Не самый плохой человек

Введение

 «Сколько успеха, могут простить человеку? Сколько таланта или одаренности должно быть в нем, чтобы тебе не завидовали, а просто любили? Обладая властью и богатством, ты автоматически становишься плохим в глазах неудачников. Чтобы ты не делал, кем бы ты ни был – тебе обязательно навесят ярлык. Зависть страшный грех, страшнее воровства и даже убийства. Чтобы убить человека или обокрасть – нужен характер. А зависть сама зарождается внутри, для нее не нужна воля и отчаянный риск. Зависть − уродливый червячок, живущий глубоко в подсознании любого человека, рудимент первородного греха, она грызет душу, уродуя личность и характер. Трудно оставаться объективным, когда у соседа дела идут лучше. Когда друзья зарабатывают больше, а по телевизору вечно крутят богатых и знаменитых. Тяжело винить наших людей. Наверное, это кара за годы геноцида русского народа! Какие там «Сто лет одиночества» Маркеса? Тот нервно курит в сторонке от наших «ста лет трагедий и зверств». В XX-м веке на нашу несчастную землю свалилось много тяжких испытаний. Какой еще народ в мире мог выжить после революций, войн, голода, нищеты, крушения "нерушимого" строя и унижения целой страны? А мы смогли! Только вот первыми всегда гибнут самые чистые, предают самых лучших, а оказываются ненужными самые честные. Мы почти полностью растеряли свой генотип. Если целенаправленно убивать в человеке самое светлое, то на авансцену выходит мелочное и низменное. Люди, удел и прямая обязанность которых уборка сараев, берутся судить тех, кто успешнее и талантливее. Нет больше Пушкиных и Столыпиных, а долг и честь забыты. Теперь любой дебил с телефоном пишет посты и оценивает других. Господи, как я устал, от человеческой глупости и низости. Зависть стала управлять поступками людей, и этого никто не стесняется! Все я понимаю и даже принимаю, живите, как хотите. У меня только один вопрос: "Что я вам плохого, сделал?! Когда вы уже, оставите меня в покое!". Если бы я уехал к доктору Рихтеру… представляю, чтобы началось! Все эти статейки, про "крушение скреп" и "побег с поля боя". Я никуда не уехал, чего еще? Нет, этого мало, надо испить чашу до дна. Плевать им на врачей, как и на оборудование, и даже на условия клиники, их волнует – запах. Вот, что самое страшное в наших больницах: запах безнадеги, беспомощности, страдания и боли, грязного белья и ужасного пищеблока, с его вечно подгорелой кашей и запахом рыбных котлет, а также затхлых тряпок, хлорки, замызганного линолеума и нафталина. Вот что я, по их разумею, должен испытать на себе. Вот чего они не могут мне простить – мы дышим разным воздухом! Удобно быть бессребреником, ничего не имея за душой. Руку даю на отсечение, да что руку – голову кладу на кон – ни один из них не оказался бы в обычной больничке! Имея возможность, только дурак ею не воспользуется. А на все ваши вопросы, господа завистники, у меня один ответ – не хочу! И не собираюсь объяснять, ибо не перед кем!».

Предаваться тяжелым мыслям всегда легче в комфорте, и здесь ему повезло, он находился не в забытой богом больничке какого-нибудь захудалого дотационного городишка на Дальнем Востоке, где стены наполовину окрашены синей краской, а вторая часть замазана облупившейся побелкой, где, проходя по коридорам, надо внимательно смотреть под ноги, чтобы не зацепиться о выбитую плитку неопределенного, несуществующего в природе цвета. Где могут за долги отключить свет, а тряпки и швабры уборщиц ровесницы Гиппократа. В тех местах жизнь остановилась еще до прихода советской власти. Он лежал в элитной клинике на юго-востоке Москвы. Тишина, покой, квалифицированная медицинская помощь и забота окружали его. Здесь у пациентов не возникало безнадёжного ощущения смерти или безысходности ситуации, а наоборот, появлялись силы для борьбы с недугом и уверенность в завтрашнем дне. Их родные не спешили быстрее выйти на свежий воздух, наоборот – могли подолгу находиться в палате и спокойно проявлять заботу о своих близких. Тут всё было по высшему разряду, а главное – хорошо пахло!

 Так что, не гнетущая атмосфера больницы была виновата в том, что он был один. Дряхлый старик, беспомощный и одинокий, один, наедине со своими мыслями и новым положением. В своём фатализме он был убеждён, что уйдёт в мир иной во время работы или от несчастного случая, катаясь на горных лыжах, или верхом на ретивом коне. В общем, должен был сгореть как спичка, так же, как и жил – стремительно и неординарно. Видимо судьба решила распорядиться по-другому. Теперь он больной, немощный и слабый старик. Немощный и слабый! О боже, как же всю жизнь он ненавидел эти слова! Слабость – это худшее, что может случиться с мужчиной. Это тяжело сознавать, но несколько дней назад произошло то, о чем он даже не мог думать – он ослеп! Правда не совсем, не до конца – он видел свет, мог различать фигуру человека, но не видел его лица. И как сказал доктор, «это может прогрессировать». Доктора стараются не давать прогнозов и не говорить о болезни напрямую, а он и не спрашивает, и так понятно. Когда всё хорошо, все вокруг сами об этом говорят. Одиночество и темнота стали теперь его новыми друзьями. Если быть до конца честным, трудно сказать, что в клинике он был одинок. На протяжении нескольких дней к нему тянулся нескончаемый поток людей, вихрем захвативший отделение больницы, что создавало головную боль для администрации и медицинского персонала. Журналисты сменялись спортсменами, их меняли депутаты и видные политические деятели. Настоящий стресс администрация испытала, когда узнали, что ожидается приезд самого президента. Такой проверки и подготовки главный врач не испытывал ни разу за долгую и плодотворную карьеру. Хотя в стенах своей клиники он принимал многих писателей, спортсменов и политиков. Президент, первое лицо государства, удостоил своим вниманием только этого больного!

 Илья Михайлович Матвеев – так звали этого пациента. Это его приезд заварил всю эту кашу. «Человек эпоха», «величайший представитель своего поколения», и ещё множество других не менее ярких эпитетов…Чего только за эти несколько дней не было написано и сказано. И действительно, кто если не он? Как еще можно назвать человека, который смог стать лучшим в своём деле? На протяжении своей жизни, раз за разом бросая вызов судьбе, он выходил победителем и всюду добивался успеха.

 Высокий ростом, не по возрасту поджарый и сильный мужчина, даже в свои 78 лет он как трансформатор заряжал всех своей энергией или мог сразить ей, если пойдёт что-то не так, как он считал. Его мощная харизма и стать отражались в его характере. Всю свою жизнь, шаг за шагом он шёл к своему величию и всегда одерживал победу. Сменялись режимы, уходили и приходили главы государства, а он неуклонно шел своим курсом, невзирая на авторитеты! И что же? Финальный свисток? Или очередная помеха, из которой он должен выйти победителем?

