Последний бой «чёрных дьяволов»

© Нуртазин С.В., 2023

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2023

От автора

«Немцы называют наших мотоциклистов “чёрными дьяволами”. Они награждают нас всевозможными прозвищами. Но в каждом из этих прозвищ прежде всего сквозит страх немцев перед отчаянно смелыми людьми…»

Командир гвардейского мотоциклетного полка,

Герой Советского Союза,

гвардии полковник П. Белик.

Публикация газеты «Известия»

№ 121 (8115), 1943 г.

* * *

Старик в пилотке и полинявшей от времени гимнастерке, увешенной наградами, подошел к стене, на которой под стеклом в деревянной рамке висели фотографии. Одна отличалась от остальных. Это была фотография военного времени, с которой на него смотрели сидящие за столом солдаты в красноармейской форме. Старик знал каждого из них, они приходили к нему во сне все годы, прошедшие после войны, он хорошо помнил, когда и где была сделана фотография. Это произошло в Праге, в мае 1945 года…

* * *

Теплые лучи весеннего полуденного солнца, продираясь сквозь висящую над городом дымку, ласкали живописные вершины холмов, шпили многочисленных костелов и башен, позолоченные купола соборов и красные черепичные крыши зданий, когда передовой отряд мотоциклетного батальона из состава механизированного корпуса ворвался в Прагу. Их поддерживали самоходные артиллерийские установки и танки с десантом на борту. Они были не первыми. В городе уже действовали части Красной армии. Добивали остатки оказывающих сопротивление фашистов и их приспешников. Судьба чешской столицы была предрешена, но все еще тянулись к ясному небу немногочисленные столбы черно-серого дыма, еще доносилась с окраин редкая стрельба, а началась она за четыре дня до их появления. Тогда в Праге вспыхнуло восстание против немецких властей, на улицах начались бои. Вскоре в чешскую столицу вошли части германских войск, усиленные танками, готовые сломить сопротивление и жестоко покарать плохо вооруженных повстанцев, но подавить восстание не удалось. Шестого мая к восставшим горожанам неожиданно присоединилась дивизия Русской освободительной армии. Власовцам быстро удалось занять несколько районов города, однако вечером следующего дня, узнав о приближении частей Красной армии, они стали спешно покидать столицу. За ними в Прагу вошли отступающие немецкие войска, которые захватили большую часть чешской столицы, но вскоре и они потянулись вслед за власовцами. Не все. Часть особо преданных фюреру эсэсовцев и не успевших покинуть город солдат из подразделений вермахта продолжала стрелять в чехословацких повстанцев и вошедших в Прагу бойцов Красной армии, а поэтому следовало соблюдать осторожность.

Старшему сержанту Александру Григорьеву не единожды приходилось брать города и участвовать в изматывающих уличных боях, помнил он и Николаев, и Будапешт, и Вену, и Брно, а потому, уверенно управляя двухместным американским мотоциклом с мудреным названием «Харлей-Дэвидсон», получившим среди бойцов Красной армии прозвище «Валуй», успевал смотреть по сторонам. Мотоцикл старшему сержанту достался как трофей. Прежде полученный от союзников по ленд-лизу «железный конь» в ходе ожесточенных боев с противником стал добычей солдат вермахта, однако спустя некоторое время Григорьев, убив в скоротечном бою двух немцев, сумел вернуть его в ряды Красной армии. Командир батальона хотел за этот бой представить его к награде и повысить в звании, но Александр категорически отказался, попросив позволения предоставить трофей в его личное пользование, – уж очень он ему полюбился. Комбат дал разрешение, и с той поры Григорьев почти не расставался со своим железным другом. Вот и теперь они были вместе.

Внимательный взгляд Александра скользил по входным дверям, крышам, балконам и окнам домов. Из некоторых окон были вывешены трехцветные чехословацкие флаги, но выстрела можно было ожидать даже оттуда. С не меньшим вниманием осматривали строения на вымощенной булыжником улице и бойцы его отделения разведчиков. От зоркости и опыта сейчас зависела не только их жизнь, но также и жизнь боевых товарищей – мотоциклистов, танкистов и пехотинцев, которые следовали за ними. Заодно бойцы могли в полной мере насладиться прекрасными видами столицы Чехословакии. Ей повезло. В марте тридцать девятого ее без сопротивления сдали вооруженным силам Германии, сейчас, в мае сорок пятого, ей тоже удалось избежать значительных разрушений, которым в ходе ожесточенных боев подвергся венгерский Будапешт и еще в большей степени Сталинград, Ростов-на-Дону, Одесса, Николаев, советские города, в освобождении которых мотоциклистам приходилось участвовать.

Подъезжая к перекрестку, старший сержант заметил, как из-под полукруглой арки старинного четырехэтажного каменного дома, энергично размахивая руками, выбежали вооруженные люди. Григорьев резко остановил мотоцикл, отпустил руль и взял висевший на груди автомат «ППШ» наизготовку.

Незнакомцев было четверо. Один из них был в немецкой каске и форме чехословацкой армии, еще один в немецком обмундировании цвета фельдграу и пилотке. Двое – в гражданской одежде. Рядом с «Харлеем» остановился мотоцикл М-72 с коляской. Водитель Аркадий Лисковец схватился за висевший на груди автомат «ППС». Из-за его левого плеча целился в незнакомцев из «ППШ» смуглолицый и узкоглазый стрелок Айдарбек Джумагалиев. Сидевший в коляске здоровяк ефрейтор Михаил Красильников мгновенно направил на них дуло стоящего на турели пулемета Дегтярева:

– Командир, фрицы! Сейчас я им…

Григорьев поднял руку:

– Отставить! Спокойно, Миша, не торопись, сейчас мы разберемся, кто это такие. Вы только по сторонам не забывайте поглядывать.

Джумагалиев, не опуская «ППШ», бросил:

– У них на рукавах повязки. Кажется, это повстанцы.

Его слова заглушил стрекот мотоциклов. Еще два экипажа отделения разведчиков на М-72 подъехали к мотоциклу Григорьева, держа оружие наготове.

Старший сержант не ошибся, незнакомцы оказались повстанцами. Один из гражданских, долговязый, на вид около тридцати лет, одетый в длиннополый бежевый плащ и серую фетровую шляпу, ловко забросив за спину немецкую автоматическую штурмовую винтовку, широко шагая, первым подошел к Александру.

Григорьев заглушил двигатель, откинул подножку, неспешно слез с мотоцикла. Вслед за долговязым подошли и встали за его спиной остальные повстанцы. Как вести себя с ними, мотоциклисты знали, поскольку еще перед началом освобождения территории Чехословакии командованием до их сведения было доведено, что Чехословакия является союзницей и отношение со стороны войск Красной армии к населению и повстанческим чехословацким частям должно быть дружественным. Также запрещалось самовольно конфисковать автомашины, скот и имущество, а все необходимое получать только через гражданские администрации и командование повстанческих частей.

Александр отпустил автомат, поднял на лоб мотоциклетные очки, поправил кубанку из черного каракуля, козырнув, громко сказал:

– Старший сержант Красной армии Григорьев, а вы кто будете?

Долговязый чех смерил взглядом молодого, лет двадцати, русоволосого старшего сержанта со светло-карими глазами, ответил:

– Бывший прапорщик Чехословацкой армии Иржи Новак.

– Откуда вы знаете русский язык?

– Научился от советских товарищей, когда был в концентрационном лагере, откуда мне в прошлом году удалось благополучно бежать. Мне пришлось некоторое время скрываться от немецких властей, а сейчас я возглавляю отряд, подчиненный Чешскому национальному совету. Нам поручено оказывать вам помощь. Мы будем проводниками, и если вы пожелаете, то покажем, где есть заминированные места и могут быть немецкие солдаты, но сейчас нам тоже нужна помощь, – Иржи Новак повернулся к стоявшему позади него низкорослому крепышу в кепке и сером костюме, что-то приказал по-чешски.

