, блять? Почему?
– Я и сам знаю, какое дерьмо, поэтому если собираешься подливать масла в и так распаленную до предела топку, то просто свали. Уходи, Мэтью.
Поднимается и отворачивается. Снова прикладывается к горлышку бутылки, делая смачные глотки. За доли секунды оказываюсь рядом и забираю пойло, заставляя обернуться.
– Рассказывай.
– Что?
– Все.
И Тернер говорит. С самого начала выдает правду без каких-либо прикрас. Топит себя с головой, не пытаясь выплыть. Переводит дыхание, когда выдает про первое понимание о чувствах, задушенно хрипит, когда возвращается в ту агонию, которая метала его из стороны в сторону при попытке рассказать правду. Откровенно морально умирает, когда обнажает кровоточащую дыру вместо сердца, снова проживая то, как уничтожило Диану у него на глазах.
Честно, охренел. Натурально вырывает осознание, что Тернер действительно любит. На разрыв. На полную отдачу. На взрыв сердца по полной.
– Я каждый раз вижу ее глаза, когда закрываю свои. Как она смотрела, Мэт… Боже… Когда-то рассматривала так, будто я – долбаный центр ее мира. Ее! Абсолютно нормального, ставшего спокойным мира! Она меня собой лечила, а выглядело наоборот. И когда все это дерьмо полилось на ее хрупкие плечи, глаза ее просто сожгли. Уничтожили нахуй. Поломали все, что склеилось за дни с ней. Мне кажется, что этот момент безоговорочной и беспощадной потери отпечатался, – руку к груди притискивает и стучит ладонью по коже.
– Правда так размотало?
Неосознанно улыбаюсь, хоть и нихуя не весело. Выть хочется вместе с ним, потому что мои старые раны никак не затянутся. Но само словосочетание "Джеймс Тернер любит" что-то на грани фантастики.
– Размотало. До трясучки. До ебаного землетрясения в 10 баллов.
Молчим. Перевариваем. Тащим эмоции друг друга, смешивая с собственными во взрывоопасный коктейль.
– Я всегда говорил тебе, что все это дерьмо с играми когда-то боком выйдет. Надо было не развозить, – Тернер протяжно выдыхает. – Что собираешься делать дальше? Отпустишь?
– Не могу.
– Где она?
– У родителей.
– Был?
– Жил там. Возле дома ночевал практически. Думал отец просто пристрелит. Может, даже и хотел. Сейчас просто не знаю, как все это вывозить.
Вижу, как ломает его – сам когда-то все это проживал. Может до сих пор проживаю. И чем помочь, что сделать не понимаю. Джеймс откровенно залез в дерьмо по колено. Каждое его действие сейчас будет засасывать ещё глубже, словно болото. Но бездействовать не могу. Хотя бы кого-то из нас нужно спасти.
Глава
4
Hold On – Chord Overstreet
Диана
– Мисс Уильямс! Мисс Уильямс!
Откуда-то издалека доносится приглушённый женский голос. Он вырывает меня из долгожданной безмятежности, будто в холодную воду опуская, в рой хаотичных мыслей затапливая. Резкий специфический запах ударяет в нос и заставляет открыть глаза.
– Мисс Уильямс! Как Вы? Голова кружится?
Каждое слово врача возвращает к случившемуся минутами ранее. Мечусь взглядом на экран и застываю. Пытаюсь дышать: глубоко, протяжно, возвращая себе здравое мышление. Но не могу.
Разрывает сознание. Ребенок. Боже… Какой ребенок? Какой ребенок?! Господи… Сердце гулко тарабанит в груди, выбивая остатки самообладания. В несознанке подскакиваю с кушетки, натягиваю штаны и несусь к выходу.
– Мисс Уильямс! Куда Вы?! Подождите!
Но я уже ничего не слышу. Размазываю горячие слезы по лицу и выскакиваю в холл. Вижу перекошенное от страха и непонимания лицо матери, но бегу к выходу в такт тарабанящей за ребрами оголтелой мышце. Задыхаюсь. Просто разбиваюсь внутри о жесткие скалы собственных эмоций.
Не помню, как добираюсь до машины. Не понимаю, как хватило сил на это. Просто лихорадочно рву ручку дверцы, чтобы спрятаться внутри и дать волю разрывающим эмоциям.
– Дочка!
Отец. Запыхавшийся. Испуганный. Шокированный. Тянется и прижимает к себе, крепко обхватывая руками, как в детстве. Зарываюсь носом в его грудь и плачу навзрыд. Выплескиваю все, что точит и съедает. Просто уничтожает изнутри.
– Моя милая… – гладит по голове своей крупной ладонью, пытаясь успокоить. Забрать боль себе. – Моя хорошая… Моя любимая… Все хорошо, моя девочка, все хорошо.
Нутром за всхлипами чувствую мамино появление. Плачет вместе со мной. А я ещё больше реву. На взрыв всех систем жизнеобеспечения долбит. Разворачивает капитально. Эмоций через край плещутся, а остановить их ничего не может.