 Именно об этом сейчас думал Илья Михайлович, лёжа в своей палате. В проблеме со зрением был и положительный момент. Он не видел, как сейчас выглядел. Всегда идеальная, с чётким пробором причёска растрепалась, изрядно засаленные волосы примялись от долгого лежания и стояли торчком, как антенны на обеих макушках. Трёхдневная седая щетина на осунувшихся, немного впалых щеках, придавала его облику ещё более болезненный вид. Даже знаменитые, слегка тронутые сединой усы, которыми он очень гордился и скрупулёзно ухаживал, проросли и топорщились в разные стороны, напоминая морского ежа. В новом состоянии зеркало ему уже было не нужно, как и ванная комната.

Палата у него была шикарная – восхитительная резная лепнина обрамляла высокий потолок и часть стены из шотландского маренного дуба. Привезти сюда настоящие настенные деревянные панели из старинного замка с острова Скай было сложным делом, но не сложнее, чем инкогнито завладеть письменным столом Эдгара Аллана По. Слабость Ильи Михайловича к антиквариату и предопределила создание интерьера кабинета. Украшением его являлись: старинный глобус девятнадцатого века, кресло красного дерева, обитое телячьей кожей, стоявшее когда-то во дворце римского наместника в Тунисе, а также целый стеллаж старинных книг в кожаном переплёте. Откуда в больничной палате было столько раритетных предметов? Всё просто, это была его палата, как и весь этаж, и прилегающее крыльцо – все предназначалось для удобства только одного пациента. Наконец, это была его собственная клиника. Несколько раз в году он ложился в нее на «техосмотр», и вот задержался намного дольше. Конечно, можно было улететь за границу, но зачем, если лучшие врачи мира могут сами прилететь к тебе?

 В палате было много света – панорамное окно во всю стену хорошо освещало пространство, придавая ему объёмность и свободу. Через него хозяину кабинета открывался чудесный пейзаж – заснеженные макушки соснового леса в лучах заходящего солнца, которое ласкало вековые деревья, заливая закатным предвесенним теплом лес и весь комплекс медицинского центра. Единственным чужеродным предметом в палате (если это можно было назвать палатой), была большая икона Девы Марии на золотом фоне. Икона была доставлена из его рабочего кабинета в городе. Она была в резном киоте из тонко составленной смеси сандалового дерева и морёного дуба, выдержанная в строгом соответствии готических канонов. Икона ярким жёлтым пятном выделялась на темной стене, сияя своим золотым окладом, отражая закатные лучи февральского солнца, бликами скользила по лицу «олицетворения эпохи». Солнечный свет не ослеплял пациента, а наоборот, вселял надежду во внезапно подступающей к нему темноте! Раздумывая о символизме угасающих лучей, он не услышал, как стукнула дверь и скрипнула половица старинного дубового паркета времён Наполеона I.

– Добрый вечер, Илья Михайлович.

 Этот спокойный и приятный голос заставил его вздрогнуть.

– Господи… Вы напугали меня, я не слышал, как вы вошли.

 Слова давались ему с трудом. Голос был хриплым и фразы выходили наружу медленно, чередуясь с глубокими вдохами.

– Опять анализы? На сегодня не было назначено никаких процедур.

– Прошу прощения, я не доктор. Да и вообще, к медицине не имею никакого отношения. Я хотел…

– Тогда, какого чёрта вы здесь делаете?!

 Немного разговорившись, голос начал приобретать присущие ему властные металлические нотки.

– Я вас не звал, и мне не доставляет удовольствия, когда за мной шпионят!

– Я ещё раз прошу прошения, меня зовут…

– Вы папарацци? Вам нужны снимки? Как вы сюда попали?!

 Переходя постепенно на крик и всё более негодуя и нервничая, он закашлялся. Поэтому допрос пришлось на долгое время отложить. Кашель вызывал дикие головные боли, клокоча внутри, как колокольный набат, оповещающий о прибытии врага.

– Я, писатель, – сказал посетитель, улучив момент между приступами кашля.

– Кто? Никаких встреч на сегодня, да и на завтра у меня нет. Зачем вы здесь?

– Вы успокойтесь, именно это я и хочу вам объяснить.

 Приступ кашля прошёл, а боль в голове лишь глухим эхом отдавалась где-то вдалеке. Илья Михайлович действительно решил не будить лихо.

– Сынок, ты меня не успокаивай. Ты о себе подумай. Тебя с лестницы, никогда не спускали?

– Нет, – твёрдо, и также спокойно ответил писатель. – Уверен, что и сейчас не спустят.

– Неужели? И чем, я бы дерзнул поинтересоваться, вызвано столь спорное утверждение?

– У меня задание написать сценарий о вашей жизни. Ещё я хочу написать книгу, а то что в ней будет, зависит только от меня. Писатели оставляют в памяти народа образ героя. То, каким вас запомнят люди, зависит не от вас, а от человека, перенесшего вашу жизнь на бумагу.

– Если, вы напишете всякую «дичь», так популярную в последнее время, её никто не примет. Такой сценарий в работу не уйдёт!

–Значит, будет книга. С ней ваши покровители ничего сделать не смогут.

 Его голос был твёрд, уверен и безапелляционен, вызывая ощущение, что именно так оно и будет.

– И вы думаете, что мне есть до этого какое-то дело?

– Уверен.

– Да, и почему, разрешите узнать?

– Наследие. Вам совершенно небезразлично, как бы вы не хотели это показать, что останется после вас. Каким вас запомнят люди – величайшим спортсменом, политиком, писателем, драматургом или, презираемым людьми, но угодным всем властям, автором спорных законов и ручным оратором. В сухом остатке, на сегодняшний момент вас презирают, считают высокомерным приспособленцем, но ведь у вас есть и другая сторона – обожаемого и великого героя. Я хочу разобраться, кто вы? И где та грань от ненависти до любви?

 Илья Михайлович долго молчал. Ему хотелось встать и выбить всю эту дурь из наглеца, но осознав свою полную беспомощность, он сник. Все эти слова только глубже вдавили его в больничную койку. Как он устал от этих молодых умников, которые все знают, все понимают. «Тупые завистники, погрязшие в собственной невежественности, ничего не замечающих, кроме своих животных инстинктов, не интересующихся ничем, кроме своих убогих проблем. Это они будут судить меня? Пытаться анализировать и разбирать чужие ошибки, не понимая, что тем самым оправдывают своё бездействие, лень и никчёмность. Не разбираясь в элементарных вещах, будут решать, каким меня запомнят люди?»

– Зачем? – обречённо вымолвил он. – Для чего мне сотрясать воздух? Мне не изменить вашего мнения. Люди только думают, что могут быть объективными. Имея собственное мнение, мы становимся заложниками эмоций и предрассудков.

– В том и дело. У меня нет собственного мнения, и я хочу вместе с вами пройти весь путь с самого начала, быть честным и объективным. Все хотят, чтобы их любили и понимали. Дайте себе шанс.

 «Понимали и любили! А ведь парень попал в самую точку». Этот вопрос не давал покоя Матвееву в течение жизни. Почему они не понимают меня? Разве это так сложно?

– Думаете, вы сможете быть объективным? Это будет долгий рассказ, вы готовы к этому?

