Fide Sanctus 2

ГЛАВА 19. «Казалось, что может; хотелось, чтоб смогла»

Хранитель

Грустно улыбнувшись, я посмотрел на бирюзовую точку у себя в руке, ласково подышал на неё, пролистнул несколько страниц Хроник и остановился на светло-зелёной.

– Готовимся встречать весну. В этом году она будет ранней.

– Ты уже подписал договор? – спросил Вокзал, разглядывая бирюзовую точку на моей ладони.

– Подписал, – спокойно ответил я. – Вступает в силу завтра. Просмотрев ближайшее будущее, меня как всегда не обнадёжили. Риск неуспеха опять высок – и я опять решил рискнуть.

Вокзал вздохнул так горько, а погладил моё плечо так заботливо, будто это я был его малой частью, а не он – моей. С момента подписания этого договора меня здесь жалели и пестовали решительно все.

Свят

13 февраля, суббота

– Что такое любовь? – спросила первокурсница, смешно сморщив нос. – Поучаствуете?

Стенд возле неё был усеян определениями любви; остальные «участники» на слова не скупились. Я рассеянно сбросил с головы снег. На волосах вырос целый сугроб, пока я шёл с дальней парковки.

– Мы словами не можем, – поспешно сказал Судья. – Само слово еле отыскали.

Знаю, кто может словами. Но она хлопнула дверцей машины и ушла в соседний корпус.

Всё-таки именно сегодня вручить ей сборник Рождественского, который я взял в библиотеке в январе, – потрясающая идея. Знаком показав первокурснице, что я пас, я обогнул стенд и пошёл в глубь здания. Жизнеспособности улыбки сегодня не мешали даже толчки чужих рюкзаков.

… – Я не могу выбрать что-то одно и не уверена, что надо выбирать, – говорила Уланова утром, сидя на табуретке с ногами. – Мне вот русский и английский одинаково нравятся. И так же одинаково нравятся язык слов и язык линий. Если бы я умела только рисовать или только говорить, я бы ощущала, что целую тонну не высказала. Ничто не сравнится с моментом, когда понимаешь, какой линии не хватает рисунку, – и ничто не сравнится с моментом, когда находишь самое точное слово для мысли.

В медовой бочке этого февраля была лишь одна капля дёгтя. Почему же она, мастерица словесности, никак не пробовала подобрать «самые точные» слова для своих чувств: особенно в дни, когда всё вокруг заражено розовым флёром признаний? Впрочем, банальные тоже подошли бы. «Я люблю тебя, Свят» прозвучит более чем роскошно. Нет: она пока хранила признание при себе. Как бы рьяно я ей любовь ни показывал; как бы ни старался эти слова призвать.

–Жарко, – перед сном бурчала она, пытаясь удобнее улечься в кольце моих рук. – Ну отодвинься! У тебя так батареи жарят, не то что в общаге.

– Точно, при первой же возможности пойдём ночевать в общагу, – сонно бормотал я. – Там тебе некуда будет отодвигаться на полуторке. Ну потерпи. Не буянь, любительница личного пространства.

Ещё чего придумала – отодвигаться. Не так уж тесно вообще-то.

Сдвинув рукав, я бросил взгляд на часы, которые Рома подарил мне на медиум. Лекцию «о продуктивном использовании времени», что шла в довесок к подарку, я тут же забыл, а вот часы мне понравились. До того шикарным был их вид и классной – гравировка «Е.С.» на обороте.

Поднявшись на третий, я свернул в нужный коридор, и меня нагнал Олег. Я кивнул и протянул ему ладонь, но он её не пожал – а преградил мне путь, криво ухмыльнулся и бросил:

– А чего молчишь? Ждёшь двадцать третьего февраля, чтобы подарить Артурио новость о победе?

В его взгляде был сухой, неприязненный вызов.

– Доброе утро, страна, – встрял Судья. – Такие новости путешествуют быстро. Этот общажный кретин знает тысячу кретинов и из своей, и из её общаги.

– Чёрт! – пробормотал Адвокат, кусая губу. – Стоило лучше скрываться!

Ладони зачесались; по нервам пробежал холодок. Делать непонимающий вид было уже глупо.

– Восьмого марта жду, – с иронией ответил я. – А тебе-то что? Я мало раз повторил, что тебя это не касается? Наводи порядки у себя в черновиках, отец небесный.

Олег искривил губы – так снисходительно, будто перед ним подтвердилось то, что он с рождения знал, – и молча зашагал к кабинету. Я хмуро пошёл следом. Улыбчивое настроение выветрилось мгновенно: как сухое вино на морозе.

За окном аудитории шёл крупный снег. Кивнув Артуру в духе «спасибо, что занял», Олег сел с ним и что-то сказал ему в ухо. Отвернувшись, я сел как можно дальше, вытащил телефон и напечатал: «После пары жду в машине, моя маленькая». Если бы я ещё в холле не решил написать это, я бы отправил галиматью, которую оставил на доске чужой препод. Лишь бы сейчас отправить ей хоть что-то – и поставить в конце любой галиматьи слово «моя».

Чёрт; я собирался не браться за слияние компаний хотя бы месяц: до того тяжеловесным был этот ход. Я ещё не продумал ни тезиса, а шланг уже вынюхал правду. С одной стороны, мне жутко хотелось поскорей представить им её как свою девушку: они знатно утрутся тем, что я железобетонно победил. А с другой стороны, прежде надо подстелить солому: избавить себя от риска разоблачения.

И конечно, общаться с ней при них нужно будет иначе: спокойно и даже прохладно. Скрывать, что влюбился сам. Пусть верят в победу и видят, что ей нужнее; что я просто «позволяю себя любить».

Грянул звонок, и в кабинет влетел препод – до того расторопный и лучистый, будто получил от первокурсниц сотню валентинок. Вытащив конспект, я уставился на строчку «Основы деятельности нотариата», и меня осенило. Нужно купить лояльность Варламова;купить его молчание! С ним всегда о чём угодно можно было договориться при помощи купюр!

– Но ни в коем случае не в издевательско-снисходительной форме, – вкрадчиво сказал Прокурор. – А то озлобишь. Сделай вид, что это нужно тебе. Мол, да, победа одержана, но ты остаёшься с ней, потому что это «легко, удобно, приятно – да и деваха небанальная». Но «правду ей знать незачем» – и потому ты взамен на молчание прощаешь долг. К тому же если речь будет идти об отпущенном долге, он точно не станет требовать доказательств признания.

И это будет очень кстати: потому что сраных доказательств не было. Это саднило в животе, как недозревший прыщ. Почему она не признаётся? Всё-таки признаться первому?

Но будет ли её признание «в ответ» считаться настоящим?

– А если она вообще не признается? – испуганно сказал Адвокат. – Если «в ответ» грянет тишина?

Я сдвинул брови, рассматривая пуговицы на старомодном жилете препода. А ведь тогда наступит новая эра паранойи на тему того, насколько сильны и искренни её чувства. Я ещё не реабилитировался после эры старой – и к новой такой эре нихрена не был готов. Нет, пожалуй, архивы Валентина пока перебьются без моих взносов. С самого начала, чёрт. У неё с самого начала было ещё одно имя.

Я говорил «моя Вера», а имел в виду «моя уязвимость».

Покосившись вправо, я уставился на Олега, и внутри заворчала тревога. И не думая открывать конспект, он украдкой читал под партой книгу Ялома «Мамочка и смысл жизни».