– Мамочка, – шепчу задушенно сквозь плач, – мамочка…
Тянусь к ней. Нуждаюсь в ней. И она понимает. Обнимает и отдает. Все отдает. Любовь, поддержку, опору. А боль, как ни пытается забрать – не получается.
– Арнольд… Оставь нас наедине. Надо поговорить.
Сквозь какой-то вакуум слышу, как папа открывает для нас машину и уходит. Оказываемся в салоне, где я просто разрушаюсь. Хриплю на повышенных. Навзрыд рыдаю.
– Хорошая моя… – шепчет сквозь слезы мама, – доченька… Что случилось? Я все пойму, расскажи.
– Беременность… Я… Ребенок… Мама…
Озвученные слова разрывают больное сознание. Полное уничтожение. С плотью. С кровью. Ничего не остаётся.
– Ребенок?.. – мама в шоке. В ступоре.
– Ну, почему?! Почему?! Мало мне было проблем… Теперь это! Что мне делать, мамочка, что делать? – слезы кислотой обжигают безжизненную кожу, оставляя памятные ожоги. – Я не хочу… Не хочу…
Мотаю в разные стороны головой, будто в бреду повторяя шепотом слово "ребенок", пока родительница не ловит мое лицо в свои ладони и не заставляет посмотреть в глаза.
– Диана, – ласково и спокойно, – это дар. Бог наградил тебя за все твои испытания. Ребенок – лучшее, что могло с тобой случиться.
– Но… От него… От него…
– Ты любила его, – не спрашивает. Знает. – У тебя будет ребенок от любимого человека. Любимого. И плевать, что он из себя представляет. Это твой ребенок. Твой.
Мамин голос напитан непривычной твердостью. Но глаза… Глаза так и светятся теплом. Счастьем.
– Жизнь так легко забрать, дочка… Поверь. Нет ничего хуже, когда родители хоронят своих детей, – сглатывает и отворачивается. – Тебе выпал такой потрясающий шанс. Ты можешь стать матерью. Просто хватайся за него. Ты заслужила.
Каждая фраза – сдетанировавшая граната. Молчу, переваривая услышанное. Так и смотрю на женщину, которая столько сделала для меня, и не представляю, что для кого-то стану таким же человеком.
– Я боюсь, мама… Очень боюсь… Что он будет постоянно напоминать о том ужасе, который я хочу поскорее забыть.
– Глупая! – смеётся и обнимает. – Твой ребенок будет напоминать тебе только о том, как сильно ты любила его отца. И какая сильная ты, что после всего случившегося не отказалась. В первую очередь от себя.
– А если я не справлюсь, мамочка?.. Если не получится?.. Какая из меня мать?.. Я себя то на ноги поставить не могу…
– Моя милая, – целует в волосы и кладет подбородок на голову, как всегда делала в детстве, – ты сильная, смелая, стойкая. Не сломалась под гнетом всех обстоятельств. Я знаю, что ты будешь прекрасной мамой. Любящей и очень заботливой. Оберегающей свое дитя. Я знаю. Чувствую это. Просто сейчас надо немного постараться, чтобы привести в порядок здоровье. А мы с папой рядом и поможем. Всегда.
Вот теперь слезы льются не от бесконечной боли, сжимающей в тиски, а от какого-то призрачного, почти эфемерного счастья. Неопределенное, неизведанное чувство сковало по рукам и ногам, заставляя представлять, каково это – быть родителем.
– Представляешь… – шепчу задушенно, – я мамой буду…
– А я бабушкой. Вот номер, да?
И хохочет. Как умеет только мама. Весело, заразительно, легко. И я вместе с ней, отпуская добрую порцию гнили, точащую сердце, наполняя его, наконец, светом и любовью. Искренней и беззаветной. Чистой. Настоящей.
Дома перевариваю свалившуюся на меня информацию. Несколько дней будто в анабиозе нахожусь, осознавая в полной мере, что во мне растет ребенок. Постоянно глажу впалый живот, пытаясь на одном конкретном ощущении себя словить. Но не могу. Эмоции раскурочивают. Но не уничтожают, как раньше. А наполняют. Возрождают. Превозносят.
Долго гоняю в уставшем мозгу одну единственную мысль. Прокручиваю возможные варианты. Не понимаю, правильно ли я поступаю, но, всё-таки, набираю знакомый контакт.
Гудок.
Второй.
Третий.
– Диана.
Сердце гулко забилось в груди, на секунду перехватывая дыхание и выбивая всю решимость. Но только на секунду.
– Привет, Мэт. Твое предложение ещё в силе?
– Конечно, – пауза. – Принимаешь?
– Принимаю.
Глава 5
I Hate Everything About You – Three Days Grace
8 января 2022 года
Диана
Колотит. Каждую, даже самую крохотную, косточку выворачивает наизнанку.