– Я никуда не тороплюсь, господин Матвеев. Будьте честны, если хотите, чтобы вас поняли.

Задумавшись на минутку, господин Матвеев тяжело вздохнул и сглотнул толчками воздух, чтобы прошёл ком в горле.

– Ну хорошо, давайте попробуем. Только я хочу вас предупредить, я не люблю, когда меня перебивают, и ход события, такт повествования я волен выбирать сам. Ваши новые методики ведения интервью с этими ужасными, безвкусными вопросами и чудовищными отступлениями, только рвут нить повествования и честно говоря, просто выводят меня из себя. Так что, начнем, или я вас окончательно разубедил?

– Я весь внимание! Умолкаю и полностью полагаюсь на ваше мастерство рассказчика.

Илья Михайлович замолчал. Повисла неприятная пауза, после чего, он устало вздохнул и приступил к рассказу.

– Ну что ж, давайте попробуем, мне нечего скрывать. Я родился, в год Победы, поэтому хорошо помню голодные послевоенные пятидесятые. Говорят, что люди радовались и были счастливы просто мирному времени, так как в военные сороковые было намного хуже, но для меня в памяти они остались голодными и тяжёлыми. В это время жрать было нечего, ни то что думать о развлечениях. Чтобы посмотреть кино, мы с ребятами пролазили под колючей проволокой под свист часовых и остервенелый лай собак пробирались на территорию военной части. Да, в те времена сопливая шантрапа могла посмотреть фильм только так.  В футбол мы играли самодельными мячами. Мой друг Лёха имел славу лучшего на районе мастера по пошиву тряпичных мячей, для этого мы собирали старые тряпки и сшивали себе из них мяч. Этим куском ветоши мы и учились играть. Из таких дворовых ребят вырастали настоящие чемпионы – нас никто не приводил на тренировки и не покупал форму, мы все делали сами, а зачастую играли прямо босиком в пыли, и это были настоящие сражения! Не было симуляций, не было усталости, не было боли или страха – была только какая-то нереальная любовь к игре. Потому, наверное, футболисты послевоенного поколение стали чемпионами Европы, Олимпийских игр и призёрами чемпионата мира. Был естественный отбор, играли сильнейшие, или те, кто больше хотел.  Шестидесятые стали годами расцвета советского футбола, эпохой прорыва, неиссякаемой веры в светлое будущее. Наступил период оттепели и развенчания культа личности Сталина. Страна восстанавливалась от последствий войны. Новый виток развития получили искусство, литература, кино и спорт. У народа появлялись новые потребности и возможности. Советский Союз приподнял «железный занавес», и люди стали мечтать о вещах, ранее далёких и несбыточных. Мы переехали из барака в свою квартиру. Жизнь расцветала яркими красками, а вера в прекрасное и светлое будущее была безоговорочной. Я был юн, и меня в этой жизни волновал лишь футбол. Он стал моей мечтой и страстью. Первый полёт Гагарина в космос, кукуруза Хрущёва, Карибский кризис, Берлинская стена – множество знаковых событий происходило в мире и в стране, но самым важным событием в моей жизни стал день, когда меня пригласили в команду мастеров. И это было в далеком 1963 году.

Глава 1. Торпедо

Город начинал жить своей обычной размеренной жизнью. Так всегда бывает – после праздника жизнь немного замирает. Первомайские транспаранты, ещё висевшие на площадях, говорили о прошедшем торжестве, а ответственные службы уже приводили столицу в надлежащий вид.  Автозаводской район ещё вчера дружно шагающий стройными рядами на первомайскую демонстрацию, сегодня снова собирался у ворот стадиона, вечером предстояло не менее массовое мероприятие – матч любимого «Торпедо»1 против извечного соперника «Спартака».

Автозаводским район называли больше по привычке и роду деятельности, вообще это был Даниловский район, с примыкающей промзоной завода ЗИЛ. Фактически это был целый индустриальный полуостров, на котором располагался завод-гигант, со всей инфраструктурой и коммуникациями – на огромной территории размещалось множество цехов и предприятий с полным циклом производства; дворцы культуры; жилые кварталы; школы; училища; больницы. В этом городе в городе кипела своя жизнь. Каждый его житель имел непосредственное отношение к автомобильному заводу, и конечно, являлся поклонником своей родной футбольной команды «Торпедо».

Футбольную команду «Торпедо» шестидесятых годов сравнивали с английским футбольным клубом «Манчестер Юнайтед». Оба клуба возникли в рабочих кварталах, чьи игроки были выходцами из промзоны, как «малыши Басби», так и торпедовцы, ориентировались на своих молодых игроков, активно вводили их в состав команды. Основу чемпионского состава 1960 года, представляли совсем ещё молодые парни – самому старшему было всего двадцать шесть лет. Совсем юные мальчишки начинали играть в команде мастеров: Геннадию Гусарову2 было двадцать лет; Медакину,3 Воронину4 и Маношину5 − девятнадцать; Шустикову6 и Иванову − по восемнадцать; а Эдуарду Стрельцову7 всего семнадцать лет. Все они росли и крепли здесь, среди рабочих кварталов, общаясь и живя рядом с теми, ради кого они выходили на футбольное поле. Были среди них и такие, как например, нынешний капитан команды Валентин Иванов8, который успел потрудиться на заводе. Наверное, именно за это их полюбили заводчане, и, безусловно, за красоту игры, быстроту ног и мальчишечью дерзость. Позже эти качества позволили им добиваться весомых побед над именитыми соперниками.

 Мужики, скооперировавшись в кучки возле пивных ларьков, стоя за высокими столиками, оживлённо спорили, размахивая руками. Каждый тут был специалистом, разбирался в тактике футбольной игры, сильных и слабых сторонах соперника. Те, кто уже не в первый раз успел пробиться к заветному окошку, вальяжно сдувал пену, рассказывая товарищам, как однажды, вот так запросто за пивом, общался с Генкой Гусаровым9 или Славой Метревели10. Некоторые, изрядно разгорячась, добавив в пенное водочки, утверждали, что советовали не передерживать мяч Виктору Михайловичу Шустикову. Менялись только имена и фамилии любимых игроков, суть всех историй была одинакова. Никто не спорил в ответ, это же свои, родные, ЗИЛовские пацаны! Рабочие автозавода ЗИЛ, обожали свою команду и игру, которую они показывали. У «Торпедо» был стиль и образ рабочей команды.

Сегодня будет бой, сегодня будет зрелище! Это знает каждый болельщик, поэтому надо прийти пораньше. Чтобы купить заветный билетик, надо ещё очень постараться. Потом пробиться на стадион, и, наконец, занять хорошее место, если вообще, получится туда попасть.  Людской поток уже хлынул к метро «Автозаводская», неся из рабочих кварталов ценителей футбола разного пола и возраста. Главным местом Москвы сегодня вечером станет Центральный стадион имени Ленина (в последствии, более известный, как Лужники). Свои домашние матчи «Торпедо» играет там, так, как только этот стадион, может вместить всех желающих. Сюда со всей Москвы стремится попасть и творческая интеллигенция, и рабочий класс. К началу 60-х годов страна уже «больна» футболом. Накал борьбы сегодняшних соперников не оставляет равнодушных – «Торпедо», принимает чемпиона прошлого сезона. Первомайские транспаранты сменяют плакаты с именами любимых игроков, а известные лозунги на названия любимых клубов.