–Точно такой экземпляр лежит на подоконнике твоей кухни, – угрюмо сказал Судья.

Именно «Мамочку» сейчас читала и Уланова. Вот оно как. Была ещё одна причина не вводить её в эту сраную компанию. Они с Петренко по-прежнему брали в библиотеке одинаковые книги.

– Ты параноик, – сварливо припечатал Прокурор. – Он сегодня даже имени её не назвал.

Он называл его постоянно. Просто не всегда буквами и вслух.

Вера

– Тринадцатое февраля – и сегодня мы наряду с лекцией заполним ватман сочными дефинициями! – воскликнула преподавательница риторики, бренча яркими браслетами. – Он станет похож на многогранный сосуд со смыслами: ибо каждый носит в себе своё понимание того, что такое любовь!

Группа обменялась взглядами, в которых было больше надежд на скорый звонок, чем решимости отыскать «своё понимание». Хмыкнув, я перевела взгляд на ватман, перекочевавший к нам с соседнего ряда. Заголовком была крупная надпись «Love is…» В остальном лист пустовал: одногруппники дебютировать с определениями не спешили.

– Что будем писать, взорвалась бы у неё в сраке любовь к изобразительной самодеятельности? – В кошачьих глазах Майи плясали бесенята со злободневных открыточек.

– Давай я что-то нарисую, а ты напишешь, – предложила я, перебирая в голове варианты вензелей.

Пожалуй, нарисованное сердце будет обвито мятным плющом.

– Вот уж нет, – отказалась Ковалевская. – Я максимум под диктовку напишу – зато божественной дланью. Давай. Ты же столько знаешь из Шекспира. «Любовь не разберёт, чем пахнет роза»…

– Это Хайям.

Во взгляде Майи читалось: «Вот, ты и Хайяма знаешь». Подавив смех, я посмотрела в окно, за которым падал снег, похожий на сладкую вату. Будто осмелев перед финишной чертой, зима покрыла город густой пеленой, сквозь которую лишь изредка проглядывало солнце – словно чтобы жители не забывали: скоро придётся скинуть коконы и подставить весне заспанные лица. Итак, «Love is…»?

– Это когда уступаешь, даже если неудобно спать в обнимку? – предположила Верность Ему.

Новое имя шло былой «Верности Другим» не в пример лучше.

Верность Себе покачала головой и хмуро добавила:

– Это когда послушно валишь сквозь снегопад аж с дальней парковки?

Свят даже в такую погоду поставил машину как можно дальше от универа. Он и правда думал, что аргумент «там больше места» звучит убедительно? Это заботливое желание подарить Ауди «место» больше походило на желание другое: особенно с учётом того, что он всегда находил условно достоверный, но глуповатый предлог выйти из машины на пару минут позже меня.

Почему он не хочет, чтобы нас видели вместе? Зачем это утаивание?

Мы расстались с прежними людьми; причины что-то скрывать пропали. Я, к примеру, не только не хотела утаивать его – я и вовсе хотела кричать о нас так громко, чтобы дребезжали лунные кратеры.

Телефон на парте завибрировал; вынырнув из мыслей, я схватила его. Это опять было смс – и опять от «Санктуса». «А чего ты на сообщение не отвечаешь? О том, что я буду ждать в машине. Ничего, что молчать минимум невежливо, как бы?» Я моргнула и уставилась в экран; улыбка с лица исчезла. Мне казалось, или он прицепился к ерунде? «Ничего, что в сообщении не было вопроса, как бы?» – с досадой набрала я. – «Ты просто сообщил, и я тебя поняла».

– Чего наезжает? – поддакнула Верность Себе. – Ты на паре и, может, вообще ещё не прочла!

– Эгоистка! – рявкнула Верность Ему. – Он прав: это невежливо и неуважительно! Чем он заслужил неуважение?! Вы упрямые, заносчивые, конфликтные ослицы!

Это было первое серьёзное разногласие между Верностями, и что-то на окраине души испуганно похолодело. Отправив строптивый ответ, я тут же пожалела о нём. Может, стоило написать что-то более милое – и правда извиниться за молчание? Чего я не хотела, так это зря задевать его. Ещё свежа была смущённая мысль, как горячо и беспроблемно он простил меня за тот предательский отъезд к Шавелю.

Экран замигал, и я торопливо открыла новое смс. «Моим сообщениям скучно парировать? Это заявление ниже пояса. Плохо справляюсь с ролью спутника. Горю по всем кратерам».

А теперь это звучало так, будто «это заявление» – моё. Какая муха его укусила?

Кто-то на паре взбесил – а он сюда это льёт? Писал бы там на доске своё бесиво.

Я даже видела мимику и жесты, с которыми он говорил бы это вживую. Кривая усмешка, прищуренный взгляд; брови сдвинуты, пальцы постукивают по рулю. Его глаза вроде и горели бы расслабленным ребячеством, но на самом их дне было бы довольно прохладно.

«Я уже сказала, почему не ответила. Дело не в “скучно”»,–отправила я, отмахнувшись от обвинений Верности Ему. Ответ пришёл тут же: «Ладно. Не надо ничего объяснять. Забей».

Верность Себе зашлась возмущением, и я с досадой набрала: «Зачем ты сначала запросил объяснения, а потом показал, что они не нужны, и великодушно простил? И за что вообще простил-то?» Но поколебавшись, удалила смс, не отправив его. На носу День влюблённых: незачем ссориться. Нужно выкинуть из головы. Он просто обиделся на мелочь – как иногда делаем все мы.

«Быстрее бы домой, да, малыш? И неважно, куда. Везде дом, где мы рядом», – пришло ещё одно смс. Он снова был безупречно ласковым. Но теперь меня это почему-то нервировало.

– Ну у тебя и характер! – ужаснулась Верность Ему. – Кто тебя выдержит?..

Отложив телефон, я хмуро посмотрела на ватман о любви и перевела взгляд на мохнатый снег.

– …и есть сила риторики, – окрылённо болтала преподаватель. – Владеющий словом владеет миром! Если вы умеете подбирать слова, вы наладите связь с каждым сердцем, направите любой ум!

Я мельком взглянула на её длинные ногти и сдвинула брови. Ещё одна владыка мира.

– А это не иллюзия всевластия? – громко встряла я. – В любом взаимодействии участвуют двое. Человек может не услышать даже виртуозно подобранные слова. Ты можешь вообще всё делать и говорить идеально – но ничего не выйдет: просто потому, что от тебя всегда зависит только половина.

Олег

5 марта, пятница

– …звёзды не будут благосклонны. Успехов Водолеям добиться не удастся. Ты слушаешь?!

На фоне в трубке шуршала любимая газета матери.

– Да, – машинально ответил я. – Успеха не видать. Всё понял.

– Необдуманные поступки и слова могут обернуться неприятностями! – радостно добавила она.

– Слушай. Пророчеств пока хватит. Я не очень соображаю: сегодня слишком рано встал.

Я искал ручку на столе, заваленном черновиками, и старался делать это тихо: в комнате спал сосед. Глеб работал барменом в круглосуточной кофейне три ночи в неделю. Иногда после работы он ходил на пары, а иногда предпочитал лечь и спать. Но я всё равно не понимал, как он выдерживает такой ритм жизни. Я сам подрабатывал только грузчиком и носильщиком. Нерегулярно, неофициально, только по крайней необходимости и далеко не от всей души.