Больше не могу. В какой-то агонии нахожусь и днём, и ночью, не в силах совладать с собственным телом, которое с мучительными спазмами губительно уничтожается. Я одновременно горю и тону. Тлею и пылаю. Разрываюсь и пытаюсь собрать себя по кускам. Но все тщетно. Все.
Ненавижу себя. Ненавижу… Пытаюсь ненавидеть его. Но получается только себя. За доверчивость. За глупость. За наивность. И за любовь, которая по-прежнему раздирает мое нутро. Раскурочивает душу в кровавое решето.
Срываю связки каждый вечер, когда бьюсь в бесконтрольных приступах паники и истерики. Горланю так, что кровь в жилах станет. У всех. Не у меня. Я ничего не чувствую, кроме всепоглощающей боли, унижения, гнева и ненависти. Я ненавижу Джеймса Тернера. Я пытаюсь. Я хочу ненавидеть. Но не могу. И это ещё больше уничтожает меня.
Мама не отходит от меня ни на шаг. Снова вызвала моего психолога. А у меня при одном взгляде на эту женщину события трехлетней давности триггером отзываются, заставляя ещё больше выворачивать свое больное сознание.
Господи… Больная…
Опять какие-то трубки, врачи, люди в доме… Хочу, чтобы никого не было рядом. Никого. Хочу умереть. Просто сдохнуть в одиночестве и не знать мужчину, перевернувшего мою жизнь.
Джеймс…
Запрещаю себе думать. Запрещаю помнить. До крови царапаю кожу, когда хотя бы намек на воспоминание всплывает в воспаленной памяти, чтобы просто не чувствовать. Чтобы физическая боль перебила моральную. Но не получается – руки разодраны в кровь, делая мой изможденный вид ещё более жутким.
Я знаю, что он приезжал. Что находился в непозволительной близости от меня. Что орал не своим голосом, заставляя всю округу участвовать в развернувшейся семейной драме. А каждое его слово, каждая интонация на разрыв аорты – я хотела захлебнуться тем фонтаном крови, которое заливает вязкой густой жидкостью сердце… Хотела… Но не смогла. Проживала всю боль на живую. По свежим шрамам. И снова умирала. И когда надежды на то, чтобы выбраться из того ада, в который превратилась моя жизнь, не было, мама с какой-то странной неуверенностью зашла ко мне.
– Дорогая… – долгая пауза. Непозволительно долгая. – К тебе пришли…
– Я не хочу никого видеть.
– Это мужчина… Представился твоим другом. Очень переживает за тебя.
Медленно оборачиваюсь. Каждый раз вижу по маминым глазам, что превращаюсь в живой труп. Страх вперемешку с безысходностью является неизменным спутником взглядов всех членов моей семьи. Пенелопа Уильямс не исключение.
– У меня нет друзей мужского пола. Только Маркус. Но его сейчас не может быть здесь.
Каждое грубое слово, брошенное в дикой пляске всепоглощающей ненависти, обижает родительницу. Словно хлыст бьёт по самому чувствительному месту – материнскому сердцу. Понимаю, что обижаю ее неоправданно и несправедливо, но ничего не могу с собой сделать.
– Мэтью. Его зовут Мэтью.
Резко отталкиваюсь от спинки и сажусь на кровати. Голова кружится, заставляя балансировать в воздухе тощими руками, чтобы удержать равновесие. Мама, не дожидаясь моего разрешения, просто уходит, а буквально через секунду в проёме показывается точечный профиль гостья.
– Диана! – не приветствие. Раскат грома среди моей унылой комнаты. Дикий ступор мужчины, когда он способен рассмотреть, во что я превратилась. Спешный шаг широких шагов. Мощные предплечья на моих, почти просвечивающих, запястьях. И глаза в глаза: серые в карие, испуганные в безразличные, живые в мертвые. – Господи…
– Здравствуй, Мэт, – каждая буква вылетает жутким скрипом, выдавая мое истинное состояние. Мужчина так и застыл в непередаваемо ступоре, продолжая повторять только единственное слово. Господи.
– Я его просто убью… Убью, блять… Убью.
Неразборчивый шепот гоняет воспоминания в голове, заставляя каждый раз возвращаться к одному единственному человеку. Мотаю головой из стороны в сторону, чтобы прогнать наваждение. Харрингтон замечает. Тянется ко мне в попытке обнять, но только больше усиливает разгоняющуюся истерику. Резко отскакиваю от протянутых рук и обхватываю своими себя, лихорадочно тряся головой и раскачиваясь на кровати. Слезы автоматом льются градом, вызывая ещё больший страх у Мэта.
– Тише… Тише, девочка, я не трогаю тебя, – трясет руками в воздухе, будто обезоружен, – успокойся… Диана… Дыши… Тиииииихо…
Не знаю, сколько мы так сидели, но пульс со временем пришел в норму. Моя ладонь была тесно сжата обеими руками Мэта, пока я переводила дыхание. На место истерике пришел жуткий стыд. За мое состояние. За поведение. За все.
– Как ты здесь оказался?
– Приехал к тебе.
– Адрес где взял?