 Лет десять назад на этом месте еще с незапамятных времен стояли три деревни – Большие Лужники, Малые Лужники и Лужники Малые Новодевичьи, с заливаемыми во время паводков лугами, именуемые когда-то государевыми. В советские времена эта территория считалась окраиной Москвы, и так бы себе спокойно жили люди в своих деревнях, выращивая помидоры, промышляя рыбной ловлей и любуясь со своих покосившихся крылечек на возвышающуюся с Воробьевых гор чудо-высотку МГУ, как неожиданно, в марте 1955 года началась грандиозная стройка, и всего за 450 дней, было застроено 450 гектаров земли! Не стало патриархальных деревень, не стало храма Тихвинской иконы Божьей Матери, а на их месте был возведен самый большой в Советском Союзе стадион, вместимостью более 100 тысяч зрителей.

И вот, у громадного стадиона, в самом эпицентре событий, среди людского водоворота, переминаясь с ноги на ногу, скромно стояли два молодых человека. От палящего солнца они спрятались в тени колоннады, внимательно вглядываясь в лица прохожих. Сплошное людское море перед входными турникетами гигантского стадиона, сужалось, превращаясь в ручеек, просачивающийся на трибуны стадиона. Молодые люди ничем не выделялись из толпы – они были одеты и подстрижены, как все молодые советские парни, следуя незамысловатой моде той поры. Их вид или манеры поведения не выдавали в них ничего особенного или примечательного. Единственно, чем они могли привлечь внимание прохожих, так тем, что сильно нервничали и озирались по сторонам.

– Илюх, что-то мне не по себе. Может, мы не там стоим? – спросил первый, невысокий рыжий парень. Ему не стоялось на месте, и он постоянно расхаживал взад и вперед, посматривая на часы.

– Не дрейфь, Алёша! – храбрился Илюха, хотя у самого перехватывало дух. – Всё, как и сказали. Всё по инструкции.

– Час уже стоим, как бы чего не напутали.

– Час мы стоим, потому что, пришли на час раньше, чем надо. Стой и не гунди. Вообще, достал, мельтешить постоянно!

Илюха хоть и пытался быть невозмутимым, но ему это не совсем удавалось – его выдавала плохая привычка грызть ногти, когда он особо нервничал.

– Как думаешь, как они нас примут? – немного помолчав, спросил он у своего рыжего друга.

– Ну тебя-то, как родного! Ты же не гундишь.

Эти вопросы с разными интерпретациями ребята проговорили раз сто, пока стояли у стадиона. Впрочем, последние несколько дней, они только этим и занимались. Началось всё в пятницу, как только появилась информация о переводе их в команду мастеров. Неужели это правда? Больше похоже на сон! Сегодня они увидят своих кумиров, команду, которую любят миллионы болельщиков во всем Союзе. Не только увидят, а будут играть плечом к плечу с лучшими игроками страны, олимпийскими чемпионами и призёрами чемпионата Европы! Футбол, который показывала команда «Торпедо», покорил и писателей, и актёров, музыкантов и композиторов – все искали общения с ведущими торпедовцами. Быть болельщиком «Торпедо» считалось престижно и модно, это ставило человека в одну когорту со знаменитостями, знающим и понимающим толк в футболе.

От осознания скорой причастности к легендарному коллективу, ребят одновремен-но, то распирало от счастья, то бросало в озноб. Чем ближе наступал этот момент, тем больше их колотило от волнения. Последнюю ночь они вообще не спали. Становилось тяжело устоять на одном месте, молодой организм требовал движения, вот они и ходили с места на место, задавая друг другу, одно и те же вопросы, рассуждая об иллюзорном будущем. Парадоксально, но с одной стороны, хотелось побыстрее приблизить этот момент, а с другой, отдалить, хоть на немного.

Неожиданно, от общего потока людей, праздно шатающихся в выходной день по улице, отделилась неприметная, но очень знакомая ребятам фигура – среднего роста, немного сутулого человека средних лет. Лицо его было, словно вырезано из цельного куска скальной породы и не выражало никаких эмоций. Казалось, что этот человек совсем не умеет улыбаться. Глубоко посаженные глаза смерили ребят твёрдым взглядом из-под густых бровей. Илья, как всегда, опустил глаза, встретившись с этим тяжёлым взором.

– А, соколики! Давно стоите? – спросил человек, неожиданно мягким и не гармонирующим с внешностью голосом.

– Здравствуйте, Николай Петрович! Нет, только пришли.

Поздоровавшись с ребятами за руку, продолжая движение, он на ходу бросил через плечо: «Пошли, будем знакомиться с коллективом».

Николай Петрович Морозов11, был торпедовцем до мозга костей. Будучи игроком, он почти всю футбольную карьеру провёл в этом клубе, был капитаном команды, а теперь стал тренером. Сколько бы судьба ни кидала его из стороны в сторону, он всегда возвращался домой, вот и теперь принял команду в сложный для неё период.

Не отставая ни на шаг от тренера, следуя за ним по пятам, как тень, ребята миновали главные ворота и, коридором подтрибунных помещений, прошли к раздевалке. Перед ней они задержались на секунду, чтобы перевести дух и успокоить сердцебиение. Илья уверенно толкнул дверь и переступил порог. Лёша следовал за другом по пятам. Игроки уже все были на месте. «Как мы их пропустили? Мы же часа полтора вокруг ходим!», – первое, что подумал Илья, увидев, что все уже в сборе.  В раздевалке царила весёлая и непринуждённая атмосфера. Шум и смех были слышны ещё в коридоре. С появлением тренера, общий гвалт почти стих. Некоторые игроки, успели переодеться и сверкали белоснежными футболками с заветной буквой «Т» на сердце.

– Мужики. Сегодня у нас важный матч, я думаю, что на «Спартак», никого дополнительно настраивать не надо? – начал свою речь Николай Петрович. – Тем более в прошлом сезоне вы дали с ним маху. В этом году у нас обновился коллектив, много сильных игроков ушли. – По раздевалке прокатился подтверждающий гул.

– Петрович, на треть народу ушло!

– Где усиление? Спрашивать будут по полной.

– Вот! – он показал на двух молодых ребят, которых привёл с собой. – Два наших новых игрока. Защитник – Алексей Войцеховский, и в нападение – Илья Матвеев.

Ребята продолжали мяться на месте, глупо улыбаясь, закачали головой.

– Да, жить стало легче, жить стало веселей! – раздалось где-то из дальнего угла раздевалки, и все дружно взорвались смехом.

– Так, это кто там? Генка? Ты, мне давай тут, поаккуратнее с выражениями! – Николай Петрович, ещё сильнее нахмурил брови и его высокий лоб собрался глубокими складками.

В шутку пригрозив кулаком, добавил: «Ребята хорошие, толк будет».