Крепыш побежал к арке и вскоре вернулся с длиннолицым пожилым человеком с карабином в руках, одетым в черную форму чехословацкого жандарма. Длиннолицый жандарм, закинув карабин за спину, приветственно кивнул Александру, придерживая пальцами форменную фуражку с кокардой за лакированный козырек. Иржи Новак продолжил говорить:

– Франтишек знает, где находится тайный склад нацистов. Это дом, где раньше жил судетский немец Рудольф Кромбергер, сотрудничавший с властями. Ночью, на следующий день после начала восстания, к дому подъехали три крытых брезентом немецких грузовика. Там было много ящиков. Их быстро разгрузили и занесли через калитку во двор, а потом через черный ход внутрь дома. Об этом Франтишеку утром рассказала Каролина, служанка Кромбергера, она чешка. Сам хозяин на следующий день исчез вместе с семьей. Франтишек думает, что оружие и боеприпасы были привезены в дом Кромбергера для того, чтобы вооружить судетских немцев, проживающих в этом районе.

– Почему вы думаете, что в ящиках оружие?

– Каролина рассказала, что сама видела, как Рудольф Кромбергер открыл несколько ящиков, чтобы осмотреть их содержимое. В них находились боеприпасы и оружие. Еще были ящики, на которых написано, что там находится взрывчатка. Позже их вместе с остальными опустили в подвал. Ящики до сих пор находятся там. Еще в доме есть немецкие солдаты. Их человек десять, а может пятнадцать. Все они в форме СС. От служанки Рудольфа Кромбергера Франтишеку удалось узнать, что им приказано взорвать склад, если кто-то попытается захватить дом. Если это произойдет, то могут пострадать люди, которые живут рядом, и их дома. К сожалению, мы не можем им помочь, поскольку не имеем для этого сил. До вашего прихода мы вели бой с немцами, от моего отряда осталось только пятеро. У нас почти нет патронов. В подчинении у Франтишека только два жандарма с карабинами, сейчас они следят за засевшими в доме немцами, но даже с их помощью мы не сможем с ними справиться. Мы могли бы предупредить жильцов соседних домов, но, думаю, что они побоятся выходить на улицу. К тому же это может насторожить немцев, засевших в доме, а они наверняка думают, что мы о них не знаем. Однако подобраться к дому незаметно тоже не получается, поскольку двор Кромбергера охраняет собака.

Разговор прервал мотоциклетный рокот, лязг гусениц и рычание танкового двигателя. Григорьев покосился на подъезжающую технику:

– Вот и наши ребята подкатили, – Александр перевел взгляд на чеха в шляпе. – Сейчас, товарищ бывший прапорщик, решим, как тебе помочь.

Танк остановился рядом с мотоциклами. Из открытого люка «тридцатьчетверки» с надписью на башне «Мститель» высунулась усатая голова в танковом шлеме из черной «кирзы»:

– Старший сержант! Что у вас там?

– Да вот, чехи помощь предлагают.

Из-за танка вывернулся мотоцикл командира роты Родиона Тихомирова. Остановив «железного скакуна», тридцатипятилетний стройный старший лейтенант строго спросил:

– Григорьев, что у тебя случилось? Почему не продвигаемся дальше?

Старший сержант подошел, кратко разъяснил обстановку. Старший лейтенант сдвинул на затылок командирскую фуражку, торопливо достал из сумки-планшета карту, обратился к предводителю отряда повстанцев:

– Вы можете указать, где находится склад?

Иржи внимательно посмотрел на карту, ткнул пальцем:

– Здесь.

– Понятно, на окраине, значит, фрицы тайник устроили… Хорошо, это район действия нашего подразделения, но сейчас нам поставлена другая задача. В первую очередь нашему батальону надо выдвинуться к реке Влтава. Вот сюда, – комроты указал место на карте. – Вы сможете нас провести?

– Да, конечно, я вам все покажу, как быстрее туда добраться, где и как обойти противотанковые заграждения и завалы. Нам пришлось их построить против немецких танков. Двигаться надо очень осторожно, в некоторых зданиях все еще находятся германские солдаты. Есть сведения, что некоторые из них скрылись в канализации и подземельях города, а значит, всегда можно ожидать внезапного нападения.

– Добро, это мы учтем, а к тайному складу эсэсовцев я отправлю отделение Григорьева, – командир роты бросил взгляд на Александра. – Как, казачок, с дюжиной фрицев справишься?

– Справимся, не впервой.

– Ладно. Если все подтвердится и вам удастся захватить склад, возьмете его под охрану и будете ждать дальнейших указаний. К вечеру мы должны быть в вашем районе. Может, там и заночевать придется. Если захватить дом не удастся, то шли за помощью, но желательно, чтобы до этого дело не дошло. Помни, главное – не допустить его подрыва. Действуй, старший сержант.

Иржи Новак кивнул на жандарма:

– Франтишек покажет вам дорогу к дому. Он не говорит по-русски, но с ним пойдет Николай, он будет вам переводить его слова, – чех указал на приземистого повстанца в немецкой форме.

Боец шагнул к Тихомирову, приложил руку к пилотке, пытаясь что-то сказать, но Тихомиров перебил:

– Николай, говоришь? – Старший лейтенант подозрительно посмотрел на сероглазого повстанца, его лицо побледнело. Лишь сейчас он заметил на левом рукаве кителя нашивку с надписью «РОА» и изображением Андреевского флага.

Чех закивал:

– Да, да. Он тоже русский. Когда солдаты Русской освободительной армии ушли, он остался, чтобы вместе с нами бороться против оккупантов. Он настоящий герой.

На скулах Тихомирова заиграли желваки.

– Нет! Он не герой, он предатель! – Старший лейтенант неожиданно для всех выхватил из кобуры пистолет «ТТ» и выстрелил в голову власовца. Окровавленные мозги брызнули на брусчатку и бежевый плащ долговязого командира отряда повстанцев. Николай выронил винтовку, упал у ног чеха. Иржи Новак подался назад, ошарашено произнес:

– Что вы сделали! Зачем? Это жестоко!

Тихомиров глянул холодным взглядом в глаза чеха:

– Мы тут неподалеку видели изуродованные тела немецких солдат. Среди них были одетые в гражданскую одежду старик, женщина и подросток. Их убили ваши соотечественники. Они мстили им за обиды. Это, по-вашему, не жестоко?!

Командир повстанцев попытался что-то сказать в оправдание, но старший лейтенант, не обращая внимания на чеха, крикнул танкисту:

– Лейтенант, бери проводников себе на броню!

Усатый танкист махнул рукой повстанцам:

– Давай, братья славяне, залезай! Показывай дорогу!

Командир роты обратился к Григорьеву:

– Справишься без переводчика?

– Как-нибудь договоримся.

– Тогда бери чеха и вперед. Смотри там, дюже не геройствуй, ребят береги. Сам понимаешь, война уходит на закат, надо, чтобы все домой вернулись. По пути следования к цели в бои с противником не ввязываться. Ваша главная задача – захватить склад.

– Товарищ старший лейтенант, нам бы в помощь какую-нибудь единицу бронетехники…

– Ишь, бронетехнику ему подавай! Она мне самому нужна для решения основных задач, а лишней техники нет, сам знаешь, сколько ее потеряли, пока до Праги пробивались. Да и маневренность с быстротой вы с танком потеряете, опять же, цель эта для немецких фаустников лакомая. Так что в помощь дам тебе экипаж минометчиков, – старший лейтенант оглянулся, отыскал глазами мотоцикл М-72, из специально оборудованной коляски которого торчал похожий на трубу ствол восьмидесятидвухмиллиметрового батальонного миномета, крикнул водителю:

– Мухаметзянов! Поступаешь в распоряжение старшего сержанта Григорьева.

