Миллионы не моего отца

Падение в снег

– На вашем месте я бы пошел – поставил свечку за упокой отца.

– Он мне не отец.

– Молодой человек, в этом теперь никто не будет разбираться. По документам вы его сын. Ваша мать была женой Виктора Мещерского, когда вы родились, и он никогда не оспаривал своего отцовства.

– Я даже ни разу его не видел.

– Не имеет юридического значения. Важно, что по закону вы единственный наследник Виктора Мещерского, а завещания он не оставил.

Две недели назад легкомоторный самолет Виктора Мещерского встретил снежную бурю в альпийских горах. Маленький пропеллер упрямо жужжал, рубя непогоду в белые клочья – а ей все не было конца. Неприятность, которую не смогли предсказать никакие прогнозы. Не сразу Мещерский понял, что Альпы губительней для него, чем Уральские горы. Что старость даже мила, если смотреть на нее из кабины самолета, летящего вниз. Что время его катастрофически вышло, а он и не заметил как. Но и в Западной Европе нашлось достаточно снега на курган двум русским. Вместе с Мещерским погиб его друг и партнер по бизнесу Георгий Смирнов.

Посетителю в кабинете нотариуса было не больше тридцати. Несколько старше его делала эллинская бородка, сработанная в московском барбершопе. Мужество бороды разрушал растерянный взгляд карих воробьиных глаз. Посетителя звали Михаил Старостин, но по документам нотариуса он проходил как Михаил Мещерский. Старостин была фамилия отчима, которую Миша получил, когда его мать вышла замуж во второй раз.

Хотя Старостин тоже не был биологическим отцом Михаила. Отца звали Игорь Прилугин, и был он продавцом магнитофонов и малоизвестным рок-музыкантом, погибшим в начале девяностых.

Ни с Мещерским, ни с Прилугиным Михаилу общаться не доводилось. Только давние воспоминания времен детского сада и первых классов школы приносили сейчас отголоском имя «Миша Мещерский», проступавшее на обложках тетрадей, лупой выжженное на скамейке во дворе.

Михаил никогда не считал, что они с Мещерским чем-то обязаны друг другу. Но сейчас приличие требовало от Михаила хотя бы незначительной скорби. Михаил честно пытался пробудить в себе сочувствие к покойному, но Мещерский был для него лишь именем, лишенным образа. Невозможно было сочувствовать пустоте.

«Я наследник Виктора Мещерского – как это странно».

– Впрочем, не буду вас обнадеживать, – продолжал нотариус, – все свои дела Мещерский вел через Георгия Смирнова – сведущего в финансах человека, некогда владельца московского банка «Мемфис». Едва ли не все активы Мещерского записаны на Смирнова. Между ним и Мещерским было, так сказать, джентльменское соглашение.

– И что это значит?

– Это значит, что доверяющие друг другу люди договорились на словах. Для вас же это означает, что на имущество, которое фактически принадлежало Мещерскому, но было оформлено на Смирнова и учрежденные им фирмы, вы как наследник претендовать не сможете.

– А кто тогда сможет? – вот и нашлось объяснение ненаписанному завещанию.

– Дочь Смирнова – Лиза. Но я уже неделю не могу связаться с ней. Лишь однажды удалось дозвониться – обрисовал ситуацию. В ответ – «Спасибо, я в курсе», – и на этом все. Видно, скорбит по отцу и не хочет ни с кем общаться. Но я советую вам в любом случае встретиться с ней. Прежде всего, по этому вопросу, – нотариус протянул Михаилу пухлую пачку бумаги, содержащую на каждой странице разбитый в две колонки, плохо пропечатанный англоязычный текст.

– Что это?

– Копия договора – прислали вчера с Кипра. Договор на банковскую ячейку, подписан с клиентами Георгием Смирновым и Виктором Мещерским. Весьма интересно составлен договор.

«Опять какая-то интрига». Вчера, когда Михаилу позвонили из нотариальной конторы и назвали фамилию Мещерского, он подумал, что дело касается его матери. Сегодня, явившись на прием и рассчитывая разрешить за мать бюрократическую формальность, он обнаружил себя наследником большого состояния. Которое, впрочем, достанется не ему, а какой-то Лизе Смирновой. Да стоит ли расстраиваться: сколько он пробыл богатым наследником – всего минуты три? Немного, но тайский берег успел промелькнуть на горизонте. Теперь же Михаилу вспомнились нигерийские письма, захотелось проверить свои карманы – на месте ли портмоне и смартфон.

– По этому договору клиенты арендовали у банка внушительного объема ячейку для хранения денег и ценностей. Это и не удивительно – люди они были старомодные и предпочитали долларовый нал биткойнам. Удивительно другое: по условиям договора доступ к этой ячейке может быть открыт только двум клиентам одновременно. То есть если лишь один из них явится в банк, к сейфу его не допустят.

– Значит, эти деньги тоже потеряны – покойные в банк не придут.

– Не совсем. По местному законодательству в случае смерти клиента на его имущество могут претендовать наследники. Но условие договора сохраняется: оба наследника должны явиться в банк для вскрытия ячейки.

– То есть, я и Смирнова?

– Да, вы и Елизавета Георгиевна должны полететь на Кипр, пойти в банк и открыть ячейку. Думаю, вас ждет приятный сюрприз: незадолго до того, как арендовать этот банковский сейф, Смирнов продал дом с участком земли в Испании. Правда, несколько поспешно, с дисконтом.

Тайское солнце вновь появилось на горизонте, и Михаил рисковал прямо в нотариальной конторе получить от него солнечный удар.

– Но с чем вообще связаны такие условия – чтобы мы присутствовали оба? А если Смирнова не согласится?

– За Елизавету Георгиевну сказать не могу. Что до условий… Вы знаете, если бы это были другие люди, я бы предположил, что они просто не доверяли друг другу и при помощи договора исключили односторонний доступ к деньгам. Но учитывая, что Мещерский не задумываясь, год из года, оформлял на Смирнова свое имущество, недоверие исключено. Поэтому теряюсь в догадках.

* * *

Выйдя из нотариальной конторы под мокрый мартовский снег, Михаил обнаружил в своем телефоне четыре пропущенных звонка от клиентов. Ехать в офис заниматься продажей кухонного оборудования мучительно не хотелось. Ехать к Смирновой по названному нотариусом адресу казалось сущей авантюрой.

«МИШ, АХТУНГ!!!!!

НА ТАМОЖНЕ ЗАДЕРЖАЛИ ДВЕ ХОЛОДИЛЬНЫЕ ВИТРИНЫ

РАЗБЕРИСЬ»

Через WhatsApp писал Василий, начальник отдела продаж, чей карьеризм и манера беспрерывного делегирования раздражали не меньше, чем пристрастие к капслоку.

Был способ остановить рутину, и Михаил набрал:

«У меня умер отец. Сегодня на работе не буду».

Его удивило, как легко удалось соврать или просто преувеличить событие, – Михаил не мог определить с точностью. Обыкновенно быстрый, Василий медлил, не отвечал. Михаил понял, что Василий колеблется между уместным в данном случае звонком и малодушным сообщением в мессенджер. Ему приятно было возвратить Василию заряд беспокойства, пришедший по WhatsApp минуту назад.

«Держись, старик!!!! На работу можешь не выходить. Если чего надо, пиши. Сочувствую(((»

И никакого капслока. Михаил понял, что сегодня, а может, и в ближайшие пару дней, он свободен.