После того как тренер вышел и оставил новых членов команды, знакомиться с коллективом, они не сделали ни шага в раздевалку, застряв в дверях, разглядывая команду. В раздевалке было оживленно, сосредоточенно и шумно одновременно. Кто-то настраивался на матч, кто-то ругался и предъявлял претензии по игре, кто-то просто смеялся. Алёша, выглядывал из-за плеча друга, с приоткрытым ртом и блаженной улыбкой,

– «Здрасте», – выдавил он.

– Здорова, рыжий. Ты чего рот раззявил? У тебя там скворцы скоро гнездо совьют! – все, опять, дружно взорвались смехом.

– Я раньше, вас только по телевизору видел, вот и припух немного – тоже, смеясь ответил Лёша.

– По телевизору это хорошо, а сейчас вживую лупишь, билет купил?

– Много вас таких ходят, бесплатно смотреть.

Кто-то в дальнем, плохо освещённом углу взял мяч, и начал ловко чеканить его ногами, головой и даже плечами.

– Я же говорил вам, что за стенкой гимнастки, вот слышите? Смеются. Если тут дырку просверлить, то будет не только слышно, но и видно.

– Если тебе Ваня дырку в голове просверлить, то я надеюсь, тоже слышно не будет.

Те, кто чеканили, уже играли один на один, каким-то чудом умещаясь среди шкафов и лавок. Илья как сова, крутил головой на триста шестьдесят градусов, ловя каждый жест и слово своих кумиров.

– Против тебя на фланге будет Лёша Корнеев12, по прозвищу «Тортилла». Ты пару раз мяч прокинь, отпусти его подальше и обгони, он и сдуется. − Валентин Иванов давал указания, рисуя пальцем на пыльной стенке шкафа.

– Ребята, спартачи начнут сразу свои «вензеля» крутить, давайте сразу примем их? Задолбался уже в защите ковыряться и подчищать за вами, – Валерий Воронин говорил уже о своей атаке.

– Ладно, хорош уже молодых тиранить. Вы Яшина13 уже видели? – Вспомнил о новичках Немесио Посуэло14.

– Льва Ивановича? – усомнился Илья.

– Так он же за «Динамо», – сказал Лёша.

– Так это когда было? Его, как после чемпионата мира прессовать начали и в дубль перевели, он решил к нам перейти. Вон он в душе сидит, «Беломором» дымит.

Ребята, пулей кинулись к открытой двери, где было слышно, как по кафелю стучит вода. Тут уже не выдержали все, кто-то, заливаясь смехом, даже упал с лавки.

– У, басота! Первый день в команде, а уже лучшего вратаря мира им подавай!

– По телевизору посмотрите!

Смеялись все, ребята тоже, оценив юмор, заливаясь хохотом. К ним подошёл капитан команды Валентин Иванов. Положил им на плечи руки, приобнял, и сказал:

– Стартовая скорость хорошая – сработаемся! Тем более, в каждой команде должен быть свой рыжий, примета хорошая.

Подходили другие игроки, хлопали по плечу, жали руки. «Сработаемся!» − звучало в голове у Ильи. В этот момент он ощутил, что ушёл тот неприятный холодок, где-то в животе, и осталось только счастье. Сразу стало легко и хорошо! «Сработаемся!».

Глава 2.Полное счастье

– Прямо так и сказал? Сходите на Яшина посмотрите, он в душе курит? Ха-ха-ха! Завтра мужикам на заводе расскажу, не поверят!

– Ну пап! Не надо рассказывать всем подряд, скажут – лопух.

– Конечно лопух! На Яшина побежал смотреть… в душе!

– Миша, перестань смущать мальчика. Сынок, мы с отцом так гордимся тобой!

В доме Матвеевых царил праздник, даже целый пир. К возвращению сына был накрыт стол, да не абы какой, а это был новогодний стол, даже лучше! Открыли шпроты, припасённые для праздника, отец притащил откуда-то палку сырокопчёной колбасы, а мама выставила бутылку «Чёрного аиста».  На столе стояли хрустальные бокалы, бережно хранящиеся весь год на почетном месте в массивном серванте за стеклом. Екатерина Петровна, достала из закромов все припасённые деликатесы и дефицитные продукты, за которыми Илья с отцом стояли в очередях. Всё то, ради чего в Советском Союзе люди отпрашивались с работы и затем припрятывали для праздничного стола. И сегодня этот день настал!

Екатерина Петровна нежно и восхищённо смотрела на своего Илюшу, подперев ладонями подбородок. Она не заметила, как быстро вырос ее сын. Из вчерашнего мальчишки, бегающего во дворе с мячом, сегодня он стал мужчиной. Ей показалось, что он даже возмужал за этот день, расправил плечи, стал увереннее и старше.

– Полный стадион народа, мы с Лёшкой сидим на скамейке, рядом с командой! Трибуны ревут! Наши давят и ведут игру, «Спартак» только отбивается и изредка контратакует. Пап, ты бы видел, что творил Козьмич!

– Пацан! – по-доброму прервал отец, – один день в команде, а Валентин Козьмич, для него, просто – Козьмич!

Михаил Велимирович в обычной жизни был малоразговорчивым, но в честь знаменательного события уже пропустил пару рюмок горячительного и стал более разговорчивым.

– Ты сын, – продолжил Михаил Велимирович, – побольше помалкивай и мотай на ус!

– Да я понимаю, – раздражённо, из-за того, что его остановили, отмахнулся Илья. – Просто его так в команде называют.

– Ты мал ещё так называть.

– Да, сынок, нехорошо.

– Мы им гол, они нам в ответ, – продолжил нетерпеливо Илья. – Мы ещё, а им везёт, они опять отыгрываются! В перерыве Николай Петрович ругался! Как зыркнет из-под бровей, я даже обрадовался, что не играю!

Все засмеялись, и отец налил себе ещё рюмку.

– Вышли на второй тайм и смяли «Спартак»! Забили ещё два гола, а у них больше ничего не получилось.

– Правильно! Пусть знают наших ЗИЛовских! – закричал отец.

Екатерина Петровна аккуратно положила руку на плечо мужа.

– Миша, ты-то чего разошёлся. Как будто сам играл.

– Я им вон какого кадра подготовил! Считай, причастен к победе!

Екатерина Петровна умилялась, но в то же время с тревогой смотрела на своего Илюшу. Отец перешёл к рассказам.

– Вот ты знаешь, как будет «Торпедо» по-французски, а? Не знаешь! Ля тарпедю, во как!

– If faut parler la torpille, – машинально поправила Екатерина Петровна, но отец не обратил на это никакого внимания.

– Мы, когда с союзниками стояли, они эти торпедю очень хорошо пуляли. А знаешь кто придумал название «Торпедо»?

– Неужели ты? – наигранно удивился Илья.

– Дерзишь, но ладно, сегодня можно, праздник у тебя. Придумал Яков Фёдорович Мельников. А почему так клуб назвали знаешь? Не знаешь…

После застолья, Илья вместе с мамой, принялись убирать со стола. Отец вышел покурить на улицу и поискать первую «жертву» для своих рассказов. Екатерина Ивановна, подошла к сыну, обняла его сзади и положила голову ему на плечо. Они были очень похожи, оба высокие, кареглазые, с жгучими чёрными волосами и тонкими чертами лица.