* * *

Спустя минуту «железный скакун» командира роты взревел и помчался по улице, увлекая за собой десяток своих трехместных «собратьев», которых оседлали «черные дьяволы», как часто немецкие солдаты называли мотоциклистов Красной армии. Глядя ему вслед, Иржи Новак произнес:

– Мне кажется, что ваш командир поступил неправильно!

Григорьев глянул на распростертое на брусчатке тело власовца, сплюнул себе под ноги.

– В сорок третьем году на Псковщине такие же вот предатели расстреляли всю его семью, а дом сожгли.

Чех опустил голову, молча пошел к рычащему танку. Старший сержант кивнул длиннолицему жандарму на мотоцикл.

– Садись, дядя, прокачу тебя с ветерком на своем боевом коне. Ты, небось, прежде на американском мотоцикле никогда не катался.

Жандарм улыбнулся, закивал, усаживаясь на заднее сиденье, спросил:

– Як сэ йменуетэ?

Григорьев понял, о чем его спрашивает чех, повернув голову, бросил:

– Александром именуюсь.

Чех похлопал себя ладонью по груди:

– Франтишек.

– Это мне уже известно, неизвестно, где дом с немцами искать. Говори, союзничек, куда ехать?

Чех понял, указал на улицу, которая уходила направо.

– Доправа.

– Понятно. Вот видишь, и переводчик нам не нужен, – старший сержант завел мотоцикл, махнул рукой.

Три боевых единицы его отделения и приданный им экипаж минометчиков последовали за ним. Ехали по брусчатке, по битому стеклу витрин магазинов, время от времени объезжая оставленные взрывами выбоины, сожженную и брошенную технику. Миновав пустой с выбитыми стеклами трамвай, остановились у перекрестка, уступая дорогу отряду кавалеристов в черных бурках и кубанках. Григорьев махнул рукой:

– Здорово бывали, казаки!

В ответ послышались бодрые крики:

– Слава Богу! Нормально! Не жалуемся! Живем, хлеб да сало жуем!

Один из казаков, молодой, статный, чубатый, остановился рядом с «Харлеем», слез с коня, стал подтягивать подпругу. Григорьев спросил:

– Откуда родом?

Казак обернулся, тронул торчащую из ножен рукоять шашки:

– Кубанские мы, а сам, как я погляжу, тоже папаху носишь. Видать, наших кровей, казацких.

– С Дона я, из Ростова.

– Приходилось моему гнедому донской водицы испить, теперь вот из реки Влтавы хотим коней напоить да на Прагу глянуть. Айда с нами.

– Моего коня бензином поить надо, он у меня американской породы.

– А мы тебе железного на обычного поменяем.

Александр отрицательно покачал головой:

– Нет, браток, благодарствую. Я на нем уже приличный срок воюю, он мне не раз жизнь спасал. Как родной стал.

Казак протянул Григорьеву ладонь:

– Ну, коли так, тогда бывай, старший сержант. С победой тебя! Небось, слышали, что наши Берлин взяли, Германия капитулировала.

– А то как же, слышали. Тебя тоже с победой! – Григорьев крепко пожал руку кавалериста.

Усатый казак в линялой гимнастерке, с орденом Красной Звезды на груди, следующий последним, обернулся, зычно крикнул:

– Тараненко! Павло! Чего ты там колготишься? Догоняй!

Казак схватился за луку седла, вставил ногу в стремя, лихо вскочил на коня. Копыта гнедого жеребца зацокали по брусчатке, вскоре казак Павло Тараненко присоединился к сослуживцам. Путь был свободен. Мотоциклисты продолжили движение, однако на следующем перекрестке снова встретили препятствие. На этот раз им помешала баррикада, сооруженная поперек улицы из деревянных балок, ящиков, бочек, брусчатки, кирпичей, досок и мебели. Пришлось объезжать ее по соседней улице, узкой и малолюдной. Она-то и вывела разведчиков к нужному месту, на окраину города. Здесь улица делала крутой поворот. Перед поворотом жандарм похлопал Александра по плечу, громко сказал:

– Заставтэ тады, просим.

Старший сержант понял, что Франтишек просит его остановиться, и заглушил двигатель мотоцикла. Замолкли и остальные. Жандарм слез с «Харлея», призывно махнул Григорьеву рукой, подошел к углу строения, рядом с которым они остановились. Выглянув из-за угла, чех указал на кирпичный светло-серого цвета двухэтажный дом за высоким каменным забором. Осмотрев объект и прикинув расстояние, старший сержант подошел к бойцам отделения:

– Значит так, гвардейцы. До дома, где засели немцы, не меньше полусотни метров, а может и больше, и заборище высотой почти в полтора моих роста. По обеим сторонам улицы сплошные заборы и дома. Спрятаться особо негде. Так что если нас обнаружат, то мы у фрицев как на ладони будем.

Аркадий Лисковец почесал затылок:

– Если на чердаке еще снайпер или пулеметчик засел, то нам несладко придется.

– То-то и оно. Прежде чем дома достигнем, многие из нас здесь, в Праге, навечно останутся, а мне уж больно в родной Ростов-на-Дону после победы возвратиться охота… Из соседних дворов тоже не получится. Могут раньше времени обнаружить, а времени у нас немного. Опять же, подвергнем опасности жителей этих домов. Вывод такой – будем брать дом наскоком. Экипаж младшего сержанта Мухаметзянова поддержит нас огнем своего миномета. Гургенидзе! – Григорьев отыскал взглядом смугловатого горбоносого грузина лет двадцати пяти. – Вашему экипажу будет такое задание. Якимчик прикроет нас огнем из пулемета, ты из автомата. Когда ворвемся во двор, выдвигайтесь к нам на помощь.

– Есть, – Вахтанг выпрямился, приложил правую ладонь к пилотке, затем взялся за рукоять длинного кинжала. Старинный кинжал в красивых серебряных ножнах, украшенных орнаментом, вручил ему перед уходом на фронт его столетний прадед Ираклий, поэтому Вахтанг им дорожил и никогда с ним не расставался.

Взгляд старшего сержанта переместился на седоватого средних лет солдата с морщинистым лицом:

– Мельников! Тебе, Василий Матвеевич, как сибиряку и опытному охотнику, особое задание. Бери свою винтовку и проверь это здание на наличие неприятеля, – Александр кивнул на стену дома, рядом с которым они остановились. – Заодно пригляди для себя местечко у окна на втором этаже или еще лучше на чердаке, чтобы было удобно на фрицев охотиться. Думаю, оттуда чудесный вид откроется на дом и двор, где немчура засела. Если все нормально, то махнешь нам вон из того окна, – Григорьев указал на окно на втором этаже.

– Понятно, – медлительный и кряжистый Мельников с винтовкой в руках косолапо побежал к входу в дом.

Двадцатилетнего старшего сержанта, несмотря на его молодой возраст, бойцы уважали и слушались беспрекословно, но не только в связи с воинской должностью и званием, а больше за его человеческие качества и, в отличие от многих из них, немалый боевой опыт. Александр Григорьев в свои двадцать воевал уже третий год и имел медали «За боевые заслуги» и «За отвагу», орден Красной Звезды и ордена Славы двух степеней, а на фронте знали, как доставались эти награды.