* * *

Лиза Смирнова проживала на Большой Декабрьской, в районе метро «Улица 1905 года». Не старый дом с псевдомраморной парадной, украшенной залихватским гипсовым купидоном на постаменте – засмотревшись на него, гость не замечал порожек под ногами. На ворчливом, перестукивающемся с этажами лифте, Михаил поднялся на седьмой. У квартиры Смирновой он остановился – за дверью были слышны мужские голоса, которые, стоило позвонить – затихли.

Михаил нажал на звонок еще. Дверь приоткрылась, и в щели показалось скверно разившее дешевой сигаретой пацанско-мужицкое лицо. Вздернутый нос, совсем как на портретах императора Павла Первого, не добавлял лицу благородства.

– Тебе чего? – недобро поинтересовались у Михаила.

– Мне? – стушевался Михаил. – Мне Лизу Смирнову.

– А ты ей кто?

«Стоп, а сам ты кто такой?» Михаилу совсем не хотелось посвящать в свои дела постороннего. Говоривший с ним мог оказаться кем угодно: от охранника до строителя-славянина. Только на родственника мажорки Смирновой он не походил.

– Мы с Елизаветой Георгиевной не знакомы.

– Ну и? – по-солдатски стриженая голова не покидала дверной щели, лицо выразительно хмурилось, но Михаил не спешил отвечать. – А ну-ка зайди!

Михаил и пикнуть не успел, как сильная лапа схватила его за ворот куртки и втащила в квартиру, грубо и возмутительно. Михаил был готов уже сопротивляться физически, хотя в спортивных преимуществах человека с крепкими руками и стрижкой бокс сомневаться не приходилось.

– Вадик, ты этого чела знаешь?! – крикнул нахал, удерживая Михаила у стены.

В арочном проеме коридора, утопающем в беспорядке вышвырнутых из шкафа вещей, появился молодой человек, худощавый и светловолосый, с лицом выразительно грустным:

– В первый раз вижу!

Кем могли быть эти люди? Глядя на россыпь вещей, Михаил задумался: «Воры? – Воры не открыли бы мне дверь! Может, это обыск?»

– Вы не из полиции? – спросил спортсмена Михаил.

– Блин, а ты что такой догадливый? Ты-то вот кто такой, мне интересно знать?!

– Я к Смирновой по личному делу.

– Слышь, Вадик, по личному! – с насмешкой крикнул в комнату спортсмен. – Может, это любовник ее?

– Послушайте, я Елизавете Георгиевне не любовник. Я сын Мещерского, если это имя говорит вам о чем-то.

Вадик вновь возник в арке:

– Сын Мещерского?

– Да, его единственный сын, – с легким пафосом произнес Михаил.

– Мещерский – это ведь кореш папаши ее? – спросил Вадика спортсмен. – Они вместе дела воротили. Не понимаю, почему тогда ты этого чела не знаешь?

– Мы с отцом не общались… мало виделись в последнее время… они с мамой развелись, – промямлил Михаил.

– Паспорт давай! – рявкнули ему.

И едва Михаил осознал, что содержание паспорта не будет свидетельствовать в его пользу, чужая рука умело скользнула во внутренний карман куртки и извлекла документ.

– Так, Старостин Михаил Викторович! – огласил спортсмен. – И как это понимать?! Ты развести, что ли, нас хочешь?! – лопатки Михаила ощутили чувствительный толчок о стену.

– Это фамилия отчима, мать сменила фамилию мне…

– Фамилию, значит, сменила, а отчество старое оставила?!

– Отчима тоже зовут Виктор, – Михаил понимал, как все это неправдоподобно выглядит.

– Не, ну ты посмотри! Парень, а ведь ты влип! – теперь настала очередь спортсмена предъявить документы. Перед глазами Михаила пролетел двуглавый орел, он также успел разглядеть в удостоверении «Рязань» и «ОМОН МВД». – Ты хоть понимаешь, сколько за мошенничество дают?

– Я не мошенник! – уверенность наконец вернулась к Михаилу, а страх заставил соображать. – Там, в другом кармане, бумаги – посмотрите.

В другом кармане лежала копия заявления о принятии наследства, которое начиналось словами:

«Я, Старостин Михаил Викторович, 1991 года рождения, место рождения город Петропавловск-Камчатский, будучи сыном Мещерского Виктора Александровича… заявляю о своих правах на наследство…»

На бумаге стояла подпись и печать нотариуса Синицына И. А. В кармане также нашелся адрес Елизаветы Смирновой, написанный на блокнотном листке с логотипом нотариальной конторы.

– Мне нотариус дал адрес Елизаветы Георгиевны, так как наши наследственные дела связаны вместе.

Бавыкин отпустил воротник:

– Вот, Вадик, у нас тут еще один наследник нарисовался – чего скажешь?

– Да кто вы вообще такие? – возмутился Михаил. Уверенность возвращалась к нему вместе с осознанием, что это с ним сейчас поступили несправедливо, и может даже незаконно.

– Я муж Смирновой, – попирая ногами брошенную на пол норковую шубу и сжимая в руках дамский клатч, произнес Вадим с театральным трагизмом. Его молодой высокий лоб расчертил ряд продольных морщин, уголки глаз и широкого рта скорбно поникли.

– Да, а почему здесь полиция? Здесь что, обыск?

– Не твоего ума дела этот шмон, – просипел Бавыкин, этот широкоплечий рязанский омоновец с манерами уголовника.

– А вы – верните мне мои документы, – как мог строго обратился к нему Михаил.

Бавыкин с пренебрежением швырнул паспорт и бумаги на тумбочку.

«Делают что хотят. Наверняка, нет ордера у него на этот обыск. И меня досматривать он права не имел. Произвол, полицейское государство!», – кипело внутри Михаила.

– Я так понимаю, вы тоже не знаете, где Лиза? – устало спросил у него печальный Вадим.

– Нет, рассчитывал, что она здесь.

– Вы с ней разговаривали?

– Не удалось дозвониться.

– А что за наследственные дела у тебя с ней? – вмешался Бавыкин.

– Я эти вопросы ни с кем, кроме Смирновой и нотариуса, обсуждать не намерен, – отрезал осмелевший Михаил.

– Борзеют! – поднимая круглые глаза кверху, словно жалуясь небесам, возмутился Бавыкин. – Но мне до денег Мещерского дела нет. Это пусть Вадик волнуется – чего там сын Мещерского намерен делить с его женой. Ты, Вадик, лучше верни то бабло, что у Фонаренко и Манукяна занял. Все верни и мне еще пятерку накинь за работу – а пока не вернешь, я с тебя не слезу. Ты с комнатами закончил? Чего-нибудь нашел?

– Нет, – с презрением и горечью глядя на поверженную норку, бросил Вадим.

– Нет? Так плохо искал? Так я сейчас проверю! – и Бавыкин с топотом прошествовал в комнату. Михаил проследовал за ним, желая разобраться в происходящем.