– Илюша, я так за тебя рада, – прошептала мама, – и я очень переживаю за тебя.

Он обернулся и с улыбкой посмотрел на неё.

– Ты, о чём, мам? Ты боишься, что меня травмируют?

– Это конечно, тоже – грустно заметила она. – Я боюсь, что ты у меня такой ещё наивный, и не готов ко всему этому. Боюсь, что эти твои товарищи, будут плохо влиять на тебя.

Он взял её за руки и внимательно посмотрел в глаза.

– Ты чего, мам? Ты знаешь какие они? Да, это лучшие люди Москвы!

– Да в том и дело, знаю я, что про них говорит вся Москва, и про их гулянки! Будь осторожней, не вяжись с ними! Запомни, не лезь на рожон, будь проще, мало ли что скажут. Люди разные бывают. Злых и завистливых много, такого наговорят – не отмоешься!

Илья обнял маму и погладил по голове.

– Всё будет хорошо. Как может быть иначе?

Екатерина Петровна только грустно улыбнулась и сжала руки сына в своих горячих ладонях.

– Ой как может сынок… ой как может.

Проснувшись рано утром, Илья первым делом выглянул в окно. Погода была отвратительная – шёл мелкий, косой дождь, подгоняемый сильным ветром. Город утопал в лужах, собаки прятались по конурам и сараям, а прохожие месили грязь, стараясь передвигаться прыжками, внимательно выбирая место приземления.

Оглядев всю эту картину, Илья улыбался, ничего не могло испортить его настроение, ведь скоро на тренировку! Он уже несколько недель тренировался с основной командой, и не было в Союзе человека счастливее его. Даже футболисты поначалу прозвали Илью «Улыбка», потому что она не сходила у него с лица. Ему нравилось всё – тренировки, тренер и, конечно же, его новые партнёры по команде. Он просто смотрел им в рот, внимал каждому слову. Словно античные боги, сошедшие со страниц книг, они вызывали в Илье благоговейный трепет. Он ловил каждое их движение, каждый пас, каждую фразу на поле. Больше всего Илья любил время после тренировок, когда усталые игроки в раздевалке начинали травить свои истории. Темы зависели от рассказчика: истории о похождениях любимца женщин Валерия Воронина; байки про Эдуарда Стрель-цова; горячие, южные смешные рассказы от Посуэло. Каждый день были новые истории, команда была большой семьёй, они играли и отдыхали вместе. Недавно они даже позвали его с собой после игры домой к Валентину Иванову, где всегда собирались после игры, чтобы расслабиться и разобрать матч. Илья, конечно, поблагодарил, но отказался, сослав-шись, что его ждут родители. Валентин Козьмич был очень интересным человеком, он мог быть очень жёстким, «напихать» прямо на тренировке, если решил, что ты не доработал, наорать на поле, неделю с тобой не разговаривать, или при всех пропесочить. Но после игры все собирались у него, так было заведено, как правило. Он был настоящим капитаном команды! Особенно Илью поразило, когда он на базе после обеда врубил «голос Америки» и прямо с тарелкой, начал абсолютно расслабленно вытанцовывать, и пока не натанцевался, запрещённую музыку не выключил.

***

Оглянувшись на часы, висевшие на стене напротив окна, Илья понял, что ещё рано и решил немного почитать, благо книг в доме было много. Екатерина Ивановна работала библиотекарем и с детства привила сыну любовь к чтению. При любой возможности она доставала новые книги. «Илюшенька умный мальчик, пусть больше читает, может про мячик свой забудет», – надеялась мама. Тайным мыслям и мечтам её не суждено было сбыться. Хотя бы по дворам не шлялся с уличными "котами" не якшался, был занят делом и душа за сына не болела. Титанические старания матери не пропали даром, читать Илья полюбил, школу закончил неплохо и даже втайне от всех (как же, от всех!) одно время пописывал стихи.

Подойдя к массивному, книжному шкафу, занимавшему всю стенку, полностью забитому книгами, Илья на секунду задумался, хотя выбор был очевиден. Вариантов было море, но он взял потрёпанный, бережно проклеенный по корешку самиздатовский сборник. Его, можно было назвать «жемчужиной» коллекции. Произведение Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». Книгу нельзя было купить, её можно было только достать. Совсем недавно мама подарила ему на восемнадцатилетние. Он уже прочитал ее от корки до корки, и теперь перечитывал заново. Написанный ещё в 1940-м году, роман дошёл до советских читателей только в 60-е годы в самиздатовском варианте, перепечатанном на машинке и сразу, каким-то невероятным образом, распространился по всей стране тайно. Его невозможно было достать, только через проверенных знакомых. Скрытый от советских граждан роман, более четверти века ждал своего часа. Дождавшись, он ввёл атеистическое государство в состояние мании и помешательства. Каждый читающий житель столицы старался приобрести роман. Перепечатанные версии книги, либо продавались по 80 рублей, по большому счастью давались на день, и тогда людям приходилось брать отгул или больничный, чтобы успеть прочитать бестселлер – бывали и такие случаи. Вот какое богатство досталось Илье от мамы!15

Зачитавшись, Илья совсем забыл о времени, поэтому из дома он выбежал, не позавтракав. Лёшка ждал его у метро, нахохленный, как воробей и очень недовольный.

– Ты чего так долго? Я окоченел тебя тут ждать. Ветрище, дождик…

– Извини, зачитался!  Развёл руками Илья.

– Ага, зачитался он, профессор, – продолжил бубнить Лёшка.

Они комично смотрелись вместе – один высокий и стройный, другой маленький и коренастый. Из-за этого, и ещё потому что они всё время ходили вместе, в команде их называли Тарапунькой и Штепселем16, в честь комического дуэта, много лет выступающего на советской эстраде.

Всю дорогу, пока добирались до стадиона и даже в раздевалке, Илья рассказывал другу о чём книга, попутно доказывая, что это литературный шедевр.

– Всё равно галиматья! – не сдавался Лёха, – черти какие-то, коты, бегемоты. Тьфу! Единственное, девок много голых говоришь? А картинки есть?

– Дурак, – засмеялся Илья, – ничего ты в литературе не понимаешь.

Недалеко от них, в углу поправлял свою и без того идеальную причёску, первый красавец советского футбола Валерий Воронин. Он долго выравнивал перед зеркалом свой идеальный пробор. Завязывал стильный узкий галстук и пиджак от Пьера Кардена17. Говорили, что из-за него на отечественные стадионы начали ходить женщины. Высокий, стройный брюнет, с обворожительной улыбкой и волевым подбородком с ямочкой. Его все называли советским Аленом Делоном18, причём поговаривали, что наш лучше, т.к. ноги красивее. Валерий, посмотрел на Илью через зеркало, и спросил.

– Читал «Мастер и Маргарита»?

Немного опешивший Илья, с трудом выдавил.

– Ну, да.

– И как тебе?

– Я в восторге, перечитываю снова!

– Да? И всё понял?