Григорьев обратился к оставшимся бойцам:

– Экипаж Красильникова со мной. Подъезжаем вплотную к забору, с мотоцикла преодолеваем преграду, дальше в зависимости от обстоятельств. Как действовать, вы все знаете, не мне вас учить. Экипаж Опанасенко. Ваша задача ворваться в ворота. Действуем по-суворовски, главное в нашем деле быстрота, внезапность и натиск. Все ясно? – Услышав в ответ «Так точно!», старший сержант обратился к чеху: – Франтишек. Ты говорил, что со двора дома на соседнюю улицу еще один выход есть.

Чех кивнул головой.

– Ано.

Григорьев вытащил из подсумка две гранаты, отдал жандарму:

– Ну, раз ано, тогда бери своих бойцов и, когда начнется стрельба, атакуйте немцев с той стороны. Пока вы их там отвлекаете, мы основными силами здесь ударим. Понятно?

Бросив старшему сержанту краткое: «Розумим», – Франтишек поспешил выполнять приказ.

Александр посмотрел в сторону низкорослого Ибрагима Мухаметзянова:

– Как только мы тронемся, бейте по чердачному окну. С первого раза, конечно, вряд ли накроете, но хотя бы отвлечете.

– Постараемся. На фронте случаи бывали, что с этой штуки даже низколетящие самолеты сбивали.

Григорьев недоверчиво ухмыльнулся:

– Скажешь тоже, самолеты из миномета…

Узковатые глаза Мухаметзянова расширились:

– Ты что, мне не веришь?! А ты про лейтенанта Симонока слышал?!

– Нет.

– А про сержанта Калинина?

– Нет.

– Почему тогда не веришь?!

Григорьев успокоил:

– Да верю я тебе, Ибрагим! Верю. Потому и очень надеюсь на тебя. Ты же у нас один из лучших минометчиков. Так что действуй. Доложишь, когда расчет будет готов, а после боя расскажешь про своих героев, если время будет.

– Расскажу и доложу, сейчас только гляну на цель и прикину, как нам ее поразить, – выпалил Мухаметзянов и побежал к углу дома, за которым они скрывались от глаз противника.

Александр остался на месте и стал с интересом наблюдать, как два оставшихся подчиненных младшего сержанта сноровисто вытащили из люльки мотоцикла опорную плиту, трубу, лафет-двуногу, четыре деревянных ящика и также сноровисто стали устанавливать орудие. Когда они закончат, начнется бой.

Патокой потянулись томительные секунды ожидания. Как и прежде бывало перед боем, у Григорьева учащенно забилось сердце. «Скорее бы все началось!» – мелькнуло в голове. Он знал, что сердцебиение и волнение пройдут сразу же, как настанет пора действий, и весь его организм будет нацелен только на одно – одолеть противника и выжить самому. Успокаивая себя, едва слышно напевал:

Дожидаться долго не пришлось. Не прошло и минуты, как младший сержант Мухаметзянов негромко доложил:

– Миномет к стрельбе готов! Сейчас бы «Лукой» стрельнуть по этому дому, тогда бы и штурмовать его не пришлось. Может, им предложить сдаться?

– Если начнем с ними переговоры, они смогут приготовиться к бою или еще каких-нибудь гадостей наделать. И мощные снаряды здесь не применишь. Имеются сведения, что в подвале хранятся ящики с боеприпасами, в том числе и взрывчаткой, если рванет, могут мирные жители пострадать и их дома. Так что вы уж постарайтесь аккуратнее. Теперь давай к орудию, сейчас дождемся сигнала Мельникова и начинаем.

Долго ждать не пришлось: не прошло и пяти минут, как окно на втором этаже стоящего рядом дома открылось и в нем показался Мельников, знаком показывая, что все в порядке.

Столь же негромкий, как и доклад Мухаметзянова, приказ Григорьева привел в движение мотоциклы. Два М-72 и «Харлей-Дэвидсон» старшего сержанта взревели и рванулись по мощеной улице к дому. Эсэсовцы не зевали, из чердачного окна застрочил пулемет. Заливистый лай немецкого МГ-42 был недолгим. Гулко ухнул миномет Ибрагима Мухаметзянова, мина со свистом понеслась к дому, ударила в черепичную крышу рядом с чердачным окном. Оглушительный взрыв заставил пулемет замолчать. По окнам второго этажа яростно ударил «Дегтярев» белоруса Федоса Якимчика. Огнем из автомата его поддержал Вахтанг Гургенидзе. Из соседнего дома раздались частые винтовочные выстрелы, это на помощь разведчикам пришли пражские жандармы Франтишека.

Под звуки выстрелов и звон стекла мотоциклы вплотную подъехали к забору. Теперь они были в «мертвой» непростреливаемой зоне – с чердака и из окон дома не достать, а вот за забором их, скорее всего, поджидала опасность. Но на то она и война, а войны без опасности, как и без потерь, не бывает…

Водитель первого экипажа Аркадий Лисковец остановил мотоцикл, вскочил на оба сиденья лицом к забору, уперся руками в кладку и присел, давая возможность стрелку Джумагалиеву взобраться себе на плечи. Подсадив Айдарбека, он снова присел. Следующим на заборе, с его помощью, оказался Григорьев. Спрыгнув, он присоединился к Джумагалиеву. Айдарбек уже успел срезать короткой очередью метнувшегося к нему от ворот крупного пса. Немецкая овчарка взвизгнула, перекувыркнулась и черно-рыжим комком замерла у забора в двух метрах от его ног.

Прикрывая частым огнем из автоматов перелезавших через забор товарищей, разведчики рванулись к окнам первого этажа. В одном из них появился эсэсовец в сером кепи. Григорьев успел заметить его краем глаза. Слишком поздно. Немцу оставалось только нажать спусковой крючок, чтобы прервать жизнь старшего сержанта. Этого эсэсовец сделать не успел. Пуля, выпущенная из снайперской винтовки бывалого сибирского охотника Мельникова, вошла ему аккурат между глаз. Немец повалился на подоконник. Кепи упало с его головы, обнажая светло-русые волосы. На мощном бритом затылке эсэсовца зияло кроваво-черной дырой выходное отверстие.

За домом рванула граната. «Похоже, чехи пошли на штурм», – проскользнуло в голове старшего сержанта. В оконном проеме мелькнул силуэт еще одного эсэсовца. Не теряя времени, Александр кинул туда гранату, кинулся к стене, дождался, пока прогремит взрыв, и снова, держа автомат наготове, бросился к оконному проему. Остальные разведчики действовали так же. Как захватывать здания, заучили еще со Сталинграда – граната впереди, а ты следом, поливая врага огнем из автомата.

Григорьев увидел, как из соседнего окна вылетела граната с длинной деревянной ручкой. Эта была хорошо ему известная немецкая противопехотная М-27. Эсэсовец целился в бойцов экипажа младшего сержанта Богдана Опанасенко, открывавших ворота.

– Ложись! – хриплый крик вырвался из груди старшего сержанта.

Разведчики услышали, попадали на землю рядом с отворенными воротами. Взрывная волна сорвала створку, осколки разлетелись в разные стороны, выбивая щербины на стене дома и каменной кладке забора. Александр Григорьев и подоспевший ему на помощь ефрейтор Михаил Красильников запрыгнули в окно и кинулись в соседнюю комнату, откуда была брошена граната. Немец в каске успел выстрелить из винтовки два раза, но оба раза промахнулся. Две коротких автоматных очереди пронзили его тело. Немец, падая назад, уперся спиной в стену, выронил винтовку, задергался, будто в танце, а затем медленно сполз на пол, оставляя на желтовато-коричневых обоях кровавый след. Григорьев отвел от немца взгляд, выглянул в окно и с облегчением увидел, что все трое – Опанасенко, пулеметчик Петр Долгих и стрелок Константин Вязовский – живы и бегут к дому, а в открытые ими ворота въезжают на мотоцикле Вахтанг Гургенидзе и Федос Якимчик. Григорьев махнул рукой, привлекая внимание Богдана Опанасенко, громко скомандовал:

– Давай со своими на второй этаж! Гургенидзе, Якимчик – оставайтесь на первом, прикроете их. Джумагалиев, Лисковец, Красильников – за мной. Ищем подвал!