Сотворенный в комнате бедлам мешал Михаилу оценить интерьеры. Но бросалось в глаза, что мебель в квартире, хотя и была дорога, по стилю не составляла единого целого – как будто комнаты меблировали сменявшие друг друга квартиранты. Минималистично-серый рабочий стол с ножками-трубами, а рядом каминное кресло и «бабушкина» качалка; белое пианино, украшенное растительными орнаментами и белый же старомодный секретер, кожаный черный салонный диван, книжные стеллажи из IKEA… Вся живопись на стенах была безлико-абстрактной – кроме одной картины. Над нишей под декоративный камин, прикрытой многоящичным комодом, висел женский портрет. Нет, не из тех, что рисуют на Арбате – это был хороший портрет, избавленный товарной слащавости и признаков копирования с фотографий. Выполненный в экспрессионистской манере, портрет не нес на себе ясного отпечатка времени и вполне мог быть написан в начале прошлого века. На фоне цвета бутылочного стекла женщина в черноте платья, с рембрандтовски светящейся желтизной лица, выступающими скулами, топью зеленых глаз, пунктиром губ, каштановыми волосами, туго убранными в высокий пучок, опоясанный бирюзовой лентой. Она смотрела на вас высокомерно, или снисходительно, кокетливо, и в то же время недружелюбно, пристально – или же это вы разглядывали ее? Казалось, хаос в комнате сотворила она.

Желая отлепить взгляд Михаила от портрета, Вадим пояснил:

– Лиза, это она – Лиза Смирнова. Но в жизни она не так инфернальна.

«Инфернальна? – глядя на женщину на портрете, Михаил бы так не сказал. – Скорее, горда, отрешена от людей. Впрочем, Вадиму лучше знать свою жену. Только почему он не знает, куда она подевалась?»

– А как получилось, что вы не знаете, где она? – поинтересовался Михаил.

– Мне вот тоже интересно, как! – проворчал Бавыкин. Войдя в комнату, он направился прямиком к комоду и принялся словно зубы выдергивать из него маленькие ящички, вытряхая и простукивая каждый в поисках двойного дна.

Михаилу было неприятно наблюдать, как этот человек со служебной корочкой бесцеремонно орудует в частном жилище, пускай и незнакомых Михаилу людей. «И почему Вадим позволяет это?»

Но Вадим будто находился в апатии, да и выглядел он плохо: бледно-серая кожа лица с песчаной россыпью трехдневной щетины, под глазами темные полукружья. На явно дорогом кашемировом свитере, надетом поверх несвежей рубашки, стояло свежее кофейное пятно.

– Мы уже несколько месяцев не живем вместе. Две недели назад я узнал о смерти ее отца и набрал ее – хотел выразить свое сожаление, но она трубку не взяла.

– Вы не были на похоронах Смирнова? – удивился Михаил.

– Нет, – ответил Вадим безразлично.

Михаилу показалось странным, что Вадим не пошел на похороны тестя. «Впрочем, кто знает, какие отношения были в их семье».

Оставив в комоде зияющие дыры от вынутых ящиков, так и не найдя тайника, Бавыкин стал приглядываться к высокой, цвета охры глазурованной вазе, стоявшей на полу возле каминного кресла. Не церемонясь, он извлек из вазы букет запыленных искусственных хризантем и запустил в нее по локоть руку.

– Я там уже искал, – раздраженно покосился на него Вадим.

– А мы еще поищем, – кряхтел Бавыкин, – поищем здесь, поищем там, – внезапно на глаза ему попался рюкзак, брошенный у ножки кресла. – Твоя ведь сумка?

Вадим вспыхнул:

– Не сметь трогать мои вещи! Вы… ты что вообще себе позволяешь? Я разрешил тебе искать в ее квартире, а не в моих вещах!

Вадим рванул было к сумке, но Бавыкин без труда придержал его. После непродолжительной борьбы Вадим осел в кресло, а рюкзак оказался в руках Бавыкина. Из матерчатого чрева на ковер вывалились визитница, вейп, подзарядка для айфона, книга «Илон Маск и дорога в будущее» и еще несколько вещей, среди которых две скрученных пачки стодолларовых купюр, перехваченных резинкой.

– Оп-па! Ты смотри-ка, что нашел! – пачки тотчас оказались в руках Бавыкина. – Это ж как понимать?

Лупоглазый Бавыкин уставился на Вадима, который сидел в кресле, склонив голову, обхватив ее руками. То ли он был сильно расстроен, то ли боялся Бавыкина и избегал смотреть на него, – а может, и то, и другое.

«Наверное, это его последние деньги», – подумал Михаил.

– Так значит, было у тебя, или пока меня этот малый в коридоре разводил на бла-бла, ты денежки нашел и втихаря заныкал? – произнес Бавыкин в гнусавой дворовой манере.

Михаилу был крайне неприятен Бавыкин. То, что в квартире Смирновой он находился не при исполнении, было ему очевидно. «Если сейчас он нападет на Вадима, – а все к тому шло, – я не буду стоять в стороне».

Но чуткий к чужой агрессии Бавыкин как будто уловил напряжение в воздухе и вместо того, чтобы избивать Вадима, деловито послюнявил палец и принялся считать бабло.

– Две тысячи триста, – с аппетитом произнес он. – Копейки, конечно, чего уж, но в нашем положении и копейкой разбрасываться не приходится, да, Вадимка? – и панибратски похлопал Вадима по плечу. – Эти деньги я пока приберу. А ты давай, блин, ищи свою принцессу! Потому что люди, которым ты сам знаешь сколько задолжал, они ваши полцарства вечно дожидаться не будут. Потому что сядешь ты за мошенничество, мой юный стартапер – сядешь, как пить дать – у Манукяна в районной прокуратуре зять. Посадят тебя, а я как понял, твоя жена тебя выкупать не будет. Так что шевелись сам. Сроку тебе две недели. Чего надумаешь – телефон знаешь мой.

Прощальный хлопок входной двери не заставил Вадима пошевелиться, он так и сидел поникший, а Михаил не знал, как к нему подойти. Михаил решил осмотреться, но глаза тут же потонули в беспорядке. Невольно Михаил вновь обратился к портрету – теперь он казался единственным элементом порядка здесь, полный художественной гармонии, симметрии и умной иронии нефритового взгляда.

– Сука! – вдруг произнес оживший Вадим. – Какая же сука!

– Да, отвратительный тип! – поспешил поддержать его Михаил. – Кто он вообще такой?

– Это я о ней.

Она тебя интересней

«Что такое смерть? Непременно – кончина нашего сознания. По этой причине безумие – в некотором смысле гибель. А родные безумного, проявляя теплые чувства к нему, питаются воспоминаниями о том времени, когда никакого безумия не было, в своих мечтах подменяют больного здоровым.

По этой же причине живого человека, чей мозг умер, позволено именовать “овощем”, да и вообще отключить от реанимационного аппарата.

Но что есть сознание и насколько оно постоянно? Оно меняется изо дня в день, из в года в год, пока однажды количественные изменения не переходят в качественные.

Однажды просыпаешься другим человеком.

Можете ли быть уверены, что вы в 15 лет и в 25 лет – одни и те же? Я не могу сказать такого о себе даже трехлетней давности. И никогда невозможно предсказать, когда наступит эта маленькая смерть.

Конечно, ты просыпаешься не с пустыми руками – умерший оставил тебе небольшое наследство.

Тело – что бы там ни говорили про старение, тело меняется медленнее, чем сознание. А это значит, вот ты с новой душой в старом теле – как странно видеть прежним свое отражение в зеркале!

Воспоминания – память о странных реакциях на события, которые происходили с прежним не-тобой. Всегда у меня был страх перед своими старыми дневниками – боюсь их открывать и перечитывать. Это ж какой-то спиритический сеанс, разговор с покойником, который еще имеет привычку навязывать тебе свои устаревшие мечты.

Опыт, знания – эта часть наследства может оказаться полезной, но не всегда. Вчера ты изучал философию, а сегодня вдруг решил заняться программированием. Вчера ты жил во Франции, а сегодня решил перебраться в Китай. Вчера любил готовить, а сегодня – терпеть не можешь.