– Ты заполняла личное дело, – слабая улыбка на красивом лице, пока глаза продолжали топить меня в жалости, а пальцы бегали по костяшкам на правой руке. – Диана…
– Ничего не говори, Мэт. Тебе не понять.
– Я то, как раз, моя милая, все это понимаю гораздо лучше, чем тебе кажется, – снова пауза. На этот раз тяжёлая, гнетущая все вокруг. – Я знаю про спор.
Такое короткое слово, а выбивает дух по-прежнему, будто впервые. Все оголенных участки растерзанного сердца высоковольтным напряжением просто пробивает. Заворачивает. Обугливает.
Отворачиваюсь и вырываю руку.
– Тоже так развлекался?
– Завязал сразу же, как только узнал, что за смысл несут в себе эти игры.
Голос ровный, уверенный. И только интонация выдает настоящие переживания его владельца.
– В чем смысл, Мэтью? В чем? Чтобы как можно больнее сделать? Сильнее растоптать?
Чувствую, как на крик снова срываюсь. Но не успеваю. Крепкие руки обхватили мое хрупкое тело и обняли. Притиснули к крепкой груди, давая слезам просто литься, не придавая этому никакого значения.
– Плачь, хорошая, плачь… Я понимаю… Понимаю…
– Я ему все отдала… Все… Любила беззаветно, чисто, всепоглощающе… Любила…
Что не слово, то всхлип. Мужчина плавно покачивает меня, пока соленая влага не перестает стекать по щекам. Теперь только ощущение полного опустошения.
– Я боюсь даже трогать тебя, Диана. Такая ты стала… Можно просто сломать. Ты ешь? Спишь? Выходишь на улицу?
– Зачем ты приехал?
Не развожу, сил попросту не осталось. Каждый день в эмоциональной мясорубке меня знатно прокручивает. И последнее, чего я хочу, так каких-либо разговоров. Харрингтон понимает. Не продолжает расспрос. Не давит. Просто изучает пронзительным взглядом.
– Хочу помочь, – через несколько минут полнейшей тишины, – а самое главное, что могу.
– Мне никто не поможет. Я сама этого не хочу.
– Диана, – аккуратно берет мой подбородок в свою ладонь, заставляя встретиться взглядами, – возвращайся в Нью-Йорк. Будешь работать на меня.
– Смешно.
– Я серьезно. Тебе нужно вылезать из этого дерьма. С жильем вопрос решим: поживешь у меня или в квартире, арендуемой холдингом.
– Ты себя слышишь, Мэт? – выдавливаю на повышенных. – Какой, нахрен, Нью-Йорк? Какая работа? Да я себя не могу воедино собрать! Меня как после взрыва разбросало в разные стороны! Я только и делаю, что в каком-то бреду на куски плоти и натыкаюсь, которые так адски болят, что склеиться не получается.
– Я все прекрасно слышу. И все равно настаиваю, что это именно тот вариант, который тебе необходим. Ты же понимаешь, что нужно…
– Да я больная!!! Больная!!! – ору ему на ухо. – У меня каждый день припадки, будто я бешеная! А приходящий доктор вскрывает мой мозг, словно патологоанатом! Я не могу элементарно поесть нормально без трясучки и ора! Что уж говорить о работе?! Уходи, Мэт, пожалуйста, уходи!
Прикладывая последние силы, выталкиваю мужчину с кровати, и отворачиваюсь. Пытаюсь перевести дыхание, но пульс снова зашкаливает, разливая в висках гулкое эхо биения собственного сердца.
– Подумай, Диана. Просто подумай. Я всегда готов тебе помочь… Хочу, чтобы ты просто это знала, – тишина, затем звонкий стук туфель об пол, скрип открывающейся двери и снова хриплый голос, – мое предложение не имеет срока годности. Как и моя помощь. Ты всегда можешь положиться на меня. Всегда.
Глава 6
Radioactive – Imagine Dragons
16 февраля 2022 года
Джеймс
Въебываю. По-другому мой ритм жизни за последние дни назвать нельзя. Остервенело пашу, чтобы просто ни о чем не думать. Херово получается, но я хотя бы пытаюсь. В понедельник вообще думал с ума, блять, сойду. Всюду цветы, сердечки и розовые сопли. А меня таскало так, что развалиться в пору. Хотел быть рядом. Хотел купать в любви, в ласке, в заботе. Просто хотел свою женщину. В очередной раз понял, что умереть за нее готов, только бы со мной была. Только бы обняла. Только бы задушенное "Джейми" прошептала, а я ей в ответ "Маленькая"…
Поэтому просто насильно гоняю себя. Скачу со встречи на встречу, улыбаюсь, много говорю, торгуюсь. Компания на грани развала, чему я с лихвой поспособствовал.
Несколько дней назад состоялся совет директоров, на котором Тернеры стали единоличными собственниками бизнеса. До сих пор помню, какими глазами на меня смотрели все члены семьи Эндрюс. Карла же просто не явилась. На самом деле, зубодробильное зрелище, когда тебя так открыто презирают.