– На восьмое марта чтоб приехал домой! – заорала мать. – Как псина подзаборная вечно шляешься где-то! Никуда твои «дела» не денутся! Уже пятое, а ты билеты ещё не брал?! Завтра их уже не будет!

«Домой», говорит. Аншлага пересмотрела; учится шутить.

– Кто тебе виноват, что ты рано встал? Чего орёшь? На свой день рождения не приехал и на мой праздник не явишься? Ну да, зачем я уже нужна теперь! Нужна была, когда кормила, одевала, портфель помогала собирать! Конечно – я же не могла отказаться от тебя ещё до рождения, как твой отец! Не отказалась и потом! А теперь что, когда всю свою жизнь тебе посвятила?! Буду сидеть одна!

На вершине небоскрёба сыновнего долга.

Решительно убрав телефон от уха, я потёр динамик о шершавое плечо толстовки.

– ОЛЕГ, ПЛОХО СЛЫШНО! Пропадаешь!

– Захожу в лифт! – Набрав воздуха, я энергично зашелестел: – ЖЖЖ… ШШШ…

– Всё, пока, не слышу! Фырчит что-то невозможно! – крикнула мать и отключилась.

Лучше пошелестеть, чем снова извиняться за то, что тебя обосрали.

– Кто ей поможет, если не ты? – смущённо пробормотал Внутренний Спасатель. – Ты ей обязан. Она дала тебе жизнь, и ты должен делать, как она хочет.

– Ещё чего! – отрезал Внутренний Агрессор, сверкнув кошачьими глазами. – Дать тебе жизнь решила она сама! Ты ей не отец и не муж! Почему ограждать её от любой грусти и трудности всегда должен ты? Она ещё не старая и не беспомощная. Просто не хочет сама искать себе занятия, а грубо требует, чтобы её развлекал взрослый сын, – и страшно винил себя, если не развлекает!

Пожалуй, все удачные строки, что когда-то осели на листах, были заслугой именно Агрессора.

Внутренняя Жертва обиженно плакала, и Спасатель смотрел на неё с бесноватым огнём в глазах. Этому утру не хватало только драки на Корабле, что застрял во Внутреннем Бермудском Треугольнике.

Взяв «Искусство любить»1, которую решил перечитать после Ялома, я хмуро затолкал её в рюкзак. За спиной открылась дверь, и по комнате полетел сквозняк.

– Дядь, слушай! – пробасил третий сосед.

– Чего ты орёшь?! – шёпотом рявкнул я, покрутив пальцем у виска. – Глеб спит!

– После ночных смен его из пушки не разбудишь, – равнодушно ответил Илья.

– Это не значит, что нужно запойно орать у него над головой. Что хотел?

– У тебя не будет на пару дней тридцать…

Какой тупой вопрос я задал. Сегодня же пятница. Что он может хотеть?

Я нехотя обернулся. Илья стоял у встроенного шкафчика, сложив на груди руки в татуировках; в его взгляде горели нетерпение и злость. Он слишком любил налаживать дела при помощи чужих денег.

– А чего у своего дилера не попросишь отсыпать в залог? – Я отвернулся и застегнул рюкзак.

– Рустамыч по предоплате, – оскорбился Илья. – Это крутая инвестиция. Дай хотя бы пятнадц…

– Нет у меня, сказал!

Этим «не благословлённым звёздами» утром не хватало услышать только про «Рустамыча».

– Пусть бы скуривал и продавал всё там! – Агрессор ударил кулаком по борту Корабля. – Нехрен распылять тут свои луговые травы!

Не глядя на «мамкиного инвестора», я наспех обулся и вышел в наполненный людьми коридор. Если бы только «луговые травы». По вторникам и пятницам Гатауллин распылял здесь не только траву, купленную в общаге на Бульваре Ленинского Комсомола, – но и поганые кривотолки, что носил оттуда же. Он начал торговать в январе – когда нужно было дать на аборт залетевшей от него первокурснице – а потом втянулся в этот бизнес через игольное ушко насыщенных трипов.

* * *

12 февраля, пятница

– Говна кусок! Думает, сел в Ауди, обзавёлся батей завом, так всё можно!

Гатауллин яростно застирывал в раковине джинсы; его зрачки были такими узкими, словно ему в лицо направляли солнце. Рядом на подоконнике сидел его патлатый кореш.

– Да он не видел, что ты там идёшь, не фони, – примирительно бросил патлатый. – Ты ж не Сергей Зверев, тебя и спутать можно с кем.

– Забейся, Дэн! – Багровый от злобы Гатауллин встряхнул мокрые джинсы, пятна с которых никак не сходили. – Всё он видел! Специально окатил, червь! Это она его натравила! Долбаная сука!

– Камон, Рус, ты палишься. Говорил, тебе ровно, что и как певичка Намба. А сам пасёшь их каждый вечер и каждое утро, как узнал, где они паркуются, чтобы потереться на прощание.

– Соси ты у вахтёра! Мне срать, кто трахает эту шлюху! Я просто пробую товар на месте, дебил!

– А, ну да, ну да. Что-то до февраля ты пробовал товар не возле гаражей, а за полем.

Сплюнув пену от пасты, я меланхолично прополоскал рот и уставился в зеркало над раковиной. По подбородку стекали и убегали к кадыку острые капли. Я с трудом узнал своё отражение – до того ошарашены были мысли.

Так вот оно что. Она всё-таки с ним? Он с ней? С февраля?..

Силы, что остались к вечеру, покинули тело мгновенно: будто я был тазом с водой, который выплеснули на траву после дачной стирки. Я доплёлся до комнаты, кинул на тумбочку щётку и пасту, сел на кровать и уткнулся в ноутбук, едва ли видя что-то на экране.

Артур решил, что даёт ему срок до весны, – а потом поднимет вопрос о пари. Когда Свят в январе сказал, что «полночи катался с ней по городу», я сначала растерялся так, что даже взялся его отговаривать. Но когда я рассказал это Артуру, мы поразмыслили и решили, что он врёт. Спонтанно сообразил, как попозерствовать; нашёл удобный контекст. Мы не восприняли это всерьёз, потому что были уверены: у него ничего не выйдет. Она максимум отлично проведёт время сама. А тут…

– Выходит, он вполне преуспевает и по второму условию, – злобно объявил Агрессор. – Слышал? «…каждое утро паркуются, чтобы…» Он привозит её в общагу после ночей у него. И ночей этих много. Это не разовая акция. До вашего мартовского дедлайна он может и успеть получить её признание – а может, и успел уже! Как ты мог не заметить по нему, что у него роман – да ещё и с ней?!

Чем чаще показываешь людям, что умеешь их читать, тем охотнее они учатся шифроваться.

…Это было три недели назад. Но помнилось так хорошо, будто белая немка заляпала грязью джинсы Гатауллина только вчера.

* * *

5 марта, пятница

Первый этаж общаги напоминал взорванный улей.

– ОЛЕГ! – заорала издалека староста второй группы. – Забери расписание кураторских часов!

Найдя её глазами, я протиснулся к ней. Едва я забрал первый лист, она сунула мне в руки второй.

– А это что? Привет, Полина.

– Доброе. – Она устало сдула с выпуклого лба светлую прядь. – Это список должников Еремеева. Он рвёт и мечет. Мол, никогда в его практике ему не встречались такие тупицы и наглецы. Классика.