Первым вход в подвал обнаружил Джумагалиев. Приготовив гранату, он позвал Александра:

– Командир! Сюда!

Григорьев вбежал на кухню и увидел откинутую крышку подвала, из входа в который торчали ноги в начищенных до блеска немецких сапогах. Рядом валялась граната, пистолет парабеллум и серая эсэсовская офицерская фуражка с лакированным козырьком, орлом со свастикой на тулье и черепом с костями на околыше. Джумагалиев кивнул на эсэсовца:

– Торопился, шайтан, хотел в подвал спуститься. Пришлось подстрелить. Там, в подвале, наверное, еще кто-то есть, надо туда гранату кинуть.

Александр жестом остановил бойца, подобрал парабеллум, сунул в карман галифе.

– Не вздумай. Если там боеприпасы, то взлетим на воздух вместе с домом.

На кухне с автоматами наперевес появились Лисковец и Красильников.

– За мной! – скомандовал Григорьев, дал короткую очередь в полутьму подземелья и первым сбежал вниз по ступенькам.

За ним в подвал устремились бойцы его отделения. Помещение, не меньше десяти метров в длину и столько же в ширину, изрядно заставленное металлическими и деревянными ящиками, плетеными корзинами и бочками, скупо освещалось одной лампочкой. Из темного угла подвала слышалось бормотание на немецком языке. Разведчики, прикрывая друг друга, приблизились к месту, откуда оно исходило. На полу, возле бочки с вином, сидели три эсэсовца. Двое были пьяны и сопротивления оказывать не собирались. Третий, молодой, белобрысый, без головного убора, смотрел на солдат Красной армии трезвым испуганным взглядом голубых водянистых глаз. Держа немцев на мушке автомата, Григорьев раздавал приказы:

– Лисковец, забери у них оружие! Красильников, осмотреть помещение. Джумагалиев, быстро позови Вязовского, надо выяснить у пленных, много ли фрицев и не прячется ли в доме еще кто-нибудь. Заодно узнай, что там наверху. Если дом от фрицев отчистили, то сообщите нашим и чехам.

Через минуту в подвал спустился Джумагалиев и молодой боец Константин Вязовский. Григорьев глянул на Вязовского:

– Давай, москвич, допроси фрицев, ты ведь у нас знаток немецкого языка.

Константин посмотрел на эсэсовцев:

– Как же их допрашивать? У этих двух языки от выпитого вина заплетаются, а этот трясется, как осиновый лист на ветру, даже слышно, как зубы стучат. Мы на втором этаже семерых в плен взяли и на чердаке еще одного. Видать, сильно мы их ошарашили своим внезапным нападением. Как припекло, так они сразу врассыпную бросились, будто зайцы, и лапки кверху подняли. Тоже мне, вояки хреновы…

Лисковец покосился на Вязовского:

– Тут ты, парень, не прав. Немец воевать умеет. Ты молодой, всего-ничего служишь, а я давно воюю и помню, какой немец в первые годы войны был. Эти вояки за три года, почитай, всю Европу под себя подмяли, а Чехословакию и вовсе за один день оккупировали. Правда, на нашей земле эти бравые солдаты споткнулись. Только поначалу бывало, что нам самим иной раз приходилось от них по полям да по лесам, словно зайцам, бегать. Нынче мы их толпами в плен берем, а тогда наоборот было. Я уж за эти годы повидал и отступление, и окружение, и плен. Это сейчас в нашей армии и боеприпасы, и обмундирование, и питание, и техники в достатке, а тогда тяжеловато приходилось, случалось и траву, и дохлых лошадей пробовать на вкус, а порой и вовсе жрать нечего было. Зато вши нас ели хорошо. Я из-за них и тифом, и малярией переболел, и дизентерия меня из-за употребления плохой воды не обошла своим вниманием. Может, поэтому и жив остался. Если бы часто в госпитали не попадал по болезни или по ранению, то уже, наверное, лежал бы в сырой земле. Возможно, благодаря этим отсрочкам до конца войны и довоевал. В царице полей – пехоте – долго не повоюешь: один хороший бой – и, как на фронте говорят, отправишься прямиком или в земотдел, или в здравотдел. Что же касательно фрицев, то сейчас, конечно, немец не тот, но все равно вояки опытные остались, иначе почему столько наших солдатиков погибает. Правда, и мы воевать научились, потому и бьем фрицев. А у этих, сдается, желание воевать отпало, да и пьяные они, заразы, в стельку, иначе нам бы туго пришлось…

Командир отделения прервал рассуждения бывалого солдата:

– Так, Лисковец, хватит философствовать. Бери этих любителей хмельного и веди наверх, на свет божий. Может, там протрезвеют. Молодого фрица здесь допросим, без свидетелей.

Аркадия Лисковца старший сержант уважал и считал его боевым товарищем, поскольку пришлось им немалое время повоевать вместе. Уважали его и остальные бойцы отделения, особенно молодые. Лисковец воевал давно, был говорлив и мог многое рассказать и поделиться опытом, что и делал при любом удобном случае. Григорьев ему не мешал, знал: Аркадий хоть и балагур, но плохого не посоветует, и молодым это будет на пользу. Он помнил, как совсем недавно, при освобождении города Брно, попали они под жестокий обстрел, находясь в окопе противника, покинутом хозяевами, из него-то немцы и хотели их выбить посредством мин и снарядов. Особенно туго пришлось недавно призванным красноармейцам Вязовскому и Долгих. Они сидели на дне окопа побледневшие и вздрагивали при каждом взрыве. Вот тогда-то Лисковец и провел с ними воспитательную работу. С невозмутимым видом он сел рядом с молодыми бойцами, достал из кармана колоду карт, сказал: «Чего, суслики, носами в землю уткнулись? Давай в подкидного дурачка сыграем, покуда время есть». Спокойствие Лисковца передалось молодежи, правда, в карты им поиграть не пришлось, но в атаку они пошли без страха…

Лисковец подошел к эсэсовцам, ухватил одного из них за ворот расстегнутого кителя.

– Вставай, морда эсэсовская!

Немец задрал голову, посмотрел на разведчика затуманенным взглядом больших светло-серых глаз, заплетающимся языком изрек:

– Ихь фэрштээ нихьт.

Лисковец глянул на Вязовского.

– Костя, растолкуй фрицу по-хорошему, или я его прикладом вразумлю.

Вязовский терпеливо объяснил пьяному немцу, что от него требуется. Немец согласно закивал.

– Я, я русиш зольдат. Гитлер капут. Хэльфэн зи мир биттэ.

Лисковец снова обратился за разъяснениями к Константину:

– Чего он бормочет?

– Просит помочь встать.

Лисковец бросил на эсэсовца возмущенный взгляд.

– Сейчас я тебе помогу, пьянь гитлеровская! Если не подымишься, голову размозжу. Ферштейн!

Немец непонимающе посмотрел на Аркадия.

– Нихт ферштейн.

Лисковец замахнулся на эсэсовца прикладом автомата. Григорьев остановил:

– Лисковец! Я тебя очень прошу, давай без рукоприкладства. Забирай фрицев, и идите наверх. Нам допрос надо провести.