Но и это больше не трогает. Сейчас важен только один неоспоримый факт, планомерно напускающий мне на глаза красную пелену необузданного гнева. Сегодня в первый раз со случившегося мы с Митчеллом встретимся.
С силой сжимаю кулаки, находясь в зале переговоров, окружённый юристами компании. Не хочу, но постоянно возвращаюсь в памяти к звуку ломающихся костей под моими кулаками. К залитому кровью лицу человека, который был для меня семьёй. К бешеному надменному смеху. К словам, разрывающим барабанные перепонки так же, как и в первый раз: "Потому что она отшила меня. Точнее не дала. Тогда в клубе я очень хотел ее трахнуть".
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Выдох.
Кровь илистой рекой с сильнейшим течением побежала по венам, закручивая в свои водовороты мои собственные расшатанные нервы. А когда дверь переговорной открылась и показала всем знакомый силуэт, то что-то внутри меня с треском лопнуло. Вскидываю дикий взгляд на человека, которого я считал лучшим другом, и снова ловлю презрительную ухмылку, разбивающую мое самообладание. Буквально силой заставляю себя сидеть. Не расхуярить самодовольную рожу к чертям собачьим, а просто приклеиться к стулу.
Митчелл не один. Рой юристов с его стороны заполнил комнату, но вишенкой на торте стала сестра. Лия гордой походкой проследовала к столу, демонстрируя длинные стройные ноги в неизменно короткой юбке, плавно опустилась по правую руку от брата и уставилась на меня немигающими глазами.
– Дружище, – насмешливый тон и кивок головы. Все, что посылает мне Скотт, усаживаясь напротив. Давлю в себе все посторонние чувства, оставляя только холодную голову и полнейшее равнодушие. Нельзя вестись на провокации. Нельзя, мать твою.
Не отвечаю. Не действую. Никак не реагирую на попытки вывести меня из себя. Сухо даю отмашку коллегам, что можно начинать.
Бесконечный поток юридических моментов, продолжающийся несколько часов. Обвинение, протест, отсутствие доказательств вины. По факту, ситуация сейчас складывается не в мою пользу. Я не уследил. Я подписывал все документы. Я виноват. И Скотт прекрасно это понимает. Рожа так и светится довольством и бахвальством. В свое время отец сильно постарался, чтобы "ТАТС" представляли не просто отличные юристы, а лучшие в своем деле. Разрывающие не просто штат, а страну. Но сейчас даже этот факт является слишком слабым утешением.
Все время, что длятся переговоры, внутри бурлит котел из задушенных эмоций. Как ни пытаюсь гнать от себя разрывающие воспоминания, только вижу ухмыляющуюся морду, так полоскает в этом кипящем вареве. Я всем с ним делился. Всем, сука. И во что это вылилось.
Встречаюсь глазами с зелёными напротив, и острая мысль пронзает напряжённый мозг. Ведь это Митчелл убедил меня снова начать играть. Когда-то давно, когда пропал всяческий интерес, когда Мэт отказался от всего этого дерьма и просил меня не углубляться во всю эту дичь, я не послушал. Слепо последовал за Скоттом и превратился в того, кем являюсь по сей день – уродом, лишенным хоть какого-то чувства ответственности, достоинства и любви.
Точнее, был таким. До стирающей нутро в порошок встречи. До дикой дрожи только от того, что смотришь на кого-то. До глаз цвета жженой карамели. До маленькой женщины с несоизмеримо огромным сердцем. До девушки, которая до последнего топит за твою человечность. До раздирающей душу и сердце сумасшедшей любви…
Трясу головой, чтобы остановить поток удушающих воспоминаний. Сердце уже разогналось до той скорости, что проламывает в агонии ребра. Вдохнуть сложно, потому что больно. Опять, сука, больно. И не пройдет никогда.
– Если все моменты обсудили, то предлагаю больше не встречаться. Только на первом заседании.
Вздрагиваю от глубокого голоса рядом. Как в забвении поворачиваюсь, наблюдая говорящего Теодора Ротчестера, главного юриста, и не понимаю ни слова. Только спустя несколько минут начинаю улавливать суть происходящего.
– Что ж, – Митчелл поднимается, топя меня в насмешке, – удачи, Джеймс Тернер. Она тебе точно пригодится, – снова игнорирую выпад. – Мою вину ещё нужно доказать. Пока все указывает на то, что ты хреновый босс.
Сжимаю кулаки под столом, стискивая челюсти. Встречаюсь взглядом с мистером Ротчестером, легонько качающим головой, и выдыхаю. Заставляю себя растянуться в усмешке.
– Посмотрим, Скотти. Посмотрим.
Мужчина, наконец, стреляет в меня полным ненависти взглядом, разворачивается на пятках и спешит к выходу. Остальные поднимаются следом, только Эмилия не двигается с места и продолжает внимательно изучать мое лицо.
– Лия, ты идёшь?
– Дай мне пару минут. Я выйду.