А еще отныне ты пьешь двойной эспрессо вместо капучино, носишь юбки и не носишь брюк, слушаешь Моцарта, а не Эминема. А может, и наоборот.

Но самое главное – люди. Рядом с собой ты обнаруживаешь людей, выбранных в прошлой жизни, – и удивляешься этому выбору.

Люди эти игнорируют нынешнего тебя, и адресуют свои речи к покойному.

И любят они не тебя, а другого.

А сам-то ты их любишь?»

Желтая тетрадь, 13 июня 2016 года

Шереметьево, «Аэрофлот», рейс в Вену – и снова надо противостоять обстоятельствам. Онлайн-регистрация почему-то не прошла, и тогда тебя швыряют в хвост, к туалетам, – о, чертов эконом! А когда выясняется, что ты неправильно указал цифру в номере паспорта при бронировании – и вовсе перестают улыбаться.

Минут двадцать она наблюдала за тем, как прошедший вперед нее парень страдал у стойки регистрации. Можно было подумать, это просто не его день, но она заключила – должно быть, из таких дней состоит большая часть его жизни.

Уж больно хорошо сыграно было это страдание – привычная роль, богатство интонации, сценичная размашистость жестов. Если судьба раз за разом пытается прокатить тебя – научись противостоять ей грамотно, о хитрый Одиссей! Плачься, торгуйся, возмущайся, тяни время – свое и чужое, но не отступай. Достань Сциллу и Харибду, и они пропустят тебя, утомившись.

Лиза с удивлением наблюдала, как симпатичный светловолосый парень, быть может, со слишком крупными чертами лица, подвижная пластика которого напоминала сменяющиеся греческие маски, выбил-таки себе место в середине салона у окна. Потом он многократно звенел в рамке металлоискателя, находя в карманах какие-то монеты. Затем изнывал в зале ожидания, когда объявили о задержке посадки на полчаса. Подкидывал в воздух пластиковую бутылку с водой и дважды уронил.

Наконец она обнаружила его сидящим по соседству с местом, предназначенным для нее. Он примостил на столик ноутбук и, ничего не замечая вокруг себя, углубился в изучение графиков. «ММВБ – Московская биржа, – увидела знакомую картинку Лиза. – Заниматься трейдингом при полном отсутствии терпения – удивительно!»

– Нисходящий тренд? – спросила она, подсаживаясь.

* * *

Хофбург приветствовал их цветущими розами. Они встретились здесь, потому что Вадим попросил Лизу одолжить ему зеркальный фотоаппарат, чтобы поснимать достопримечательности. Он опробовал его на цветах, затем на Лизе, бросил фотоаппарат в рюкзак, а вслед бросил несколько слов о замечательной Вене и о том, что «вот у нас никогда не будет так».

Лиза не согласилась, она заявила: «У нас интересней».

Вадим высмеял эти слова, обрисовав несколько картин российской жизни – подавившись плавленым сырком, застряв колесом в дорожной колее.

Лиза тогда спросила:

– А ты уверен, что мы заслужили эту Вену?

– Нет, конечно, не заслужили! – горячо согласился Вадим, имея в виду не себя, правда, а соотечественников.

– Ты любишь страдать?

– Что за чушь! – нет, Вадим не любил страдать – он любил заварные пирожные с кремом, новинки Apple, компьютерную игру Need for Speed, а также быть в центре внимания и чтобы его не перебивали, а когда всего этого не было – страдал.

В Австрию он приехал на недельный воркшоп, организованный Венским техническим университетом для «молодых лидеров в области индустрии инноваций». Хотя Вадима пока и нельзя было назвать лидером, но вот уже второй год после окончания магистратуры Бауманки он подвизался в Сколково, предлагая инвесторам идеи одну инновационнее другой.

В Вену он привез стартап приложения для смартфона, подбирающего пользователю музыкальный плейлист, исходя из общих сведений о нем, таких как пол, возраст, этнос, а также темперамента и индивидуальных предпочтений в политике, кинофильмах, автомобилях и еде.

– А ты уверен, что люди искренни в своей любви к музыке? – спросила его Лиза. – Что это не любовь по расчету?

– Что ты имеешь в виду? – как часто он не понимал ее вопросов.

– Ну, представь, кто-то вздумал мыслить о себе как о человеке, любящим Бетховена. И вот теперь он вынужден слушать этого Бетховена по субботам с пяти до шести – после того, как съездил в «Ашан», но до того, как погулял с собакой. А может быть, и по дороге в «Ашан»…

– И что с того? Зачем это ему нужно?

– Ну, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя особенным. Чтобы дать нам повод говорить о нем и удивляться. Ради этого можно и пострадать раз в неделю с пяти до шести.

– Наше приложение избавит этого человека от страданий, – засмеялся Вадим. – Оно оценит его анкету и профили в социальных сетях, соберет статистику запросов и лайков, отследит маршруты ежедневного передвижения и подберет музыку для мужчины 30+, женатого, с детьми и собакой, водителя седана, раз в неделю затоваривающегося в «Ашане».

– И что это будет – русский шансон?

– Не исключено, что шансон.

– Но он не согласится! Он не мыслит себя человеком, любящим блатную романтику.

– Многие из людей, смотрящих порнуху, не мыслят себя людьми, смотрящими порнуху.

– Многие из людей, смотрящих порнуху, мыслят себя людьми, занимающимися сексом, хотя на самом деле… – Лиза развела руками. – Знаешь, что, я думаю, вы делаете? Вы не подбираете музыку под человека, но вы просто сообщаете ему: «Ты человек, слушающий Михаила Круга». Вы конструируете личность.

– Это больно громко сказано! Никто ж не заставляет его…

– А не обязательно заставлять. Вы уже сообщили человеку сведения о нем самом, и дальше он никуда не денется: либо принимать это, либо отвергать.

– Ну, вот и пусть отвергает, раз ему не нравится.

– Боюсь, не так много людей найдется, кто отвергнет. В наше время люди склонны больше доверять компьютерному алгоритму, чем самому себе. Как раньше они доверяли священнику, психоаналитику, полковому командиру.

– Думать своим умом вообще напряжно. Но наш продукт не об этом – он для создания психологического комфорта. В нашем примере он как бы говорит: «Не мучай себя – послушай чего попроще». Человек меняет трек, и ему становится хорошо.

– И человек больше не в поисках неизвестного!

– Нет, он отправил на поиски к дальним планетам роботов – они справятся лучше него. А сам он слишком занят для этого.

– И чем же он занят?

– Хотя бы поездкой в «Ашан».

* * *

По нему было непонятно, нравится ему Лиза или нет. Он не засматривался на нее, не делал комплиментов. Но без конца обращался к ней с какими-то мелкими просьбами, что могло сойти за знаки внимания – как будто он искал повод для разговоров и встреч. Как будто пытался осчастливить ее этими просьбами.

Лиза знала себе цену. Вернее знала, что она бесценна. Она как музейный экспонат – возле нее можно было постоять – посмотреть, но трогать руками не дозволялось. Но иногда ей надоедало такое положение, и она совершала побег. Разбивая стекло музейной витрины вдребезги и ранясь осколками, она бросалась в руки первому, с кем ей не было скучно.