– Не уверен, – смущённо потупился Илья, – многих страниц нет, думаю что-то потерялось.

– В самиздате? – удивился Воронин. – А-а-а, ты книгу-то не читал. Вот эту ерунду, которой только задницу вытирать ты прочёл? Я тогда вообще удивляюсь, что ты в ней что-то понял.

– А почему?

–У нас в Союзе чуть ли не половину книги сократили. Так говорят. Я за границей купил. Там без цензуры, полностью весь роман.

– Здорово! – восхитился Илья.

Воронин наконец удовлетворившись внешним видом, отвернулся от зеркала и подошёл к ребятам.

– Я тебе завтра её принесу.

– Правда? – удивился, и одновременно обрадовался Илья. – Я за ночь её прочитаю

– Это подарок.

– Я не могу…

– Не переживай, у меня три, – улыбнулся Воронин. – А ты, рыжий, начинай читать. Хватит картинки разглядывать.

Это Воронин добавил, уже не глядя на ребят, подойдя к своей красивой, импортной спортивной сумке «Адидас» и убирая туда фирменные бутсы.

***

Так началась дружба, между лучшим полузащитником страны и молодым перспективным игроком. Воронин был неординарной личностью. Красивый за пределами поля, он был также хорош и на нём. Его игра приковывала взгляды. По своей знаменитости за рубежом он уступал, наверное, только Льву Яшину. Валерий Воронин постоянно попадал в международные рейтинги лучших игроков, и по заслугам, считался «лицом» Советского футбола за границей. Высоко поднятая голова, умение отдать точный пас через все поле своим нападающим – были его визитной карточкой. Он был разноплановым игроком, умел сыграть на любой позиции. Так и в жизни, начитанный и умный, он мог поддержать любой разговор, в любой компании. С ним дружила и искала его общества культурная богема. Его любили чиновники и партийное руководство. Его обожал простой болельщик. Валерий Воронин умел нравиться всем, а самое главное, он умел дружить.

Для молодого парня Воронин был олицетворением того героя, которого он представлял себе в книгах, или видел в кино. Пожалуй, он был больше похож на кинозвезду, чем на футболиста. Аристократичный, одетый по заграничной моде, он поражал Илью своей нестандартностью. Какой-то сказочностью, что ли? Харизматичностью он уступал, наверное, только первому космонавту Юрию Гагарину. Илья жадно слушал его рассказы и внимал каждому его слову. Иногда, казалось, что его всегда снимает камера, или он дает интервью – так он вжился в роль и вел себя в повседневной жизни. Публичная жизнь, узнаваемость, разговоры на камеру, ненавидимые нашими спортсменами, доставляли ему удовольствие, он даже сам искал и хотел этого. После матчей он не пытался убежать от поклонников, а сам активно с ними общался. Валерий Воронин просто был другим, не похожим ни на кого, и это без конца удивляло Илью. Наступившие в жизни перемены манили и будоражили молодого парня. Ещё вчера он сидел в школе за партой, а сегодня занимается любимым делом, в окружении легендарных и интереснейших людей. Впереди маячили невообразимые перспективы, а сейчас, он ощущал лишь – полное счастье!

***

Домой Илья возвращался поздно, пропадал на стадионе или гуляли с Лёшкой. Они были не разлей вода, всё время вместе, подружились ещё в детстве, так и шли по жизни, плечом к плечу. Вместе играли в футбол, вместе попали во взрослую команду, вместе гуляли с девчонками. Попав в основной состав «Торпедо», ребята не забывали главного, что футбол – это игра, которая должна приносить людям радость, от которой болельщики и игроки получают удовольствие. Потому они, как бывало в детстве, в свободное время играли во дворе – как это было до них, и как будет после.

Поле было самодельным, собственноручно покошенным, с деревянными воротами. С одной стороны стояла полуразрушенная церковь без купола и креста, с другой, самодельные трибуны, на которые приходили зрители разных возрастов, от мала до велика. За церковью тянулись поля, бараки, далее пятиэтажки, а дальше, за оврагом виднелись сталинские высотки. Правила игры были простые – ни судей, ни офсайдов, ни номеров на спине – одетые играют против по пояс раздетых.

– Илюха, беса тебе под ребро! Навешивай!!! − Василий бежал по диагонали от правой бровки к центру вратарской. Илья, начавший путь от своих ворот по позиции левого защитника, обвёл уже троих малышей, и не хотел останавливаться. В районе центрального круга он прокинул в "очко" Лёху и двигался дальше. Именно в этот момент и кричал Василий. Дальше Илья решил улучшить позицию, и, видимо просчитался, тут его накрыло уже почти полкоманды. Когда сохранить мяч уже не было никакой надежды, он наконец-то навесил. Мяч перелетел всех защитников, и Василий высоко выпрыгнул, прижимая рубаху к груди, чтобы массивный крест не разбил лицо, вколотил мяч головой. Матч был окончен.

«Господи, прости меня грешного», – шептал себе под нос Василий.

– Так нечестно, вас на троих было больше, – недовольно бубнил Лёха, вставая в позу. Играли на "жопу", так называется игра, в конце которой проигравшая команда в полном составе встаёт в ворота, поворачивается спиной к противнику, а победители все по очереди пробивают с линии вратарской по этой самой пятой точке мячом.

– Ты что, несёшь? Сам считал? – Илья смеялся, устанавливая мяч на точку.

– За вас ещё Отец, Сын и Святой Дух играли, – наконец довёл свою мысль до конца Лёха и рассмеялся, правда, ненадолго.

Не дождавшись пока ударит Илья, Василий с двух шагов послал мяч точно в Лёху, причём не успевший как следует прижать ноги Лёха, получил мяч под колени, он больно ожёг его ляжки, пролетая в ворота, а это означало, что удар перебивается. Лёха упал на колени «Сука ты, отец Вася!». Василий разбегался уже во второй раз, и теперь со всей силы попал, только что поднявшемуся Лёхе точно в цель.

– Я же говорил тебе, Алексей, я отец Иоанн.

– Отец Иоанн, – потирая ушибленный зад, гундел Лёха. − Тоже мне отец, борода ещё не выросла, зато Иоанн! Конечно, лучше, чем Васька Чуркин. Отец! Иоа-а-анн!

Молодой священник не обижался, сняв сырую футболку, он поцеловал крест, который придерживал всю игру, и начал споро натягивать рясу.

– Да, кстати, – спохватился Илья, – я тоже всегда хотел у тебя спросить, почему Иоанн? Почему нельзя было быть отцом Василием? Тебя здесь все знают, глядишь, смеяться меньше бы стали?

Словно в подтверждение его слов, зрители, сидевшие на холме, и на развалинах церкви, продолжали соревноваться в остроумии.

– Рыжий?! Какого получить под сраку от пережитка царского режима?

– Он бы ему и в рясе попал!

– Говорят, же у них «подставь другую щеку», а получилось, молодой Войцех подставил другую булку! Какие ощущения Ленчик? Растеклась благодать по телу? Чё молчишь рыжий?

– Ощущения? Ну как у тебя, после получки. Получил, а дальше ничего не помню. Хоть в штаны навали, не было такого, и всё! – сорвался Лёха, и предусмотрительно пулей рванул через обрыв, к бараку.