Скотт покидает кабинет вместе с остальными. Я молча даю знак своим, чтобы оставили нас с девушкой наедине. Когда дверь за последним закрылась, воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина.
– Ну? – первым разрываю образовавшийся вакуум. – Что ты хотела?
Блондинка молчит, продолжая метаться по мне взглядом.
– Лия? У меня нет времени играть с тобой в шарады.
Стройная фигура плавно поднимается с кресла и направляется ко мне. Девушка встаёт рядом, демонстрируя откровенный наряд, подчёркивающий все очевидные достоинства. Пухлые губы закусывают белые зубы. Зелёные глаза сверлят мои с какой-то непонятной эмоцией.
– Я хотела попросить тебя о встрече.
– Мы уже встретились.
– Нет, не при таких обстоятельствах.
– И для этого ты приехала сюда? – вскидываю бровь, наблюдая, как Эмилия устраивается в кресле рядом и тянет ко мне свою ладонь. Автоматически отшатываюсь, не давая прикоснуться. – Не надо меня трогать.
– Я бы позвонила, да ты не берешь трубку, – если ее что-то и смутило, то виду она не подала. – Поэтому да. Для этого и приехала. Нам нужно поговорить.
– Говори сейчас.
– Джейми, – от произнесенного имени дичайшее отторжение накрывает. Потому что все не так: не тот голос, не та интонация, не тот взгляд. Не мое. Не она.
– Не называй меня так, – жёстко высекаю, – никогда.
Минутная пауза. Вижу, что переваривает, потому что уяснила. В лице поменялась. Но, тем не менее, продолжила:
– Хорошо, Джеймс, – каждую букву выделяет, – можем ли мы встретиться? Нам нужно поговорить. Пожалуйста.
Смотрю в зелёные глаза, а после этого "пожалуйста" вижу только любимые. Автоматом всплывают поверх чужого лица. Родные, ласковые, теплые. Не могу отказать, хоть и понимаю, что это не моя стажерка. Но внутри уже все на дыбы встало. А морок никуда не делся.
– Ладно. Но на этой неделе я не могу. Слишком много дел.
– Без проблем, – оживилась блондинка, – можем на следующей. Время обсудим конкретнее ближе к сроку. Сделаем так, как тебе удобно. Хорошо?
– Хорошо, – смотрю на часы, прикидывая, успею ли добраться до следующей встречи вовремя. – Если у тебя все, то я, пожалуй, пойду.
– Ты изменился, – палит уже на выходе. Разворачиваюсь. Рассматриваю женщину, которая когда-то казалась мне львицей среди овец: красивой, уверенной, статной. Сейчас же ничего не екает. Только пустота. – Холодный, разочарованный и отстраненный. Вот какой ты теперь.
– Привыкай, Лия. Другим не буду, – выхожу, неосознанно хлопая дверью.
Глава 7
Burn – Ellie Goulding
12 февраля 2022 года
Диана
– Все взяла? – Мэтью недоверчиво осматривает мой маленький чемодан, судя по всему, прикидывая, сколько туда могло влезть вещей.
– Да.
– Уверена?
– Мэт, – задорный смешок вырывается изо рта, – мне хватит. Успокойся уже.
Мужчина только растерянно кивает головой. До сих пор не может понять моих спонтанных изменений.
Нет, выгляжу я по-прежнему не очень здоро́во. Но, хотя бы, начала питаться. Через силу, заставляя себя, однако спустя несколько дней после известия о моем новом состоянии вес даже пополз вверх. Со скоростью умирающей черепахи, но пополз. Появился едва различимый румянец на впалых щеках, кожа перестала отсвечивать серым цветом, а глаза… Глаза снова засияли. Потому что осознание того, что во мне растет ребенок, наполняет сердце каким-то теплым и неизведанным чувством, заставляя буквально излучать счастье.
Я стала больше смеяться, говорить, выходить из комнаты. Семья постепенно освободилась от сковавшего дом транса и оцепенения. Новость о пополнении стала для нас той самой спасительной каплей в засохшем оазисе жизни. Мама расцвела, видя, как возвращается ее прежняя, полная эмоций дочь. Отец не переставал улыбаться, когда я машинально клала руки на живот и с каким-то невообразимым упоением гладила впалую кожу и выступающие ребра.
Даже мое решение кардинально сменить прическу абсолютно все восприняли на "Ура". В один из вечеров я смотрела на свои безжизненные волосы, свисающие ниже плеч бесформенной паклей. Не помню, как в моих руках оказались ножницы – и через несколько минут на меня глядела девушка с каре. Мама только улыбнулась, увидев отражение в зеркале. А затем молча повела в ванную, достала тюбик своей краски, которой маскирует предательски пробивающиеся седые корни, и без вопросов поменяла мой цвет на темно-каштановый. Потому что это соответствует новой Диане, в которую я превращаюсь.
Мэт был поражен. Не ожидал таких метаморфоз с учётом нашей последней встречи. Сам факт того, что я передумала, сильно его удивил. Собственно, как и моих родителей.