С Вадимом ей скучно не было, во всяком случае поначалу. Пока человека мало знаешь, он интересен. Вадим спешил удовлетворить интерес Лизы и всегда очень много говорил о себе. Сначала он красил свою жизнь густым розовым цветом, иногда, как казалось Лизе, добавляя кислоты – без нейростимуляторов здесь точно не обходилось. Человек выученного, книжного оптимизма. Затем, когда на розовые очки налипала уличная грязь, в жизни возникали серые пятна. Такими пятнами были инвесторы, которые недооценили Вадима и не дали ему денег, прыткие конкуренты, выплывающие за счет знакомства с нужными людьми, откатов и пиара; такими пятнами мог быть официант, включивший в счет незаказанный шот, или контролер, оштрафовавший за безбилетный проезд. Все эти люди омрачали Вадиму минуты, часы, дни ожидания успеха, который вот-вот наступит, и напоминали голубей, гадивших ему на красной дорожке.

«Он совсем себя не знает, – глядя на Вадима, думала Лиза. – Он – набор заблуждений о себе самом».

Имея привычки хорошей девочки, она повлекла его в венские картинные галереи, где он бродил, рассматривая экспозицию словно комикс. Он был невосприимчив к живописи, музейное изобилие переутомляло его. Стоя перед очередным шедевром, Вадим пытался обезвредить его шуточкой или куцым комплиментом. Картины брали слишком много внимания на себя – они были его конкуренты.

Чуть лучше дело обстояло с музыкой, когда блистающий зал «Музикферайн» обрушил на их головы виртуозный симфонический дождь. Играли Седьмую симфонию Шостаковича, и это настолько выбивало почву из-под ног, что можно было впасть в крайности и надеяться, что навеянное музыкой опьянение все сделает за них.

Можно было пойти в отель и заняться сексом, но они так и не решились.

В истории Вадима и Лизы Вена стала книгой-раскраской: очерченными контурами без цветного содержания. Все эти открыточные пейзажи, архитектурные совершенства, барочные залы и розовые сады надо было красить там, на месте, – но альбом был сдан в багаж и разукрашен уже дома, по памяти. Просто Лизе очень хотелось влюбиться.

* * *

Георгий Смирнов был из тех мужчин, что носят спортивный «Адидас» под классическим кашемировым костюмом. Бывший банкир, в середине девяностых владевший небольшим московским банком «Мемфис», ныне отошедший от дел, он и сейчас неплохо разбирался в финансах, но гораздо более того – в людях, которым надо или не надо давать деньги.

Вадиму Пушкевичу денег давать нельзя, – это Смирнову было понятно сразу. Не понятно было, можно ли ему отдавать дочь.

Вроде бы из приличной семьи, отец – сотрудник Курчатовского института, мать – газетный редактор, Вадим, тем не менее, вызывал у смотрящего на него с прищуром Смирнова желание сказать: «Лиз, а подумай еще». Смирнов не замысливал династических браков, его вполне устроил бы и небогатый зять. Но молодой человек, которым увлеклась дочь, уж слишком напоминал ему тех малокровных парней, что легли в мерзлую землю под тиканье счетчика и музыку «Ласкового мая». Парней, что нашли себе и инвесторов, и гробовщиков.

Но чувства Лизы были темной материей, которую Смирнов не понимал и опасался трогать, в особенности после того как в возрасте двадцати трех лет Лиза оказалась в частной клинике неврозов и провела там больше года. Причина недуга могла иметь физиологический характер, но Смирнов, не желавший верить в болезнь дочери, подозревал, что виной всему несчастная любовь.

Мать Лизы умерла от рака, когда девочке было пятнадцать, и теперь Смирнову не с кем было посоветоваться. Он вел себя как мужчина, уверовавший в непредсказуемость женских чувств и опасавшийся нервных срывов: он просто шел на поводу. И когда Смирнов заметил, что при всем интересе его дочери Вадим может сорваться с крючка – он его купил.

* * *

«Что такое любовь? Относительно контролируемое чувство, во всяком случае, у меня. Эту химическую реакцию ты всегда запускаешь своими руками, а дальше наблюдаешь, как горит твоя лаборатория.

И делаешь записи.

Но ты всегда помнишь, на какой стене висит огнетушитель.

Несчастный, которому не повезло стать жертвой твоей любви, – он, в сущности, не имеет значения.

В некотором смысле он лишь реквизит, принадлежность высокого чувства.

И он не нужен без любви.

Любовь бывает трудно запустить: приходится закрывать глаза на многие очевидные вещи, выносить их за скобку ради любви.

Но когда достиг нужной степени слепоты, можно не сомневаться – любовь придет.

Объект любви не превратится в идеал, но в твоих глазах он обретет суперспособность побороть свои недостатки. И он потонет в твоих надеждах.

Ты будешь верить в него больше, чем он в себя, и это его убьет».

Желтая тетрадь, 10 мая 2018 года

Лиза притягивала Вадима настолько, что он стал ее избегать. Странный интерес, не напоминающий Вадиму его обычные чувства к женщинам.

Обыкновенно он искал в женщинах красивый фон и легкое общение. Он любил ярких хохотушек, нарочитых оптимисток, спешащих к нему из косметического салона и предпочитавших разговоры ни о чем.

Капризные женщины были ему не по карману, умные затмевали его интеллект.

В сущности, женщина была лишь функцией в его жизни, которая требовала времени и денег, хотя бы минимальных.

Лиза не требовала денег, да и времени она особо не требовала. Она не была назойливым приложением на смартфоне, отправляющим сообщения в мессенджеры каждый час. О частых свиданиях она не просила.

И Вадим купился. Он думал, что нашел женщину по запросу. Решил, что определяет правила игры.

Но всякий раз, оставаясь с Лизой наедине, он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. А потом это чувство он начал ощущать и без Лизы – потому что она стала его почвой.

Лиза могла рассказать о Вадиме такие вещи, которых он сам не знал – но которым он верил, потому что Лиза стала для него зеркалом, в которое он не мог отказать себе в удовольствии посмотреть.

Как бы умна ни была, она тоже была всего лишь функцией, просто иного, более высокого порядка.

Но неподконтрольной функцией, и это пугало Вадима.

* * *

«Молитва – это разговор о себе. Никто не спросит у Господа, хорошо ли он спал прошлой ночью, как ему сегодня погода, больно ли было висеть на кресте. Нет, сразу начинают про свой дурной сон.

Придумали догмат о непостижимости Бога, чтобы от себя не отвлекаться.

Казалось бы, кто может быть интересней Бога? – Но нет, Богу определена роль слушателя, от которого в наше время даже не ждут ответа.

Бог может выйти из комнаты, и никто не заметит Его ухода – рассказчик слишком увлечен собой.

Кажется, Он уже вышел, оставив на спинке кресла свой парчовый плащ».

Синяя тетрадь, 2 сентября 2015 года

– Так значит, ты была больна? – спросил Вадим, неловко гремя чашкой кофе на блюдце. Ему было любопытно, но в то же время немного страшно услышать ответ.

Они сидели в квартире Лизы, той самой, заполненной красивыми, но разношерстными вещами, словно театральным реквизитом из разных пьес. За окном млело лето, а между ними мерзлота едва начала оттаивать. Кофе был хорош.

– В некотором смысле.

– А как это проявлялось: тебе что-то мерещилось, ты слышала голоса?

– Скорее, я никого не хотела слышать. Мне хотелось уединиться.

– Тебе не было одиноко?

– Одиноко? Мне мало знакомо это чувство. У меня всегда ощущение, что я окружена толпой.

– И сколько ты провела в этой больнице? – Полтора года?! Так долго! И что ты делала все это время?