Отец Иоанн, в миру и в привычной всем жизни, Васька Чуркин, очень смеялся, его в принципе забавляло это соревнование в остроумии.

– Понимаешь, мы не просто так выбираем себе имя. Ну, захотел я и стал бы Сигизмундом! Или Василиском! Нет. Имя мне дано в честь святого Иоанна Крестителя.

Илья, наконец, решился спросить, то, что по негласному закону не принято было говорить в слух.

– Вась, извини заранее, но… зачем это тебе нужно? – Дальше он заговорил быстрее, как бы извиняясь за свои слова. – Это же куча проблем, не для тебя даже, а для родственников. Почему не на завод, или в институт?

 Отец Иоанн продолжал улыбаться, он прекрасно понимал, что хочет спросить Илья.

– Почему я не хочу работать, а живу за счёт необразованного народа?

Илья потупился и начал было что-то мычать, но Василий его прервал.

– Пойми Илья, ты умный парень, не надо никогда слушать всё, что тебе говорят вокруг. Достаточно верить, но вера должна быть тверда. Тогда никто не сможет тебе ничего сделать.

– Но ведь они смеются? – осмелел Илья и обвёл рукой зрителей.

– Пусть смеются, – продолжал улыбаться Василий, – будь они уверены в своей правде, не обращали бы внимания на остальных. Вера должна быть в сердце, не бывает настоящей веры без милосердия и любви к ближнему. Мы не иждивенцы, паразитирующие на рабочем классе, а помогаем обездоленным, страждущим, даём приют тем, кто нуждается в Боге. Смеются говоришь, да они почти все крещённые, только друг перед дружкой так себя ведут.

Пока Василий облачался в рясу и менял спортивные трусы и бутсы на атрибуты священнослужителя, на высоком холме показался здоровенный поп с длинной седой бородой и волосами почти до плеч, с огромным сизым носом. Облик его напоминал карикатуры на священников в советском журнале «Крокодил». Поп обвёл взглядом всё происходящее, и зычным, поставленным голом позвал Василия.

– Отец Иоанн! Будя уже мальчишествовать. Ступай скорее до церкви, делов невпроворот!

Илья скептически заулыбался и не удержался от язвительного замечания.

– Да Васек, всё у вас там по зову сердца. Поэтому такие измождённые.

Первый раз Василий посерьёзнел и строго посмотрел на Илью.

– Не повторяй всякий бред за идиотами. Отец Лука – это золотой фонд Русской православной церкви. На таких людях держится наша религия, да и наша страна в целом.

Тут уже Илья не мог терпеть, нашли ещё героя стахановца!

– Да? У нас тут, оказывается, в каждом дворе по целой куче героев! То рыбу забивают, то просто, наверное, священный праздник отмечают. Кадилом только не машут. Герои на заводе пашут и стареют, не отходя от мартеновских печей, а отец Лука твой, простой пьяница. Он по воскресениям после ваших служб, вот там, за бараками с урками "ханку" хлещет. Что это за проводник Бога, который ошивается со всяким сбродом, и напивается, возможно, на деньги своих прихожан?

Василий, грустно покачал головой, но собрав волю в кулак, перестал злиться и смиренно стал объяснять своему молодому другу, элементарные для себя вещи.

– Илюх, не суди, да не судим будешь. Я мог бы тебе рассказать много притч про свой и чужой крест, о вере и неверии, но ты ещё не поймёшь ничего. Рано. Да и смысла я не вижу переубеждать кого-то, моя миссия – помогать ищущим, а не агитировать заблудших. Ты пойми, мы не ходим по воде, и не можем двумя хлебами накормить голодных. Мы абсолютно такие же люди. Я вырос в соседнем бараке, играл в футбол, курил за школой. Разница между нами только в вере, у меня она есть, а у тебя нет. Отец Лука настоящий человек веры, я им восхищаюсь. Чтобы ни происходило в его жизни, он не сломался. Он воевал, дошёл до Смоленска, был ранен, попал в окружение, но в плен не сдался, с боем прорвался к своим. Их из отряда осталось четверо. А вернувшись домой, узнал, что немцы убили дочь, жена выжила, а дочь нет. Полицай, желая насолить попу, записал дочь в комсомолки, так её в первых рядах фашисты и повесили. А потом были лагеря, Норильск, Воркута и Магадан. Там он пальцы на руке и отморозил. Ушёл из дома защищать Родину в сорок первом, а вернулся только в пятьдесят третьем по амнистии, после смерти Сталина. Вернулся и снова начал служить. Как говорят, жена уговаривала его бросить всё, в ногах валялась, Христом Богом молила.... Да, суров отец Лука, мрачен и нелюдим, но каждый день он надевает облачение, отпевает, крестит, венчает. И не ради денег он служит Богу, как несут здесь. Живёт он очень скромно, приход у него небогатый, не ищет он хлебного места, а делает все по зову сердца, потому, что истинно верует. Поэтому с кем он пьёт, мне абсолютно безразлично. Для него они не урки, а друзья, которым он еще может доверять, с которыми есть о чём помолчать, спеть и поплакать. Это люди, которые не предадут, не обманут и всегда поймут. Таких людей немного в жизни бывает, и не надо их своим мерилом мерить и осуждать. Они побольше тебя, сопляка, всякого повидали.

Илья не то, чтобы не любил Василия-Иоанна, нет, они хорошо ладили, но… Его не по возрасту нарочитая серьёзность, или, как все считали, занудность, выводила иногда из себя. Был момент, который запомнился Илье навсегда. Это было летом 1958 года, стояла жуткая жара, горели леса и поля, все изнывали от засухи, горели торфяники, город утопал и задыхался в дыму. Старожилы поговаривали, что не помнили такого сухого лета, Москву будто за грехи обходили стороной тучи. Всё ждали дождя или голодной зимы.

Церковные умники, словно средневековые монахи, решили взять все в свои руки и пройти по Москве крестным ходом, чтобы очистить землю от греховных дел, сотворенных советскими гражданами. Ещё не такой толстый отец Лука решил пройти крестным ходом с иконой святителя Николая Чудотворца – он с паствой обошел деревни, прилегающие к ним поля, прошел несколько раз вокруг старинной церкви, в которой власти устроили склад сельхозпродукции, и где обычно прятались мальчишки, чтобы покурить. Илья тоже учился курить именно в той церкви, разглядывая сохранившиеся фрески на потолке, и кое-где заметные образы святых на стенах, с подрисованными усами и матерными словами. Посмотреть на это действо вышла поглазеть вся округа – жители бараков, старухи из ближайших деревень, даже ответственные партийные работники. Далее, как в театре, каждый занял свои места. Местные расположились на возвышенности, чтобы посмотреть представление, как старые прихожанки храма шли за попом, крестясь и причитая. А отец Лука обходил округу, опрыскивая святой водой невидимого врага, не обращая внимания на окружающих. Коммунисты стояли наготове с карандашами, чтобы записать каждого, кто готов был поддаться религиозной заразе. Все были заняты своим делом, только �