– Доченька, – причитала тогда мама, когда я озвучила свое решение, – зачем тебе уезжать? Ты сейчас в таком шатком состоянии, плюс ещё ребенок… Тебе надо быть под присмотром…
– Диана, – а это уже отец, – я против. Абсолютно не согласен. Куда ты вообще собралась? А самое главное – для чего? Ты только в себя начала приходить, у тебя приступы прошли, а если вдруг что-то случится? Как мы тебе поможем?
– Мамочка, папочка… – по очереди обнимаю обоих. – Я вас очень люблю. Но свое решение не поменяю. Я чувствую, что так надо. Эти стены меня душат… – сглатываю и оглядываюсь по сторонам, ловя картинки самых тяжёлых дней жизни. – Никакая терапия мне не поможет, если каждый миллиметр пространства будет напоминать о том, чего я никогда уже не смогу забыть.
Машинально провожу пальцами по застарелым шрамам и опускаю ладонь на подрагивающий живот.
– В Нью-Йорке я была счастлива, даже не смотря на то, что произошло… – отворачиваюсь, прогоняя неконтролируемые слезы. Часто моргаю, чтобы не расплакаться на глазах у родителей. Только я знаю, что легче мне стало только едва. Боль никуда не ушла. Точит и точит внутри, но теперь у меня есть свое личное обезболивающее, которое ещё даже не знает, как много для меня значит. – Поэтому, – продолжаю хрипло, – я хочу поехать. И я надеюсь, что вы поймёте и поддержите мое решение.
Этот разговор состоялся пять дней назад. А теперь я стою с чемоданом рядом с бескрайне удивленным Харрингтоном, который, тем не менее, не задаёт лишних вопросов, и обнимаю семью на прощание. Вижу, что переживают, что боятся, что не доверяют Мэту, но ничего не предпринимают, потому что уважают меня и мои решения. И именно таким родителем я хочу быть своему ребенку. Неосознанно снова кладу руку на живот, привлекая внимание мужчины рядом, и спешно одергиваю кисть.
– Может, я всё-таки поеду с тобой? – шепчет мама, утирая слезы.
– Мамочка, – целую родные щеки, – спасибо тебе за все. Ты – лучшая женщина из всех, кого я знаю. Но я должна сама. Справиться, пережить, вырасти. Просто доверься мне.
Сжимаю теплые ладони, дожидаясь согласного кивка.
– Если обидишь ее, то я…
– Папа, – не осознаю, как заливисто смеюсь. Арнольд Уильямс в своем репертуаре. Все начинают хохотать следом, а Мэт поднимает руки в примирительно жесте, после чего забирает мой чемодан.
– Понял, не дурак, – смеётся мужчина, – не обижу. Диана мой друг.
– Все вы так говорите…
Прощаемся. Максимально быстро и сыро. Пыталась не плакать, но скупые, еле контролируемые слезы сами льются. Мне страшно и одиноко, но так надо. Ради ребенка надо. Ради себя.
Только когда отъезжаем от дома, даю волю распирающим эмоциям. Не пытаюсь остановить солёную жидкость, разъедающую кожу. Закрываю лицо руками и всхлипываю, пока тяжёлая ладонь не ложится мне на висок и не притягивает к крепкому телу.
– Выплескивай все. Не стыдись, – хрипло и отрывисто. – Только не меня.
Что я и делаю. Натурально вою навзрыд, оставляя часть израненной души в родных, столько повидавших местах. Мне не нужны эти чувства, которые тянут на дно. Давят до такой степени, что дышать сложно. Больно. Катастрофически невозможно.
– Мне страшно, Мэт, – шепчу невнятно, но он понимает. – Боюсь, что не справлюсь со всем. Что сломаюсь.
– Только не ты, Диана, – мужчина продолжает гладить меня по волосам, пытаясь передать все то спокойствие, что всегда излучает. – Ты уже победитель. Ты уже выстояла. А там, где судьба подставит подножку, я всегда подстрахую.
– Почему ты помогаешь мне? Джеймс… – произношу и задыхаюсь, – он… Он ближе тебе.
– Однажды я уже был в подобной ситуации. И сделал неправильный выбор. Больше я такой ошибки не допущу, – глаза в глаза. Эмоции в сердце. – Это все, что тебе нужно знать. И всегда мне доверять. Знаю, что сложно. Просто попытайся. Потому что так ты сможешь помочь и мне. Ты – мое искупление, Диана.
Глава 8
What I've Done – Linkin Park
24 февраля 2022 года
Джеймс
– Когда контрольная встреча? – сжимаю виски, устало закрывая глаза, и откидываюсь на спинку кресла.
– У нас полторы недели. Надо выжать максимум из этой сделки, мужик.