– Кудашова, Ханутько… – пробурчал я, разглядывая список. – Допустим. А вот Стасевич сдавала перевод, это точно. А Елисеенко вообще первым всё занёс.

– Не поставил он ему. Говорит, «не он делал». Мол, его переводы в первом и втором семестрах уж слишком отличаются.

Внутренний Агрессор хмыкнул и побагровел.

– Короче, братец кролик, донеси до своих Ханутек, что англичанин настроен серьёзно. И зайди в деканат, тебя ядерная война искала. Бессмертный, что ли, – не вернуть ей оригиналы статей?

Полина суетливо пошла к выходу, распихивая локтями студентов. Сунув в рюкзак символы утомившей ответственности, я двинулся по её следам, пропуская вперёд тех, кто сильней спешил под мартовское небо. Солнце высовывало из-за тучи то один бок, то другой: будто дразнясь, не спеша показываться целиком. Весна в этом году не опоздала: был только пятый день марта, а она уже свежим муссоном влилась в каждый уголок города, будоража надежды и утепляя мечты.

Обогнув сквер, я вышел на улицу Пушкина, что пахла хлебозаводом и соединяла центр города и жилой сектор. На обочинах копошились дворники в ярких жилетках; в сточных решётках гудела вода. Толкаться в транспорте не хотелось, но и спешить не хотелось тоже; сил было немного.

– Говоришь, «бога нет»? – протянул Спасатель. – А кто тогда оставил Марину в корпусе юрфака?

…Свят небрежно сообщил о победе «по обоим пунктам» и «простил» Варламову долг. Не целиком великодушно: взамен на молчание о пари перед Верой. Артурио хорошо понимал принципы товарно-денежных отношений и правда молчал: хоть и ощущал себя моральным евнухом. К тому же в конце февраля умерла преподша, у которой некоторые из группы писали курсовые, – и их раскидали по другим преподам. Артуру достался… Рома Алексеич. Бинго; жизнь сработала как всегда. Опасаясь проблем с защитой, он вдвойне старался со Святом не ссориться: «Кто там знает, слушай. Может, Свят треплет, какие они с батей враги, а на деле они лучшие друзья».

Сейчас Артурио было сложно и дома – из-за отчима, и в универе. Мерзотный расклад; головы не поднять. Он постоянно срывался – и конечно, на мне, а не на сыне зава. Стало очень трудно общаться с ним, и я отошёл на дистанцию. Я понимал его состояние, да – но ни один, даже суперпонимающий человек не должен быть помойкой для эмоций другого. Из-за этого меня постепенно и незаметно накрыло напряжённое одиночество; теперь я уставал на учёбе в десять раз сильней.

Елисеенко делал вид, что влюблена только она; прямым текстом – с кривой усмешкой – заявил, что ей это всё «нужнее». Но то, конечно, была чушь. Любой зрячий за пару дней рядом с ними понял бы: он был на ней просто смертельно повёрнут. День и ночь, не жалея извилин, пёкся о двух вещах: как бы не дать ей верховодить и как бы не упустить её.

Какое там «ей нужнее»; пусть затирает это имбецилам.

– Всё, хватит думать о них, – взмолилась Жертва.

– «О них», ну-ну, – бросил Агрессор. – На первом и втором курсе он о Елисеенко не думал вовсе.

До конца февраля я был уверен: меня злят сами попытки Свята добиться победы. Сам факт пари; подлости, что творилась у меня под носом. А когда Уланова стала частью компании, не получилось долго отрицать факт другой. Да, эти мысли роились на краю сознания – и планами-то, по сути, не были. Так, размышления, фантазии; навскидку, не всерьёз.

Дождаться марта. Убедиться, что она послала Свята. Поставить в голове точку насчёт пари. И потом – когда это клеймо сползло бы с неё, и я не ощущал бы себя ещё одним атакующим в духе гонки, – узнать её номер. И начать с беседы, скажем, о книгах Ялома.

Из всего этого я только дождался марта.

Этим я не делился даже с Артуром – и вообще в глубине души завидовал ему. Да, он тоже явно ощущал в её взаимности к Святу какое-то личное оскорбление. И всё же оно было совсем иного толка. Он сердился на неё, как на брата, мать, отца, кореша, сестру.

А вот я лучше бы вовек не понимал, что меня в этом пари всегда злилона самом деле.

…Решив войти со стороны курилки, я дошёл до беседки во внутреннем дворе универа и застыл. Сто лет будут жить. Издав победный клич, Свят спрятался за огромным сугробом. Вера собрала кучу снега и начала утрамбовывать его в руках. Её куртка была расстёгнута, шарф съехал, а щёки алели.

– Как грудки снегирей, – немедленно нашёл сравнение Агрессор.

Долепив снежок, она отвела руку назад и с силой швырнула его в сторону елисеевского тыла. И именно в этот миг он вздумал выяснить обстановку. Просвистев по воздуху, снежок врезался в его лоб и взорвался сотней ледяных драже. Вера заливисто захохотала, а люди в курилке захихикали.

– ДЕСЯТИОЧКОВЫЙ! – крикнула она, отсмеявшись. – ПОЛУЧИЛ?!

– БЫЛ ПЕРЕРЫВ! – гаркнул Свят, стряхивая снег. – Я БЫЛ В УБЕЖИЩЕ!

– Не было перерыва! – отрезала она, дыша на пальцы. – Кто его согласовывал?!

– Я ЖЕ КРИКНУЛ «ПЕРЕРЫВ»!

– После того, как мне в спину саданул?! И «перерыв»?! Хитрожопый какой!

Она будто и была легкомысленно счастлива – но вот её речь походила на речь того, кто с утра успел подавить тонну обиды и раздражения. Ничего себе; всего месяц вместе, а он тактику слома под себя уже запустил? В этот раз раньше начал; ну ещё бы. Слишком неудобная женщина.

Хорошо, что она чувствует раздражение; плохо, что подавляет его.

Заметив меня, он подбежал, протянул руку и, щурясь от солнца, спросил:

– На большие выходные уезжаешь?

Пожав его мокрую ладонь, я не ответил. Я устал сомневаться, имею ли право не ехать к матери. Пошли бы уже к чёрту эти восьмимартовские выходные, что висели на носу межсезонной соплёй.

Вера за спиной Свята с хитрым видом лепила снежок, и от неё было трудно оторвать взгляд: до того уверенными и ловкими были её жесты. Наконец размахнувшись, она метнула снежок. Я успел услышать свист, а потом… солнечный март выключился. Лоб и скулы свело холодной болью. Свят заржал как конь, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

– ПРОСТИ, ОЛЕГ! – крикнула Вера, прижав ладони к щекам.

– Да, прости, Олег, – выдавил красный от смеха Свят. – Прямо… в башню… Сука… Идеально…

Уланова спешно подбежала; на её лице был написан совестливый ужас.

– Извини, – повторила она, помогая мне счищать с лица снег.

Её пальцы были ледяными; им ни капли не помогло, что она так усердно дышала на них. Пасмурные Бермуды залило солнцем – но и шторм не отставал. Казалось, после этого дождя из палубы полезут боровики размером с тент. Голубые глаза Улановой мерцали отчётливым бирюзовым отливом.

Я сумасшедший, или этот оттенок замечает и кто-то ещё?

– Успел взгляд переодеться в учтивость? – забеспокоился Спасатель, поглядывая на Свята.