– Сначала ничего, а потом – вела дневник.

– Ты и сейчас его ведешь?

– Временами.

– А я вот никогда не вел дневников.

Вадим чувствовал себя неуютно в разговоре о другом. Такие разговоры были для него формой благотворительности, а меценат мог позволить себе иногда быть бестактным.

Лиза не любила говорить о времени, проведенном в клинике – просто потому, что не о чем было говорить. Все, что можно было сказать, записано. А что не записано – неважно.

Опостылевшая рутина серых офисных будней сменилась на успокаивающую рутину пастельных больничных стен. И поначалу ничего не хотелось делать, рутина казалась тотальной, пока не был найден выход на кончике собственного пера.

Пока жизнь не была расцвечена вручную, придумана заново.

Были заброшены работа в банке и диплом экономиста «Вышки», и Лиза отправилась изучать философию в РГГУ. Неспешное чтение многообещающих текстов и магистерская диссертация, посвященная взаимному влиянию Фридриха Ницше и Лу Саломе. Не имея необходимости зарабатывать на жизнь, Лиза могла себе позволить этот вид добропорядочного безделья.

– Еще кофе?

– Пожалуй.

– Не знаю, была ли у меня депрессия – наверное, была, она же у всех бывает, – задумался Вадим.

– Поверь, если она у тебя была, ты бы не забыл об этом.

– И что тебя пугало больше всего в этом состоянии?

– Чужой оптимизм.

– Чужой оптимизм? Тебя пугали радостные люди? Не понимаю, обычно же боятся чего-то ужасного: смерти там, темноты, пауков, – есть множество фобий.

– Фобии – это у нормальных людей. У меня страхов нет.

– Я вот, например, боюсь воды, – продолжал Вадим увлеченно. – Открытых водоемов, и плаваю плохо. Только ты не говори никому.

– Не говорить? А почему ты это делаешь секретом?

– Просто, не знаю…

И он действительно не знал. Он не знал, почему это так важно – предстать в глазах окружающих хорошим пловцом.

«Есть смысл скрывать свои уязвимости, если ты супергерой, – подумала Лиза. – А если нет, то рассказ о них приближает к другим людям. Людей тешат мысли о чужих недостатках».

Вадим не был супергероем, но хотел им казаться. Производить впечатление, – вот чего он действительно желал. Брать улыбками, срывать аплодисменты. Он хотел ревущий спорткар, брендовые шмотки, инстаграм, вызывающий зависть и лайки. Сфотографированный успех.

Вадим не занимался бизнесом, он лишь играл бизнесмена и как актер требовал, чтобы ему восторженно кричали «Верю!», а не вчитывались в бизнес-план.

– Я знаю, почему ты делаешь свой безобидный страх секретом, но не скажу.

– Иногда ты меня пугаешь, – сказал Вадим не без кокетства.

– Надеюсь, у тебя не разовьется фобия на этой почве?

Но в случае с Вадимом фобия была вероятнее любви. Любить он не умел, этот человек холодной страсти, что не мешало ему становиться объектом чужой любви.

Ухаживания для него были лишь ритуалом: он был танцор, который считает про себя.

Но Лизе было все равно. Она могла его домыслить, она могла его придумать, и иногда казалось, могла и воплотить. Его холодность развязывала ей руки. Его не нужно было жалеть – неспособных к любви не жалеют. Однажды его пришлось бы оставить, но Лиза предпочитала не думать об отдаленных временах.

– Как твой бизнес?

С недавнего времени лицо Вадима в ответ на этот вопрос перестало озаряться усталым оптимизмом – вот уже полгода он не мог найти инвестора на свой проект. Его небольшое детище было прожорливым существом, уже поглотившим два некоммерческих гранта. Настало время для коммерсантов, но они не шли. Вадим проводил по две презентации в неделю, но все безрезультатно. Никто не спешил приносить сакральных жертв.

– В этой стране невозможно заниматься инновациями, – заныл Вадим.

– Инновациями – невозможно, но торговать мечтами можно везде.

– Ты думаешь, я не рассказываю им про перспективы? Да там полпрезентации только про это…

– А инвесторы смотрят на твой Rolex, на свитер Louis Vuitton и думают: стоит тебе дать денег, как ты побежишь спускать их в ЦУМ.

– Что же мне, как бомж одеваться, что ли?

– Нет, но купи свитер в H&M или ZARA и возьми на вооружение образ позднесоветского инженера – многим из «стариков», к которым ты стучишься, он знаком. И посмотри фильм «Гений» – сразу станет понятно.

– Тотальный олдскул.

– Ты можешь позволить себе джинсы Levi’s – для них это фетиш. Но самое главное – прекрати уже продавать другим людям свои мечты!

– Постой, ты же только что сказала…

– Правильно, продавай им не свои мечты, а их собственные, только в хорошей упаковке. Нужно много шуршащей оберточной бумаги, чтобы они не заметили обман.

– Я все еще не понимаю.

– Скажи, о чем мечтают эти люди?

– Не знаю, наверное, как все – свалить.

– У них достаточно денег, чтоб сделать это, не откладывая. Многие уже живут на две страны – взять бы хоть моего отца. Но там им некомфортно, раз они все время возвращаются сюда. Там они чужие.

– Они возвращаются сюда, чтобы заработать денег.

– Отчасти, но очень немногие из них умеют инвестировать и практически никто не умеет тратить. Они скупают все эти бессмысленные предметы роскоши: яхты, машины, особняки. Когда ты надеваешь на встречу с ними Louis Vuitton, ты покушаешься на их привилегии – они в девяностые глотки друг другу грызли за этот Louis Vuitton, в их глазах ты не имеешь на него права. У них все есть, и они ищут диковинки – то, чего нету у других. А еще они хотят вписаться в западный мир, как бы безнадежно это для них ни звучало. Многим из них до сих пор тяжело держать в левой руке вилку. В отличие от них, наши либеральные журналисты и интеллектуалы вилку держать научились, но дальше этого не пошли.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь. Что это означает для меня?

– Это означает, что тебе нужно заняться продажей билетов на экспресс в цивилизованный мир. Твои инновации – это все-таки не нефть и не древесина. Это даже не алмазы – положа руку на сердце, алмазы были бы лучше. Это что-то, о чем не стыдно рассказать там, отвечая на вопрос, чем вы занимаетесь в России. Программным обеспечением сейчас занимаются во всем мире, и это так либерально. И на этом можно заработать большие деньги, только шансы один к ста. Но для этих людей привычно спустить пару миллионов в рулетку, только не забудь занавесить шторы в казино – и включай прожектор показывать свой прожект. И еще, надо понимать, что для твоих инвесторов это определенного рода благотворительность, поэтому к черту Louis Vuitton!

– Как хорошо ты все разложила! Как и всегда. Только не пойму, что тебе так дался мой свитер?

– Хочу, чтобы ты снял его прямо сейчас!

– Сейчас – но что я буду делать без свитера?

– О, мы найдем чем заняться!

* * *

Новый год, как всегда, начался в ноябре: так решили владельцы ресторанов и магазинов. Опутанный лианами из фонариков и еловой хвои, город потерял счет времени и пустился во все тяжкие нескончаемых распродаж. Праздничное настроение отпускалось заранее, в кредит. Люди шныряли возбужденные, как с температурой.