Мэт сделал очередной круг по моему кабинету и свалился грузным мешком в стул напротив. Последние дни выдались до жести напряжёнными. Спим мало, думаем много. Если выгорит – успех ждёт как "ТАТС", так и "Магнум Групп". Харрингтон не обязан помогать, вполне мог справиться и сам. Но, при этом, один единственный топит за меня. Тащит, не взирая на обстоятельства и косые взгляды со стороны. Доверят сам и даёт веру мне. Что все можно исправить. Откатить назад. Вернуть с минимальными потерями.
– Я готов, ты же знаешь. Надо додавить этого старого хрена, – потираю подбородок, задумчиво уставившись в одну точку. – Вот какого черта упёрся рогами?
– Ты не забывай, Джеймс, что у него сейчас таких предложений, – Мэт трясет папкой в воздухе, – дохрена. Собственно, топим на максималках.
– Топим.
Каждый из нас завис в собственных мыслях. Только возникает тишина, как я проваливаюсь в свои переживания. Прошло два с половиной месяца, а легче не стало ни на секунду. Время лечит? Нихрена. Притупляет, да. Возможно. Но уж точно не лечит кровавые раны.
На автомате достаю телефон и открываю режущую на живое фотографию. Как и в сотни просмотров до этого веду кончиком пальца по изможденному лицу, зумирую изображение до пустых глаз, пробегаю взглядом по тому, что осталось от тела любимой женщины. Каждый раз сознательно обрекаю себя на душевные терзания. Смотреть на эту картину не то, что больно. Просто невыносимо. Ощущение полной беспомощности и вины кроет с головой, заставляя ещё больше себя ненавидеть. Но я делаю это с четким пониманием ощущений, который в последствии буду испытывать.
– Ты как? – не замечаю, когда Мэт полностью переключил свое внимание на меня. Глубокий взгляд сочувствующих серых глаз пробирает до самых костей, не давая никаких шансов солгать.
– Хуево, – блокирую трубку и откладываю в сторону. Часы на дисплее показывают глубокий вечер. – Я не знаю, как перестать чувствовать то, что разъедает меня, словно коррозия. Такое ощущение, что меня медленно убивает, позволяя с лихвой на себе испытать всё то, что вылилось на нее за каких-то гребаных двадцать минут. И знаешь, – хриплый смешок, – она, такая маленькая и хрупкая, сильнее меня в разы. Она тогда не сломалась, хотя ее просто должно было снести от этой лавины дерьма. А я же не вывожу. Не вывожу.
Качаю головой и отворачиваюсь, потому что больше не могу выносить взгляда друга. Подхожу к шкафу и достаю початую бутылку виски.
– Будешь?
– Я думал, что ты перестал заливаться, – удивление и отторжение в мужском голосе сквозит слишком открыто.
– Я и перестал. Это тебе, – наполняю стакан и пускаю через весь стол к Харрингтону. – Вижу, что тебя тоже что-то гложет. Что-то личное.
Мэт молча опрокидывает в себя янтарную жидкость и с громким стуком опускает посуду обратно на деревянную поверхность. Как-то странно смотрит, но ничего не говорит. Отхожу к окну, за которым снова расстелилась панорама ночного Нью-Йорка, и выдыхаю. Очередной день прошел. И в очередной раз ничего не произошло. Просуществовал – еду дальше.
– Финалим у меня в офисе, Тернер. Время и дату пришлю после согласования с третьей стороной. Только очень тебя прошу – держи себя в руках.
Рисую пальцем невидимый нимб над головой, наблюдая, как Мэт неспешно покидает мой кабинет. И снова тишина. И снова рой мыслей, которые буквально оглушают. Каждая долбит, точит когтями воспаленный череп, заставляя вспоминать то, что причиняет физическую боль.
Медленно поворачиваюсь, скользя взглядом по раскрытым дверям. Осторожно прохожу к выходу, а дальше сам не понимаю, каким образом оказываюсь в своей старой приемной. Глаза на автомате тянутся к закрытому ото всех помещению. Ото всех, но не от меня. Набираю полную грудь воздуха и толкаю темное полотно.
Все осталось так же, как и в тот злополучный день. Ворох бумаг разложен на столе перед компьютером, большая кружка отставлена в сторону, будто в попытке придать этому хаосу хоть какой-то порядок. Непроизвольно улыбаюсь и прохожу вперёд. Впитываю каждую деталь такого одновременно родного и чужого рабочего места, наполняюсь, словно губка, пока не цепляю фотографию в рамке.
Дыхание сбивается, а сердце срывается на бег, стоит только вспомнить. Раскалывает пополам от ощущений, будто все реально. Словно только вчера было. Словно в любой момент можно повторить. Словно вот она, нужно всего лишь протянуть руку, и счастье получится ухватить, как и эту рамку.
Сажусь в кресло и смотрю. Смотрю и не верю, что это когда-то было. Причем совсем недавно. Совсем недавно я был неимоверно, безоговорочно и безрассудно счастлив.
На фото я и Диана. В тот самый день, когда приехали в загородный дом. Каждым атомом чувствую все то, что тогда испытывал.
– Джеймс! Джеймс!
– Что, маленькая? – обнимаю свою женщину со спины, вдыхая потряс