– Плевать на это! – Агрессор улыбался солнцу, как чеширский кот.

Отойдя, она принялась с преувеличенным вниманием разглядывать галку, что пила из лужи.

– Давай-ка пальчики греть. – Елисеенко небрежно и властно обхватил её плечи и ладони.

Он будто хотел добавить: «А где для меня сраное “извини”? Я тоже получил – и тоже в харю». Но промолчал. Вера передёрнула плечами так, будто его руки её теснили, – но промолчала тоже.

– На пару идёшь? – натянув усмешку, произнёс я.

– Иду. – Отпустив её, он зашагал к их вещам у беседки. – Похлюпаю побеждённым куском говна.

– Да хватит! – Глаза Улановой сверкнули. – Ничья! Может не быть проигравших!

– Может не быть выигравших, – тихо сказал я. – А проигравшие будут всегда.

Она пристально посмотрела на меня, забыв о неловкости. Нет. Звать себя сумасшедшим было рано. Её глаза и правда играли бирюзовыми бликами: особенно на таком – свежем и холодном – солнце.

Между нами с надменным лицом втиснулся Свят, и мы пошли ко входу. Его мимика никогда не отличалась таинственностью – а сейчас желание заткнуть мои трели о победах и проигрышах бежало по его лицу и вовсе невыносимо ярко. Но если она что-то и заметила, то виду не подала.

– Ты слишком жесток к нему! – нервно воскликнул Спасатель. – Я его единственный защитник, а ты плюёшь на мои слова! Ты должен стараться не задевать его. Свята жаль – как и маму. Они мало могут и понимают сами! У них тяжёлая жизнь! Ты должен помогать им! Нести за них ответственность!

– Иди нахрен! – отрезал Агрессор. – Не устал два года бормотать эту чушь? Завязывай!

– Если бы они просто были слабыми и жалкими! Так нет: они нападают и издеваются! – плаксиво крикнула Жертва. – И всё равно требуют, чтобы их при этом обожали! А нас кто пожалеет?

– Я и дальше не поддамся, ты понял? – Агрессор смотрел на Спасателя властно и непреклонно. – У нас тоже была бы тяжёлая жизнь, если бы мы не улучшали её. Мы ведь улучшили свою сами? Да!

А значит, это возможно.

На втором этаже Свят отдал Улановой её рюкзак и напомнил:

– В столовой. После этой пары.

Поколебавшись так, будто у неё были другие планы, она с нажимом кивнула. Я молча пошёл выше, не дожидаясь его. Может, он уже приколотит её к себе кровельными гвоздями? На миг мне почудилось, что она почувствовала примерно то же. Но скорее всего я просто додумывал то, что хотел бы увидеть.

Было бы, конечно, приятней считать, что он целиком запудрил ей мозги, и они сошлись по его указке. Но я видел, что она совершенно не «жертва обстоятельств». Она вступила в эти отношения по своей воле; делала то, что хотела сама. Пусть так; на здоровье.

Я только хотел успеть открыть ей глаза, когда она ещё не будет понимать, что происходит. А я, с начала до конца отсмотрев историю Марины, понимать это буду. Какая она была на первом курсе! Статная, весёлая, шумная, открытая миру куколка. А он превратил её в тряпку, что способна только бояться его недовольства. В виноватую игрушку с вечно опущенной головой.

Получится новая Марина, или Вера выстоит?

Казалось, что может; хотелось, чтоб смогла.

Марина

Зайдя в главный корпус, я потёрла окоченевшие руки и направилась к столовой. В кармане пальто завибрировал телефон. Максим. «Мариша, не буду мешать, позвони, когда сможешь. Отличного дня».

Блин, ну какой же скучный.

По старой привычке я дёргалась всякий раз, как мне писал парень: боялась, что это узнает Свят, и его не удастся убедить, что я никаким поведением к себе интерес не провоцировала. А потом с болью вспоминала, что теперь свободна. Но ощущалась эта «свобода» как потеря смысла жить.

Он был стержнем, на котором держалось моё всё. Я переняла его убеждения, правила, симпатии и антипатии, законы, распорядки… Да и разве не так стоит делать, если мужчину безумно любишь? Это заложено в самую глубину «мужского» и «женского».

Ведь заложено же?

Я твердила себе, что он потерян и стоит попробовать жить дальше. Но всерьёз в это не верила. Я чувствовала: ещё будет момент, чтобы всё вернуть. Эта мысль была похожа на занозу глубоко внутри мозга; навязчивый сон, из которого никак не можешь вырваться.

Войдя в столовую, я нашла глазами стол, за которым сидели Настя и Лина. Они любили обедать здесь, и я уступала: без них мне было одиноко. Сама я ненавидела тут бывать: всё здесь напоминало о круглом столе, когда моя проницательность будто атрофировалась. Ну почему я не заметила, как мой парень пожирает глазами девицу Гатауллина?..

А если заметила бы? Если бы заметила – ещё тогда? Изменило бы это что-то?

Эти вопросы давно не раз прогорели внутри – и теперь мелькали лишь редкими транспарантами бедолаг, которым не сказали, что митинг отменяется. Едва я оказалась рядом с подругами, взгляд упал на столик, не видный со входа. Внутренности мгновенно переплелись в узел. Только не это.

– Можем уйти отсюда, Мариш, – робко предложила Лина. – Поедим в другом месте.

– Нет, мы поедим здесь, как и собирались, – отрезала я.

Эта картинка заискрила в груди такой болью, что на миг мне показалось: вот-вот грянет сердечный приступ. Я и так еле перенесла, что все узнали, до чего «неидеально» было всё у «короля и звезды»; а он ещё и совсем не скрывает другую!

Нет, никаких «приступов». Только отточенное показное безразличие.

…Уланова сосредоточенно грызла ручку, читая ветхую книгу, лежащую на столе. Обнимая её плечи правой рукой, Свят читал конспект по криминалистике; я помнила эту его тетрадь. Справа от Улановой сидел Петренко. Он крутил в руке пакетик сахара и читал книгу в мягкой обложке, держа её на весу. Её название скрывалось под его длинными пальцами. Я разобрала только слово «Искусство», обрубок слова «…ить» и имя автора – Эрих.

Сделав паузу в чтении, Уланова рассеянно посмотрела в сторону раздачи, зацепилась взглядом за нутро книги Петренко и начала внимательно её читать, сдвинув брови. Заметив её взгляд, Олег краем губ улыбнулся и медленно подвинул руку с книгой ближе к ней. Смутившись, она отвела глаза, что-то пробормотала и неловким жестом откинула за спину волосы. Свят делал вид, что читает, но, конечно, всё замечал; на его скулах проступали красные пятна. Он будто сидел в этой избе-читальне совсем не по своей воле. Да и идея её организовать скорее всего принадлежала не ему.

Почему она не боится задеть его общением с его другом? Мне жутко захотелось обнять Свята; попросить прощения за все эмоции и обвинения, которые я вылила на него в вечер, когда он объявил о ней. Как же немудро и нагло я себя тогда повела… Как плохо, должно быть, он теперь думает обо мне. А в этой компании, возможно, ощущает себя так же одиноко, как я без девочек. И мне хотелось подбежать и сказать, что я здесь; что я есть!

Это мой мужчина; мой! Я столько вытерпела, столько сделала ради этих отношений!