На этом фоне радость Вадима не казалась из ряда вон выходящей: он, наконец, нашел инвестора, и не одного. Первым был лысоватый владелец молокозавода в Подмосковье. Веривший в мировой заговор и строительство пришельцами пирамид, он скучал среди своих молочниц и жаждал вложиться во что-нибудь прогрессивное, что однажды завоюет мир. Колеблясь между крионикой и гомеопатией, он, в конечном счете, выбрал третий вариант – мобильное приложение, предложенное Вадимом.

Второй инвестор был сухопарый петербуржец лет пятидесяти пяти. Он поднялся на торговле импортными фруктами и овощами, ввозимыми через балтийские порты. Затем пилил лес, владел бензоколонками, но в памяти навсегда остался красный диплом программиста Ленинградского Политеха, положенный в стол, и недописанная диссертация. Поэтому инвестиции в IT пришлись ему по душе.

Но то, что внесли первые два инвестора, было мелочью в сравнении с суммой, которую предложил Вадиму Георгий Валентинович Смирнов.

– Дочь не просила меня это делать, – сказал он сухо, – но поскольку, как я понял, у вас с ней все серьезно – у меня тоже все серьезно. Это, если хочешь, гарантии – и я жду таких же гарантий от тебя.

Сегодня Вадим пригласил Лизу в ресторан, чтобы выполнить свою часть сделки. Под треньканье радостной рождественской мелодии, гул голосов и ксилофоновый звон посуды, Вадим волновался: «Лишь бы все не сорвалось», – в Лизе он никогда до конца не был уверен.

Он и в себе не был уверен, но у него не было выбора. Полцарства за принцессу.

И Вадим веселился – он вел себя так, будто бы высота уже взята, – восторженно и немного безумно. Безумие необходимо было ему, чтобы решиться.

Лиза ничего не ожидала. Она была голодна. Невозможно долго не несли заказанное блюдо. Невозможно долго тянулся этот роман с человеком, не имевшим предложить ничего, кроме неопределенности. Воодушевляющее чувство легкого аппетита перерастало в утробный голод, недобрую страсть. Ее чувство к Вадиму теряло лепестки нежности и обрастало шипами. Спонтанные интимные встречи не утоляли голода. Не в силах уйти, Лиза готова была повысить ставки.

Она не знала, что отец уже сделал ход за нее. Если бы знала, – она, может быть, попросила отца дать Вадиму денег, чтобы тот уехал из города. Нужно было, чтобы кто-нибудь спрятал сигаретную пачку, когда не хватает силы воли бросить курить. А так:

– Мы стали редко видеться в последнее время.

– Да, извини, – их беседы нынче не обходились без этих «извини», которые Лиза терпеть не могла: ей претила обязанность всякий раз извинять. – Было много работы.

«Твоя работа: ходить – осматривать воздушные замки – проверять, не растащили ли на облака, – думала Лиза. – Из моего замка ты сбежал пару месяцев назад. Интересно знать, что пригнало тебя обратно».

– Ты выглядишь счастливым! – Лиза широко, доброжелательно улыбнулась.

– Да, ты представляешь – я уже рассказывал тебе, – начал Вадим взахлеб, – рассказывал, что нашел инвесторов – целых двух! Теперь наш проект заживет! Прежде всего, мы сняли офис, здесь недалеко – на Чистых Прудах. Было столько возни: пришлось сделать ремонт – мы заказали дизайн у Лебедева…

«И начались растраты…»

– Но, кроме ремонта, надо было купить компьютеры, технику – этим всем мне пришлось заниматься.

– Ты же вроде хотел нанять фрилансеров?

– Да, их тоже найму! Но офис надо иметь хороший, презентабельный, иначе тебя не будут воспринимать всерьез.

«Иначе не получится красивого инстаграма». Инстаграм – именно по нему Лиза последнее время отслеживала жизнь Вадима. Он мог по нескольку дней ей ничего не писать, но как только в инстаграм выкладывалась новая фотка, в личку сразу же прилетало настойчивое требование лайков. Эти просьбы были того же рода, что и «извини» – нельзя было отказаться.

– Я думаю, это хорошее начало! – приободряюще произнесла Лиза. – Определенно, ты идешь в гору, – добавить еще сахара, чтобы стало приторно.

– Это да, – произнес сияющий Вадим, – но я хотел поговорить с тобой не о работе.

– А о чем же?

– О нас.

Лиза поежилась: такой разговор, в какую бы сторону он ни пошел, не предвещал ничего хорошего. Лиза хотела и не хотела этого разговора.

– О нас?

– Да, о нашем будущем.

«О будущем – да можно ли в наше время что-либо планировать больше, чем на полтора года вперед? Можно ли обещать будущее, им не владея?»

– Ты мне нравишься. Очень.

– Постой, но ведь «нравишься» – не то же самое, что «люблю»?

– Не перебивай. Это все лишь слова, выражения, а значение имеют только поступки, – он был сам на себя не похож, в этой роли ответственного, умудренного опытом мужчины. Это были лишь пробы на роль, и Лиза могла его не утвердить. – И я намерен поступить…

– Ты предлагаешь съехаться? – перехватила Лиза инициативу. Съехаться – это даже неплохо, это утолит ее голод, а что будет потом – Лиза предпочитала не загадывать на этот счет.

– Съехаться, да, – замялся Вадим, – но это… Понимаешь, в моей жизни сейчас такой замечательный период. Мой проект – он наконец развивается. Идея выстрелила, инвесторы нашлись!

– Но как я понимаю, предстоит еще немало работы.

– Да, но драйв – ты чувствуешь, какой драйв, когда все удается?! Это же… это же один шанс из ста! Единорог, – понимаешь?!

«Единороги не водятся в наших широтах».

– Я рада, что у тебя все получается.

– А я как рад – ты не представляешь! Новый офис, новые люди, новые возможности…

«Ну вот, он уже говорит рекламными слоганами».

– Ты хочешь сказать, что сейчас у тебя будет столько работы, что нам с тобой придется повременить…?

– Да нет же – напротив! Я хочу все и сразу! Я хочу этот стартап – и чтобы он рос как на дрожжах. Чтобы мы каждый квартал удваивали обороты. Я хочу, чтобы о моей компании жужжал весь интернет. Чтобы каждый установил на смартфон мое мобильное приложение! Ты понимаешь, Лиза – что я не прогадал? И ты тоже как женщина не прогадала. Ты появилась в моей жизни в тот момент, когда у меня все пошло на ура. Ты пришла вовремя и стала символом этого успеха.

«Понятно, я талисман».

– Ты замечательная девушка – я всегда это ценил. Но время – оно тоже важно. В другое время, в другой период жизни, когда был спад, я бы не решился ни на что. Как бы хороша не была девушка, я бы не решился. Мужчины так устроены – им важен успех. Нет успеха, и они ни на кого не смотрят – им и на себя бывает противно смотреть. Но вот приходит успех, и все меняется. Все меняется в жизни настолько, что та девушка, о которой ты даже не мечтал, становится твоей.

– Мне казалось, я зашла в твою жизнь вперед этого успеха.

– Слушай, я ж не о том. Можно войти в жизнь человека и выйти из нее, ничего не получив. Когда человек не готов, так и происходит. Если люди не готовы к отношениям, они расстаются. Но у нас другой случай.

– Так значит, съезжаемся? – обнадеживающе спросила Лиза.