– Как скажешь, командир, но я бы к нему приложился. С превеликим удовольствием за наших погибших товарищей с ним расквитался. Помню, в сорок первом году мы в контратаку пошли, на таких же вот в эсэсовской форме, они драпанули, мы деревеньку с ходу взяли, как положено, охранение поставили, спать в хатах улеглись, а эти суки среди ночи из подвалов, как тараканы, повылезали и давай в нас тепленьких и сонных стрелять. Потом к ним помощь подошла. Тут уж нам пришлось драп-марш делать в обратном направлении. Много они тогда ребят из нашего батальона положили. Кто знает, может, эти тоже хотели такую подлость совершить…

Григорьев бросил:

– Чего они хотели, это мы сейчас узнаем, а с немцами мы за погибших рассчитались сполна, уже хватит. Веди фрица наверх.

Лисковец нехотя помог немцу подняться на ноги. Эсэсовец, растягивая слова, произнес:

– Данкэ шен.

Аркадий зло плюнул на пол.

– Пристрелил бы гада! Руки вверх! Хэнде хох! Стой спокойно, зараза, надо тебя обыскать, а ну как припрятал гранату, пистолет или ножик. От вас, паразитов, всего можно ожидать.

Немец икнул, послушно поднял руки вверх, пошатываясь, терпеливо стал ждать окончания процедуры обыска. Лисковец зашел со спины, ощупал форменную одежду немца сверху донизу. Оружия у эсэсовца при себе не оказалось. В карманах удалось обнаружить только массивный серебряный портсигар с изображением орла и свастики на крышке, зажигалку и небольшую тубу с таблетками. Аркадий сумел прочитать название на немецком:

– Пер-ви-тин. Командир, похоже, это таблетки, которые фрицы глотают, чтобы сил набраться. Вроде как наши сто грамм перед боем. Только сдается мне, не больно им эти пилюли помогли.

По каменным ступеням загромыхали ботинки жандармов. Франтишек и его сослуживец, озираясь, спустились в подвал, подошли к Григорьеву.

– Вот тебе, Аркаша, и помощники, – старший сержант обратился к Франтишику. – Что у вас?

Из объяснений чеха старший сержант понял, что трое немцев попытались вырваться из дома через черный ход на соседнюю улицу. Им удалось тяжело ранить одного из жандармов, чехи ответили им гранатой. Больше эсэсовцы попыток вырваться из дома не предпринимали. Вскоре стрельба в доме затихла, и за ними пришел Джумагалиев.

Григорьев похвалил повстанцев и попросил помочь рядовому Лисковцу конвоировать пленных эсэсовцев наверх. Жандармы подняли с пола второго пьяного немца, волоком потащили к ступеням. Подопечный Лисковца, подгоняемый частыми тычками и командой: «Шнель, подлюка! Шнель!» – пошатываясь, побрел к ступеням сам.

Когда Аркадий Лисковец и чехи увели пьяных немцев, Константин Вязовский сел на стоявший ребром пустой ящик и приступил к допросу. Разговор с молодым эсэсовцем длился чуть больше трех минут. Григорьев время от времени говорил, о чем надо спрашивать немца. Когда допрос был закончен, Вязовский доложил:

– Их было двадцать, с ними офицер. Они из резервного батальона СС и несли службу в Праге. Ночью с пятого на шестое мая их отрядили для сопровождения и охраны груза. Груз на машинах привезли к этому дому. Часть из них занималась разгрузкой. Позже к ним на помощь пришли одетые в гражданскую одежду немцы-мужчины. Их было пятеро. С ними был и хозяин дома Рудольф Кромбергер. Кромбергер и унтерштурмфюрер Курт Шнайдер, командир отряда, руководили разгрузкой ящиков и складировании их в подвале.

Григорьев бросил взгляд в сторону лежавшего на ступеньках эсэсовского офицера.

– По-видимому, это и есть их командир. Говори дальше, что у фрица выведал.

Вязовский продолжил:

– Двое из гражданских после разгрузки ушли, а трое остались. Им были выданы гранаты, винтовки и патроны из ящиков, которые привезли в машинах. Хозяин дома тоже ушел. Он сказал их командиру, что спрячет семью в надежном месте и вскоре вернется. Но не вернулся. Со слов пленного, им было поручено ожидать машины, которые должны забрать часть ящиков. В случае нападения на дом и возможности их захвата, офицер должен был немедленно взорвать склад с боеприпасами. Здание предполагалось покинуть через черный ход.

Григорьев хмыкнул, сместил взгляд с немца на Вязовского:

– Должен был, да не смог. Спускался с гранатой в подвал. Наверное, хотел пустить здесь все на воздух, только Джумагалиев его остановил. Спроси, почему не ушли?

Вязовский задал немцу вопрос.

– Он говорит, что не было приказа командира, а за неисполнение полагается расстрел. Кроме того, им было приказано до последнего сражаться за Гитлера.

– Скажи, что его фюрера уже нет и воевать не за кого, так как подписан акт о капитуляции.

– Вероятно, они об этом не знали. Радио в доме отключено, кто-то перерезал им провод. Они посылали двоих солдат и одного гражданского на разведку, но те не вернулись. Он говорит, что был на кухне и охранял вход в склад той ночью, когда они в сопровождении унтерштурмфюрера Курта Шнайдера спустились в подвал, некоторое время спустя оттуда вылез только их командир. После этого его сразу же сменили, но он не заметил, что кто-то покидал дом этой ночью через парадный или черный выход.

Григорьев озадаченно посмотрел на Вязовского:

– Что это значит?

– Немец говорит, что, возможно, из подвала тоже есть выход.

– Это интересно… Надо будет проверить.

– Еще он просит не убивать его и не отдавать чехам. Говорит, что пошел воевать не по своей воле. Сетует на то, что командование бросило их на произвол судьбы.

– Скажи, что я расстреливать его не собираюсь, а что с ним будет дальше, не мне решать.

Когда Вязовский перевел, Григорьев сказал:

– Теперь приступим к математике. Немцев было двадцать, с ними офицер и трое гражданских. Итого двадцать четыре. Трое от них ушли. Офицера и еще троих мы положили на первом этаже. Еще троих чехи у черного входа.

– На втором двое убитых, на чердаке один мертвяк и раненый пулеметчик. Еще семерых фрицев плен взяли. Среди них двое гражданских, один из них ранен. К ним еще трое из подвала. У нас только Опанасенко в руку легкое ранение получил, и у Петра Долгих кожу на голове содрало осколком.

– Ничего, от касательного ранения еще никто не умирал. Такие, значится, дела… Неплохая, рядовой Вязовский, у нас с тобой математика получается. Наше славное отделение при помощи доблестных минометчиков и чешских повстанцев захватило склад боеприпасов и оружия, уничтожив при этом десять гитлеровцев, взяв в плен одиннадцать. Так что готовь дырку на гимнастерке для награды.

Вязовский хотел что-то ответить, но в это время в подвал спустился Айдарбек Джумагалиев, по его скуластому лицу расплылась широкая улыбка.

– Товарищ старший сержант, разрешите доложить?

– Докладывай, чего щеришься. Без того глаза узкие, а теперь и вовсе не видно.

– Э-э, глаза узкий, зато трофей сразу увидел. Там во дворе у ворот машина легковой, ее осколком било, когда немец гранату кидал, а за ней мотоцикл немецкий. Совсем новый. Красавец. М-м. Жаксы. Скакун настоящий. Пойдем скорее, смотреть будем.

Из-за ящиков вышел пулеметчик Красильников.

– Командир, я все проверил. Там взрывчатка лежит, провода какие-то, шнуры, похоже, что немцы готовы были в случае чего склад этот на воздух пустить. Провода спрятаны так, что с первого раза не заметишь, и ведут к пустой бочке. Я ее трогать не стал, мало ли.

– Ничего не трогай, саперы придут, разберутся. Немцы могли здесь «подарки» оставить, они на это способные. Что еще обнаружил?

– Тут целый арсенал. Есть винтовки, автоматы, штук пять «косторезов». К ним боеприпасы.

– Это хорошо.