Он сказал, да, что «любит» её, но потому, что она заставила его так сказать! Стерва! Управляет им так, что он думает, будто всё решает сам! Крутит изо всех сил; ну ещё бы! Отхватила такой вариант!

… – Мариш. – Лина будто пыталась снять неловкость. – Едем же на мастер-класс, да?

– Давай быстрее ешь! – Настя злобно подтолкнула ко мне ягодный бисквит. – И едем!

Наверняка ей тоже не улыбалось долго обтекать под безразличием бывшего. Услышав голос Шацкой, Олег задержал взгляд на наших тарелках и снова уткнулся в книгу. Я была готова поклясться: в его глазах мелькнуло что-то вроде «У вас предвзятость растолстела; хватит есть бисквиты».

Допив то, что было у неё в стаканчике, Уланова встала, поцеловала Свята, взъерошила его волосы, взяла рюкзак и пошла к выходу. Я с невольной тоской замерла. Она попрощалась с ним очень спокойно, даже небрежно, блин. Не заискивала, не улыбалась; не отслеживала взглянувших на него девушек.

Пошарив в кармане куртки, Свят вытащил связку ключей и крикнул:

– Вера, эй!

Едва она обернулась, он ловко кинул ей ключи и вальяжным, крутым тоном сказал:

– Сваргань там что на ужин! Приду максимум через два часа. Умеешь, чтоб и быстро, и вкусно?

Ключи от дома! Как она это сделала?!

Машинально, корявым жестом поймав ключи, Уланова замерла, выглядя довольно нелепо. А потом поджала губы, бросила ключи назад и громко сказала:

– Приду к ужину, часов в восемь. Умеешь без кроличьих салатов?

Петренко ухмыльнулся, грызя пакетик сахара. Я боковым зрением видела, что девочки тоже смотрят на Уланову: Настя – исподлобья и задумчиво, Лина – иронично и тепло. Свят поймал ключи; на его лице мелькнула смесь смущения и злости. Но он справился с мимикой, заложил руки за голову – как делал, когда хотел показать, что он главный, – и лениво рассмеялся.

Из последних сил сглаживал её хамство… переводил всё в шутку… Бедный…

Вытащив из кармана куртки наушники, Уланова подключила их к телефону, намотала шнур на пальцы, заметила наш стол, кивнула Лине в духе «привет» и быстро пошла к двери. В её взгляде на меня не мелькнуло высокомерия или превосходства, но я всё равно была вне себя от возмущения.

Я словно пересадила себе его сердце – и ощутила ту же бурю, что он.

Мало того, что она не хочет держать при себе ключи от его дома – привилегию, за которую многие бы поборолись! Так она ещё и выставляет его в таком свете при его же друзьях! Даже я поняла: он был унижен! Совсем не ожидал, что ключи прилетят обратно! А уж Олег, конечно, понял гораздо больше!

ГЛАВА 20. «Пока Фромм в гробу вертелся»

Если индивид способен на плодотворную любовь,

он любит также и себя;

если он способен любить только других,

он неспособен любить вообще2

Хранитель

– Люди – в каком-то смысле мазохисты, – протянула Площадь, прижавшись к моему плечу. – Они всегда выберут не того, кто любит их, а того, кто любит себя.

Я улыбнулся, погладил её пальцы и возразил:

– К тем, кто любит себя, тянутся не из мазохизма, а из жажды безопасности. Когда рядом с тобой тот, кто в первую очередь заботится о себе, ты чувствуешь, что имеешь полное право делать так же. А когда рядом тот, кто ставит твои интересы выше своих, будь готов, что он потребует этой жертвенности и от тебя. И это не говоря о том, как притягательно всё, что вызывает зависть.

– Ну, знаешь! – фыркнула Река. – Пламя для мотылька тоже притягательно, но оно его и губит!

– Нет, он прав! – воскликнул Университет, пошуршав замёрзшим плющом. – Человек, который любит себя, никому не вредит. Просто некоторые думают, что если человек любит себя, он тем самым заявляет, что больше никого любить не собирается.

– А на деле всё строго наоборот, – тепло ему кивнув, добавил я. – Любить других умеет и готов лишь тот, чья главная любовь – он сам.

– Ох, – со смесью нежности и досады сказала Площадь. – Ты просто повторяешь за ней.

– Ну что же поделать, если тут я с ней согласен.

Артур

20 марта, суббота

– Нет, Вова не будет бесконечно вас спонсировать! Мне грустно и стыдно видеть, как выборочно вы мыслите! Не замечаете, как много он делает для вас, зато сразу замечаете, когда он отказывается сделать что-то одно! – Мать взмахнула вафельным полотенцем и уставилась в окно.

«Грустно, стыдно». Начала разговаривать, как больная, когда стала ходить к своей мозгоправше.

– Не так уж дорого они стоили! – в сердцах бросил я. – Он может себе позволить!

Повернув ко мне лицо, она изумлённо потрясла головой: будто слов у неё было в избытке, но ни одно из них она не считала уместным.

– Какая разница, сколько стоили? – Её голос дрогнул: эта речь явно давалась ей с трудом. – Подарили – нужно беречь. Вы что, специально разбили эти колонки? Я понимаю вашу злость, но…

– Не то чтобы специально, – угрюмо пробубнил Артём. – Но, короче, сорри. Скажем так.

Я гневно уставился на него. Он осёкся, но в его глазах не было испуга; он смотрел с вызовом.

– Слушайте. – Мать подняла руку в жесте «теперь говорю я». – Я сопереживаю вам. Перемены – это всегда тяжело. Я знаю, вы злитесь, обижаетесь, ревнуете. Имеете право. Я вас очень люблю. Вы всегда будете для меня очень важными людьми. Но себя я тоже люблю. И хочу, чтобы жизнь приносила мне счастье. Я прошу: будьте мягче к Володе. Ваш отец за столько лет ни разу о вас не вспомнил. А Вова очень старается наладить с вами отношения. Очень! Возможно, вам это незаметно, но мне…

Она говорила уверенно и властно; то затыкая полотенце в карман джинсов, то размахивая им, как вымпелом. Я смотрел на неё почти с ненавистью: до того много злобы пилило душу пополам. Она опять подбирала слова придирчивее, чем подбирает их, переводя тексты, но ни разу не сказала: «Да, Володя нам и правда не нужен. Будем жить, как раньше: втроём».

– Я тоже люблю вас всех, ма, – негромко признал Артём.

Как просто завоевать обожание десятиклассника!

Злость в горле так распухла и заострилась, будто я подавился косточкой сливы и не откашлял её.

– На самом деле в твоих словах что-то есть, – добавил Артём, закинув на плечо рюкзак. – Ты круто подобрала их. Я впитал и подумаю. Пошёл, окей? Химик нереально щемит за опоздания.

– Спасибо, Тёма, – с чувством сказала она, отбросив со лба волосы. – Спасибо, что дослушал. И мне жаль, что тебе придётся торопиться.

Ответив ей рассеянной улыбкой, он направился в прихожую.

– Обуй что-то потеплее! – гаркнул я, выглянув из-за угла. – Слышишь меня?!

– Весна! – Артём беспечно сунул ноги в кеды. – Крестьянин, торжествуя…

– Календарная только! – перебил я, хлопнув по стене. – Этот самый свой… реферат взял?!

Торопливо застегнув куртку и захохотав, Артём весело выскочил за дверь.