Это то, чем она была готова поступиться ради него – уединением и приятной тишиной. Или поступиться ради своей страсти – что для нее было одно и то же. Она любила свое одиночество и до времени лелеяла его, но за последние несколько месяцев страсть проделала в ней дыру, которую можно было закрыть только другим человеком. Не было прежнего спокойствия и той иллюзии целостности, которую она обрела несколько лет назад, покинув больницу. Она все еще могла распоряжаться собой, но весьма ограниченно: ей приходилось выбирать, какой предмет мебели бросить в камин, чтобы не замерзнуть. С Вадимом было холодно, очень холодно, и надо было прижаться очень близко к нему, чтобы согреться.

– Я думал над тем, чтобы съехаться – серьезно думал…

– Знаешь, а ведь об этом обычно думают вместе.

– Всегда есть один, который принимает решительное решение, – он так и сказал «решительное решение», но не стал выглядеть увереннее от этого. И тогда вновь потопил неуверенность в эйфории успеха. – Я думал, а потом сказал себе – к черту! Гражданские браки выбирают люди, сомневающиеся друг в друге и в завтрашнем дне. А я – я больше не сомневаюсь. У меня все получается по жизни, все идет хорошо!

– Ты не сомневаешься в себе?

– Нет. Больше – нет.

«Я тебе завидую».

– Я не какой-нибудь там неудачник, который должен бесконечно откладывать свои планы и надеяться на лучшие времена. Мои лучшие времена – вот они – уже наступили!

Он был похож на человека, дорвавшегося до новогодней распродажи. В азарте он не глядя бросал покупки в корзину, не думая об их важности и цене. Лиза заметила, как среди прочего, звякнув, в корзину упало обручальное кольцо.

– Я хочу предложить тебе стать моей женой, – теперь это кольцо Лиза видела перед собою.

Странно было ощущать себя вишенкой на торте, хотя это был и свадебный торт. Бриллианты недешево блестели чужими деньгами, время как в минуту опасности остановилось. «Это не навсегда», – говорил голод внутри Лизы. Только сейчас Лиза ощутила, насколько страсть измотала и ослабила ее. Насколько ничего не изменилось с первого раза, когда несколько лет назад она уже испытала это чувство к другому человеку. Насколько она азартный игрок – намного азартнее, чем Вадим. Насколько все это сильный наркотик. Ее пугала та бездна, в которой она может оказаться, если откажется сейчас. Гораздо меньше ее пугал брак с человеком, непригодным для брака. Лиза осознавала одно: от нее что-то требовали решать, но она не могла ничего решать, – ее воля была не свободна.

«Но кто из нас угодил в ловушку?»

Свадьбу, нешумную, но недешевую, сыграли в Москве, а на медовый месяц молодые отправились в Прагу, – но лишь потому, что Лиза сочла Париж банальностью. Все это время Лиза наблюдала Вадима, счастливого до вульгарности. Сама же она впала в состояние улыбчивой летаргии: казалось, этот «принц» не разбудил, а наоборот, усыпил ее. Просыпаться было тяжко, да она и не хотела.

Интернет разносил их сияющие фото, сделанные на фоне чешских замков, горгулий и готических витражей. Никто не сомневался в их счастье, кроме них самих.

* * *

Они поселились в квартире Лизы на Большой Декабрьской, так как Лиза не захотела переезжать. Вадиму, занятому своим проектом, в сущности все равно было, куда приходить ночевать. Он просыпался поздно, уходил в одиннадцать, а возвращался к полуночи. Повсюду его сопровождал телефон, в котором Лиза была лишь одним из чатов.

Если бы он работал, его резонно было бы отвлечь, но он лишь играл, и Лиза первое время не рисковала отнимать игрушку у ребенка.

Не умея устраивать скандалов, она оказалась абсолютно беспомощна в семейной жизни.

Вадим был предельно любезен с Лизой, всякое утро он кратко улыбался ей, но не улыбкой мужа, а официанта, – с нотками сервильности и равнодушия, и ускользал. Он стал скуп и осторожен в словах. Острые углы в общении сглаживал, так что невозможно было к нему придраться.

Им овладела безоглядная самоуверенность в делах, так что он перестал спрашивать у жены советов.

Лиза вскоре поняла, что этим браком приобрела мало. По меркам Вадима жене причиталось меньше, чем полагалось любовнице. И дело было не в подарках, которые не имели смысла, так как приобретались на деньги ее отца. Складывалось впечатление, что она сдала место на кровати слева от себя квартиранту. А сама, сама она – очутилась в роли учтивой горничной. Можно было, конечно, запустить дом – но едва ли он это заметит.

Впрочем, Лиза не хуже Вадима умела избегать неприятных разговоров. Она решила повременить и принялась за заброшенную было магистерскую диссертацию. Стала частым посетителем библиотек, театров и галерей.

В одну из таких галерей однажды заехал Вадим, чтобы забрать Лизу по дороге домой вечером, и в ее поисках долго блуждал по анфиладам залов, уставленных произведениями современного искусства.

Он остановился, чтобы перевести дух, у картины, чей провокационный примитивизм не мог ни привлечь его внимание. На картине был изображен летящий в небесной голубизне клин белокрылых фаллосов, а внизу была надпись: «Миграция на Восток».

– Интересно, что этим хотел сказать автор? – хулигански усмехнувшись, спросил Вадим стоявшую возле картины невысокую девушку, брюнетку с розовой прядью.

– Боюсь, этого мы не узнаем, – вздохнула она.

– А что, автор скрывается?

– Нет, разве вы не слышали – автор умер.

– Хм, я не знал. Я, честно говоря, вообще плохо разбираюсь в этом… искусстве. Кто, вот, например, это нарисовал? Анна Курт, – прочел Вадим на табличке, размещенной возле картины, – 1996 года рождения. Что она такая молодая-то умерла – от передоза что ли?

– Нет, вы не поняли. Анна Курт жива. Но автор умер.

– По законам постмодернизма, – добавила незаметно подошедшая Лиза.

– Я ничего не понимаю в этом, – небрежно бросил Вадим, поприветствовав жену поцелуем в щеку. – Я только могу признаться, что подобные шедевры сам рисовал в детском возрасте – бывало, в лифте, на парте или в кабинке туалета…

– Короче говоря, тайком, – заключила незнакомка.

– Как-то не хватало ума нарисовать это на большом полотне и выставить в галерее, – ответил Вадим.

– Времена были несвободные, – хихикнула девушка.

– Так что же, ты обвиняешь автора в воровстве сюжета? – засмеялась Лиза.

– А хотя бы и да, – загорелся Вадим.

– Ну, во-первых, постмодернист имеет право воровать у кого угодно сколько угодно – это называется цитирование, – возразила Лиза, – а во-вторых, автор же просто обыграл фольклорный сюжет! То, что ранее было анонимным творением народа, теперь обработано умелой рукой, доведено до ума, помещено на художественное полотно и в нужный контекст, и выставленное в картинной галерее, стало произведением искусства.

– По-моему, ты просто стебешься, – уязвленно произнес Вадим.

– По-моему, из этого выйдет отличная критическая статья, – заметила незнакомка.

– Кстати, это не единственная картина Анны на тему, есть же целый цикл…, – начала было Лиза.

– Боюсь представить, что на остальных, – перебил Вадим.

– Собственно, это диптих, – сказала девушка с розовой прядью, указывая на полотно. – Второе полотно представляет собой точную копию первого с одной лишь разницей – на нем должны быть оставлены следы от картечи. Но пока не придумала, где достать ружье, чтобы проделать все это.

– У моего отца должно быть ружье – в загородном доме, так что решаемо, – пообещала Лиза.

– Постой, так Анна Курт – это ты?