– Неплохо было бы один МГ-42 себе у ротного выпросить.

– На кой черт он тебе сдался, все равно войне конец? Скорее всего, это наш последний бой. Так что, Миша, пакуй чемоданы.

– Верно. Все никак не привыкну. Хотя для нас, как я погляжу, война пока еще не кончилась. Немец-то, стервец, огрызается.

– Ничего, скоро мы ему зубы окончательно выбьем, огрызаться нечем будет.

– Если посмотреть на то, сколько они тут приготовили, то есть чем огрызаться. Здесь одних гранат ящиков двадцать, не меньше, кроме того, взрывчатки ящиков десять, один ящик готов к применению, а еще фаустпатроны. И харч имеется. Там тебе и консервы разные, с рыбой и с ветчиной, и галеты, и кофе в тюбике с сахаром и молоком, и брикеты с концентратом. По-моему, суп гороховый. Кроме эрзаца есть и хозяйские запасы: колбаса, сыр и закрутки, варенья да компоты, а еще бумажки какие-то. Это, наверное, чтобы ими фрицам задницу подтирать.

Григорьев насторожился:

– Какие бумажки?

– Обыкновенные. В ящиках, в папках лежат.

Старший сержант встал с ящика, махнул рукой Вязовскому.

– Пойдем, Константин, посмотрим, что это за бумаги.

Айдар Джумагалиев недоуменно посмотрел на Григорьева.

– Командир, зачем бумаги? Пойдем мотоцикл смотреть.

– Джумагалиев, угомонись! С твоим трофеем мы немного позже разберемся, а ты пока отведи допрошенного немца к Лисковцу, – и, обратившись к Красильникову, бросил: – Миша, показывай, где твоя находка?

Красильников подвел разведчиков к стопке деревянных ящиков, осторожно открыл крышку верхнего.

– Вот здесь, смотрите.

Григорьев осветил трофейным немецким фонариком содержимое.

– Похоже, документы. Константин, глянь, что на них написано.

В ящике лежали папки, на каждой изображение орла со свастикой в когтях. Вязовский взял одну из них, открыл, пробежал глазами по написанному на немецком языке тексту, положил обратно в ящик. Осмотрев еще несколько папок, обернулся к Григорьеву.

– Думаю, что документы важные, на всех папках гриф «секретно».

– Поэтому фрицам и был дан приказ уничтожить склад, а вместе с ним и документы.

– Не зря их сюда перевезли, место тихое, вряд ли кому придет в голову, что в простом доме могут храниться важные бумаги.

– Вот это меня и беспокоит… Интересная картина получается. Похоже, что провода тянуться не к бочке, а в подземный ход, о котором было известно только хозяину дома, командиру эсэсовцев и троим немцам, покинувших дом с его помощью. По всей видимости, все остальные знали только о двух выходах из дома и поэтому были обречены на смерть, а их командир в случае опасности должен был через подвал проникнуть в тайный подземный ход, взорвать склад вместе с домом и своими подчиненными, а потом целым и невредимым покинуть этот район. Совершить задуманное ему помешал Джумагалиев, но кто знает, может, еще какая сволочь сидит в подземном ходе и в любую минуту готово отправить нас на небеса… Так что надо попробовать осторожно отодвинуть бочку и пробраться в подземный ход, не дожидаясь саперов. Понимаю, что дело рискованное, да и погибать сейчас никому не охота, но и медлить мы не можем. Поэтому принимаю решение: всем покинуть здание и отойти на безопасное расстояние, а я останусь здесь. Если все нормально, я сообщу.

Вязовский шагнул к Григорьеву.

– Товарищ старший сержант, прошу разрешить остаться с вами.

Александр отрезал:

– Нет.

Вязовский хотел сказать что-то еще, но в это время в углу послышалась возня, пустая бочка, к которой вели провода от взрывчатки, зашевелилась и опрокинулась. Мотоциклисты взяли оружие наизготовку. Бетонная плита размером полметра на полметра, на которой прежде стояла бочка, приподнялась и отодвинулась в сторону, открывая лаз, из которого раздался знакомый голос: «Не стреляйте! Свои!» – а затем высунулась голова в красноармейской пилотке. К немалому удивлению разведчиков, это была голова Мельникова. Увидев сослуживцев, его морщинистое лицо расплылось в улыбке. Красильников матерно выругался, добавил:

– Вот, чертяка, напугал, мы же тебя чуть не шлепнули. А вдруг бы вместо нас здесь немцы были?

– Обижаешь. Я охотник бывалый. Прежде чем вылезти, я притаился, прислушался, а уж когда ваши голоса услышал, наверх полез.

– Ты как там оказался?

Мельников вытащил винтовку, положил на пол, затем вылез сам. Отряхнувшись, стал говорить:

– Товарищ старший сержант приказал мне осмотреть здание, вот я и стал проверять квартиры. Их четыре оказалось, по две на каждом этаже. На первом мне старушка дверь открыла, а вторая квартира закрытой оказалась, только я шорох внутри услышал. Постучал, не открывают, я дверь и вышиб. Гляжу, в окно гражданский выпрыгнул, я к окну, а его будто и не было. Потом огляделся, в углу комнаты подвал открытый. Прислушался, внизу тихо. Я в него лезть не стал, крышку закрыл, да на всякий случай гранатку к ней приспособил, если немец какой надумает оттуда вылезти, так будет ему подарок. После проверил две оставшиеся квартиры, чердак, выбрал место и вам сигнал подал. Когда стрельба закончилась, я подарочек с крышки подвальной убрал и осторожно вниз спустился, а там ход подземный, низкий такой, узкий. Вот я и решил разведать. Полусогнутым сюда и добрался, а как ваши голоса услышал, понял, что ход привел меня в подвал дома, который нам приказано было взять.

Григорьев наставительно произнес:

– Твои действия, Василий Матвеевич, как разведчика, считаю неправильными. Вначале надо было доложить об обнаружении подземного хода.

– Виноват, товарищ старший сержант…

Красильников почесал затылок.

– Получается, знай мы об этом подземном ходе, то можно было бы немцев из подвала накрыть.

– Это как получилось бы, но, сдается, что мои мысли были правильными, и если б эсэсовский офицер успел привести в действие взрывное устройство, то нам не поздоровилось бы. Возможно, что это хотел сделать человек в гражданском, скорее всего тот, который, со слов допрошенного немца, ушел с двумя эсэсовцами в разведку, но Мельников его спугнул. Главное, что все обошлось. Задачу мы свою выполнили, трофеи раздобыли, будет что командованию предъявить. Придется тебе, Вязовский, сегодня еще одну дырку сверлить для награды. Вернешься в свою Москву весь в орденах да медалях, а ты боялся, что война кончается, а ты еще ни одной награды не получил… Слушай, я вот что хотел у тебя спросить, почему ты с таким хорошим знанием немецкого языка в переводчики не попросился?

Вязовский ответил шутливым тоном:

– Из-за наград, товарищ старший сержант.

Только что присоединившийся к ним Лисковец недовольно покосился на молодого бойца:

– Награды им подавай. Нас в первые годы войны не больно наградами жаловали, а мы больше вашего пережили.

– Шучу я. Если серьезно, то боялся, что отправят меня в штаб с документами работать или пленных допрашивать, а то и вовсе в тылу отсиживаться, а я воевать хотел, за брата мстить. Он в сорок первом погиб…

– Ну и зря, переводчики в армии нужны. К твоему сведению, они не только в штабах сидят, их даже в тыл к немцам с диверсионными группами забрасывали. Сам тому свидетель. И что бы мы сейчас без тебя делали? Кто бы эсэсовца допрашивал? Гургенидзе, Джумагалиев или Опанасенко? Думаю, что фриц грузинский, казахский и украинский языки не знает.