Вот леший; если просрёт реферат, ему снизят четвертную.

Я закатил глаза и облокотился о стену. Мать кинула полотенце на стол: у вазы, из которой торчал букет бирюзовых хризантем. Порожняком её Володенька свет Илларионов сюда не ходил.

– Спасибо, что следишь. Он справится, Артур. Он уже вырос. – Она мягко улыбнулась. – Я очень ценю, что ты такой старший брат. Такого ещё поискать. Но я тебя прошу: не говори о Володиных деньгах так пренебрежительно. Ты уже сейчас должен понимать, что адвокатура – не лёгкий хлеб. Он имеет право не тратить на вас ни копейки, но тратит много.

Теперь она говорила еле слышно; её мог бы заглушить даже пылесос у соседей. Мозгоправша не шла ей на пользу. Раньше она была сильной, непримиримой амазонкой! Её глаза горели огнём женщины с характером; она всё могла! А теперь только и делает, что «понимает наши чувства»!

– Вы со своим Володей никого вокруг не замечаете! Что ты вообще в нём нашла?! Почему годами считала всех недостойными себя, а его вдруг посчитала достойн…

– Это неправда, про «никого не замечаете», – холодно отрезала она. – Я посвящаю много времени и тебе, и Артёму. Я не буду с тобой это обсуждать и запрещаю в таком тоне со мной говорить.

Опять эта коронная фразочка.

Я вызывающе уставился в её глаза. Сейчас они были похожи на те синие тарелки, которые сраный Володя купил на эту кухню в то воскресенье. Вот какого чёрта ему нужно?! Можно было переставать надеяться, что это просто забава. Он таскался сюда с конца сентября; а уже конец марта. Сегодня снова принесёт еды и вина; будет трещать об адвокатских буднях, спрашивать о делах «наших ребят» и обнимать её за плечи. Изощрённо и незаметно принуждать выбирать его, а не сыновей.

Есть вообще на земле мать хуже, чем моя?

* * *

Зеркало было так заляпано брызгами, что казалось, моё отражение переболело оспой. Опустив глаза, я повернул ручку крана, и кран… выстрелил струёй мне по джинсам. Запоздало отскочив, я закатил глаза и отмотал полметра от рулона бумажных полотенец.

Помогли они не лучше, чем припарка мёртвому; мокрые джинсы отвратно липли к ногам. Самое то; вот чего не хватало. Вроде и сбрил усы, а вроде и вот он – эффект уссатости.

Сбоку от зеркала висела табличка «Ответственный за пожарную безопасность – И. В. Тарарыкин». Я хмыкнул. Чувак, который был бы недоволен, что я тут покурил, будто сошёл со страниц чеховского рассказа. Тарарыкин. Я прямо видел, как он «чистил свои парадные сапоги – с такой энергией, что шум ваксельной щётки был слышен во всех комнатах3». Чёрт, нахрена я вообще припёрся сюда?

Надо было остаться дома, закрыться в комнате и дочитать Антон Палыча.

…В баре он крикнул «Без сроков и отчётности!», но мысленно я всё равно дал ему срок до весны. Весь ноябрь, декабрь и январь Елисей молчал. Я думал, что всё ясно, как белый день, и ждал момента триумфа. Я был прав; он ей не нужен. Царевич проиграл, но не хотел отдавать деньги. А кто бы хотел?

А к концу февраля он привёл её в нашу компанию, представив как свою бабу. Я не мог поверить, что оказался неправ; что она банальней и наивнее, чем я думал. Она виделась кем-то со стержнем, с «железной рукой»… А между тем ей, сука, «было до него дело»; да ещё какое. Певичка всё же повелась; потому что все бабы одинаковые. Тачка, этикет, смазливая харя – и дело обстряпано.

Начав тот разговор, Елисей строил из себя щедрого грека, благородного, мать его, римлянина – но я мгновенно понял, чего он хочет. Чтобы она не узнала от меня о пари. Это было удобно: не пришлось выпрашивать деньги у матери. Но… Хоть и Елисею была выгода от того, что я не отдавал долг, мне всё равно казалось, что этот договор унижает только меня. Нападать на сына зава было нельзя – да ещё и когда моим научруком по курсачу стал Рома.

Олег теперь держался отстранённо. Я злился на Елисея, а гавкал на него – и понимал, что он дистанцируется. Он ещё осенью первого курса заработал репутацию того, на кого где сядешь, там и слезешь. Елисей же искрил сытой самцовостью и заносчивой бравадой: как и должен был делать сраный, сука, победитель. Теперь он ещё сильней злил меня уверенностью в своей исключительности.

Уланова же со мной вообще вела себя так, словно мы ехали в автобусе: рядом стоять вынуждены, но друг друга не знаем.

* * *

Помахивая банкой пива, Авижич что-то кричал в ухо девице, накрашенной в стиле Чингачгука. Она хихикала и поглядывала на внушительного размера подругу. Для себя Никита отбирал баб тщательно, а вот для друзей… Как истинный физик с тех заданием. «Не мужик? Не мужик. Пойдёт».

Единственной пышкой, которая мне нравилась, была блондинка, что дружила с Мариной. Лишний вес её не портил; эта девица походила на пахучий и пряный десерт. Но она долго мялась, а после Нового года сказала, что между нами «ничего не будет».

Авижич. Брюнетка. Монументальная подруга. Больше за столом никого не было. Так и не решив, что разозлило бы меня сильнее – их наличие или отсутствие – я с размаху сел на диван, выложил на стол пачку Винстона, воткнул руки в карманы мокрых джинсов и, склонившись к Никите, крикнул:

– А где девчонка Олега?

Девахи обменялись многозначительными взглядами; пухлая что-то пробормотала.

– Ушла, – ответил Никита. – Он ей что-то там сказал… Так, с сарказмом, типа. И она…

– В смысле «что-то там»?! – возмутилась брюнетка. – Все прекрасно слышали, что он сказал!

– Так не делают! – подхватила её подруга. – Академик, тоже мне! Сначала «пойдём вместе», а потом… Что она такого сказала, Таня? «Зачем нужны книжные шкафы?»

– Да, – кивнула та, взяв со стола коктейль. – И сказала, что шкафы нужны для одежды.

Я отвернулся и с ухмылкой уставился на полуголых девиц, что плясали поблизости.

И сказал Одиссей: «Чужаков распознаешь ты сразу».

– «Тебе лучше уйти, а то я как выпью, Хромма открываю»! – свирепо передразнила брюнетка. – Умник, нет сил! А когда сообщения ей писал, мы всей комнатой с них угорали! Там ошибка на ошибке! Причём глупые такие… Как будто на чужом языке пишет!

– У него дисграфия, – буркнул я.–Это не безграмотность. Это типа… особенность мозгов.

Он и при таком раскладе неплохо обустроил свою жизнь; показал, что дисграфия не преграда для ВУЗа – и даже старостатства. Ни дня не стыдился своей писанины, скотиняка. Молодец.

Впрочем, может, и стыдился. Но правильно: так, чтоб никто этого не видел.

Журнал ему методистки помогали заполнять, преподы быстро привыкли к его конспектам, а для рефератов и курсачей он поставил на ноут программу, которая правит ошибки: не обычные, а именно такие. На втором курсе он даже ходил на беседу со школьниками с дисграфией: тётки-педагоги пригласили рассказать, что с этим отлично живут, учатся, сдают сессии, пишут работы и даже рассказы.

– Псих, короче, как я и думала, – резюмировала пухлая, куснув дольку апельсина. – И второй псих тоже, жаль, что красавчик. Мы с Таней до входа на улице курили, так он глянул так… Типа мы полные дуры. И длинному процедил, что ещё полночи мозг музыкой рвать, а тут, мол… «дымом душат». Хам, хоть бы тон понизил! Можно в следующий раз отдельно от них, мальчики?

А давай ещё и от тебя отдельно.

– Психи, что поделать, – закивал Авижич, что явно рассчитывал на пилотку брюнетки.

– Так что, книжный шкаф за вашей подругой пошёл? – рассеянно спросил я. – Типа извиняться?

– Да куда, прям! – Никита насмешливо хлопнул меня по колену. – Вон же он!

Покачивая банкой пива, на танцполе скакал Олег: как всегда неуклюже. Ещё в наш дебютный поход на первом курсе стало ясно, что оба уха ему отдавил медведь. Даже танцуя под трек из двух нот, он не мог попасть ни в одну; все его танцы были максимально нелепыми. Его белая футболка светилась в ультрафиолете и превращала его в Каспера на выгуле. Затормозив с прыжками, он поднёс пиво ко рту, и ему в спину влетела бухая девица. Не устояв, он чуть не упал на Уланову, что отплясывала в двух шагах от него. А вот она попадала в каждую ноту; слух у неё был что надо.

Пиво брызнуло на её чёрную футболку, завязанную на животе узлом. Вскрикнув, она отскочила и наступила каблуком Святу на ногу; тот дёрнулся и раздражённо заорал на них обоих.

…Когда Елисей прилип к нашей дуэтной тусовке, Олег вскоре заявил, что он «манипулятор-инфантил с синдромом царя», и выбрал держаться с ним прохладно. Охотно он лишь просвещал его, как и всех, на тему всяких психологических премудростей. Связующим звеном трио, по сути, был я: не хотел терять ни главного друга, ни полезного. Дружба с сыном зава пригодится.

Иногда, впрочем, Олег помогал Святу: слабей, чем мне, но сильней, чем прочим. Порой он типа как считал своейобязанностью ему помогать – почему, неясно.

Елисей всегда старался стать Олегу более близким другом, чем тот хотел. А сейчас всё стало наоборот. Теперь это Елисей терпеть не мог, когда Олег мелькал рядом. А вот у Олега появилась причина почаще проводить время с ним. Забавно, конечно, всё это.

…Почувствовав тычок в бедро, я обернулся.

– Мы в туалет, – трагическим басом бросила пухлая, перешагнув через мои колени.

Я проводил глазами их чеховские силуэты, понаблюдал, как Олег отряхивает улановскую футболку, а она хохочет, помогая ему, – подвинулся к Никите и протянул к его бутылке свою.

– Как ты умудрился не заржать на Хромме? – Он звонко чокнулся. – Пока Фромм в гробу вертелся. Мужик! Я уж старался не ржать, а то не дадут же.

Ухмыльнувшись, я передёрнул плечами и вновь покосился на танцпол. Закончив спасать футболку, Уланова поцеловала Свята в нос и обняла за пояс. Лицо Елисея немного смягчилось.

В той степени, в какой может смягчиться кирпич.

Дождавшись припева, Петренко нарисовал руками волну и задвигал ногами на манер лунной походки. Чёрт бы его побрил, но для чувака без слуха это было вполне сносно. Закончив, он лукаво ткнул в Уланову пальцем, будто говоря: «спародируешь?» Она весело кивнула, повторила за ним и выжидающе поглядела на Свята. Тот засунул руки в карманы и скопировал только движение ног. Две девицы поодаль уставились на его лунную походку взглядами хищниц. Не обратив на них внимания, Вера захлопала и засмеялась.

Покачав головой, я сдвинул брови. Она вдруг показалась мне невыносимо на кого-то похожей. На какую-то бабу, которую я знал давно, но никогда не понимал полностью.

– Слушай! – заорал Никита. – Ко мне можем поехать с бабами! У меня родители свалили!

Отпив пива, я поднял угол рта в новой ухмылке. Как бы попрямее растолковать Авижичу, что я не готов положить полцарства за коня, который сидел рядом с его брюнеткой?

Олег на танцполе повторял за Елисеем танец вприсядку, то и дело падая на сраку. Уланова, согнувшись пополам, еле дышала от смеха. Сбоку замаячили чеховские силуэты, и я подвинулся, пропуская обратно на диван брюнетку и её телохранителя.

– Тебя что-то парит? – вполголоса спросил Авижич, будто услышав мои мысли. – Либо говори сейчас, либо не фони кислятиной. Расчехлись, чувак, давай не будем обсирать друг другу вечер.

Музыка стихла; со сцены задиристо заорал диджей. Настал «час конкурсов и реклам».

– Зря ты не стала показывать! – заявил Олег, подойдя к столу. – Хрен бы мы повторили, и ты бы победила! – Подвинувшись в угол дивана, он столкнулся с Никитой и шутливо ударил его в плечо.

Уланова иронично усмехнулась и тоже села, обмахивая ладонями разгорячённое лицо. От её футболки крепко пахло нефильтрованным пивом.

– Я и так победила: если горцы заранее уверены, что моё не повторили бы.

Петренко вскрыл очередную банку с пивом, захохотал и восхищённо погрозил ей пальцем.

– Я хотя бы копчик не отбила на британский флаг, – лукаво добавила она.

Свят звучно расхохотался – и хохотал куда дольше, чем весила шутка. Тоже смеясь, Олег вытер пот, отпил пива, а потом, увидев что-то на полу, полез под диван и спустя миг показался, разглядывая мелкий цветной прямоугольник.

– Карточка для таксофона. Прикол. Вдруг пригодится.

Сунув ненужную пластмасску в джинсы, он нашарил на столе пару кальмаровых колец.

– Чувак, – повернувшись к Елисею, добродушно сказал Авижич. – Спасибо, что проставил мне сегодня. По любому скоро отдам: и этот долг, и за конец февраля. Только с мели чуток уйду.

– И сказал Одиссей: «Он простит тебе долг». – Петренко с набитым ртом улыбнулся так, будто был котом среди голубей. – Он и покрупнее долги прощает. Да, Артурио?

Я фыркнул и демонстративно отвернулся. На лице Елисея сейчас наверняка отпечаталось кислое презрение, а на лице Петренко – ехидное своеволие. Мать и Антон Палыч за каким-то хреном подучили понимать людские чувства. Петренко гавкал что хотел; его-то молчание не покупали. Он мог выложить ей о пари в любой момент – и казалось, у него прямо руки чесались это сделать.

А почему, кстати? Почему Елисей не опасался, что о пари ей сольёт именно Олег?

Я думал около минуты, но в голову пришло только одно: а кто сказал, что он не опасался? Но приходилось смиряться; таскать это опасение на горбу. Выбора не было. Старосту нашего было вовек не купить, не прижучить, не проконтролировать.

– А мы с Танюшей к вам хотели уже пойти, настолько зрелищно выглядело! – Авижич с лучезарной улыбкой подвинул бутылку к танцорам. – Давайте! Девочки, давайте!

«Девочки» угрюмо выставили вперёд руки с коктейлями; их лица выглядели так, словно из женского туалета выпускали только при условии, что бабы съедали по лимону с кож