– Я это сразу понял, как в батальоне очутился, поэтому и раскрыл свое знание немецкого языка, чтобы к вам в разведку попасть.

– Ишь ты, – встрял в разговор Аркадий Лисковец, – а я в свое время в разведку подался из-за жратвы. У разведчиков дополнительный паек, а мне уж так сильно кушать хотелось. Тогда для меня две главные задачи были: поспать и пожрать.

– Я о еде не думал. Меня ведь, когда на службу забирали, в противовоздушную оборону хотели определить. Вы сами знаете, как остряки ПВО расшифровывают: «Пока война – отдохнем, после войны – отработаем». ПВО, конечно, дело нужное, но там возможности сойтись с врагом лицом к лицу мало, а война заканчивается. Я тогда рассказал, что до войны некоторое время занимался мотоспортом в обществе «Динамо», вот и попал в мотоциклетный батальон. Я вообще технику люблю, хочу после войны в механико-машиностроительный институт имени Баумана поступать.

– Понятно, молодец. Добился, значит, чего хотел. Это хорошо, а теперь возьмите с ефрейтором Красильниковым из трофея чего-нибудь перекусить и поднимайтесь наверх. Надо червячка заморить. Я чую, что наша полевая кухня теперь не скоро до нас доберется.

Красильников, провожая взглядом командира, сказал:

– Взять-то возьмем, только сначала на хозяйской собачонке, которая во дворе лежит, проверим, а то фрицы могут еду отравить, с них станется.

– Не получится, собачонка совсем мертвая лежит. Джумагалиев ее в расход пустил, когда она на него бросилась. Пес, видать, обученный был, если стрельбы и взрывов не испугался…

Григорьев устало поднялся по ступеням, громко крикнул:

– Джумагалиев! Ты где?

Айдарбек выбежал из соседней комнаты.

– Здесь я, товарищ старший сержант. Кишкентай бобек убирал на улицу.

Александр удивленно посмотрел на казаха:

– Кого?

– Офицера немецкого, которого я убил. Это будет пятый, которого я, как говорит Лисковец, укокошил своими руками. У казахов есть детская считалка, на пальцах, – Айдарбек начал по порядку загибать пальцы на левой руке, начиная с большого. – Бес бармак, балан уйрек, ортан терек, шылдыр шульмек, кишкентай бобек. Вот и получается, что этот пятый немец – кишкентай бобек.

– Бог с ним, с твоим кишкентаем, показывай свой трофей.

Джумагалиев махнул рукой.

– Пойдем, товарищ старший сержант, покажу.

Разведчики неспешно вышли во двор, подошли к стоявшему неподалеку от ворот четырехдверному автомобилю «Шкода», бежевого цвета. Григорьев погладил капот автомобиля.

– Хороша машинка. Чехи делали.

– Э-э, зачем тебе эта машина? Сюда смотри, товарищ старший сержант, – Джумагалиев указал на мотоцикл серо-зеленого цвета.

Григорьев подошел к мотоциклу:

– А это старый знакомый. Немецкий. «Цундап» называется. Теперь, похоже, на нем поездить не придется. Такой трофей домой бы увезти.

Джумагалиев шмыгнул носом.

– Лучше швейную машинку «Зингер» возьми и иголки для нее, а мотоцикл как повезешь?

– Эх, Джумагалиев, наивный ты человек. Кто ж мне его разрешит взять? Генералам и офицерам, может, и перепадет, а нам не положено… Ладно, Бог с ними, с трофеями. Сейчас для нас главное – самим живыми домой вернуться. Нашему возвращению родные и без трофеев обрадуются.

– Правильно говоришь, командир. Я тебе тоже обрадуюсь, если после демобилизации ко мне в Казахстан в гости приедешь. Я для тебя барана зарежу, будешь в нашей юрте на почетном месте сидеть, бешбармак кушать, кумыс и айран пить. Апа тебе баурсаки сделает, я на домбре играть буду, мой дядя акын для тебя петь будет. Э-э, ты знаешь, как он поет? М-м, вся степь замирает, чтобы его слушать. Приедешь?

– Почему бы и нет, если не передумаешь.

– Э-э, зачем так говоришь, товарищ старший сержант? Ты для меня, как старший брат. Сколько раз меня в бою выручал. Ты мне теперь самый лучший друг. У нас говорят: «Агаш тамырымен, адам досымен мыкты».

– Чего?

– Дерево крепко корнями, а человек – друзьями.

– Правильно говорят. Ты на меня не обижайся, Айдарбек, шучу я. Если все нормально будет, то обязательно к тебе в гости приеду.

– Обещаешь?

– Обещаю, слово гвардейца тебе даю.

Казах обратил взор к небу, вполголоса произнес:

– Иншааллах, пусть так и будет.

Григорьев похлопал Джумагалиева по плечу.

– Будет, Айдарбек, обязательно будет, а сейчас пойдем, возьмем склад и здание вместе с пленными под охрану, выпьем по чарке, перекусим и будем ждать командование.

Перекус получился сытным, к своим запасам разведчики добавили трофейные продукты и по стакану вина из подвала. Непьющему Петру Долгих налили кружку вишневого компота из закатанной стеклянной банки, добытой там же в подвале.

Григорьев выпил за победу, но сидеть с бойцами своего отделения не стал, усталость одолевала, а потому он пошел отдыхать в комнату на втором этаже. Это был скромных размеров кабинет, в правом углу которого стоял массивный резной шкаф темного дерева со стеклянными дверцами, у стены слева – темно-коричневый диван из кожи, центр занимало такого же цвета кожаное кресло и столь же массивный, как и шкаф, стол, к которому приткнулись два стула с высокими резными спинками. На одной половине покрытого синим сукном стола стояли полупустая бутылка вина, три бокала, чашка с недопитым кофе, ваза с печеньем, раскрытая плитка шоколада, тарелка с нарезанными кружочками колбасы и набитая окурками жестяная банка из-под консервов. Здесь же рядом, у лампы с сиреневым абажуром, лежала разбросанная колода игральных карт и фотографии с обнаженными девицами.

«Ишь, развлекались тут, сволочи… Ну ничего, теперь им не до развлечений будет», – подумалось Александру.

Вторая половина стола была занята аккуратно сложенными стопками исписанной бумаги. Несколько листов валялись и на паркетном полу вместе с десятком пустых бутылок. Григорьев зевнул и направился к дивану. Обутая в кирзовый сапог нога наступила на что-то твердое. Старший сержант глянул под ноги. С дубового паркетного пола на него смотрело одутловатое лицо с маленькими цепкими глазами, тонкими губами и щеточкой усов под большим носом. Григорьев брезгливо отдернул ногу. Видимо, кто-то из бойцов его отделения успел скинуть фюрера со стены. Александр с ненавистью отшвырнул портрет Гитлера в деревянной рамке носком сапога. Адольф заскользил по паркету и исчез под шкафом.

– Вот так будет лучше. Чтобы глаза не мозолил, гад, – удовлетворенно произнес Григорьев, подошел к дивану, закинул полосатый черно-красно-белый шерстяной плед на кожаную спинку, изможденно сел, снял сапоги. Муторный запах портянок и потных ног ударил в нос. Что ж, ему не привыкать. За время, проведенное на фронте, всякого пришлось понюхать. Знаком был запах пота, немытого тела, пороха, горький запах дыма костров и пожарищ, металлический запах крови и тошнотворный запах разлагающихся мертвых тел. Теперь ощутил он и запах долгожданной победы. Размотал портянки, лег на диван, положил голову на круглый кожаный подлокотник, блаженно вытянул ноги. Усталость, накопившаяся за дни стремительного и тяжелого наступления на Прагу, когда в день приходилось с боями преодолевать от тридцати до пятидесяти к