Воспоминания, рассказы, стихи, баллады, поэмы…
©Бовин Михаил
Чупыч
– 1-
История эта началась в подмосковном Марфино. В 1985 г. в Марфино был пансионат, где в это время отдыхали моя жена и дочка. И я на выходные приезжал навестить их.
В прошлом Марфино было усадьбой князей Голицыных с красивым дворцом в готическом стиле и большим прудом, к которому спускались ступени от дворца. Посреди пруда был остров, заросший деревьями и кустарником. Вокруг раскинулся старинный парк в английском стиле, но о стиле можно было только догадываться. Парк был сильно запущен. Он зарос подлеском, кустарником, и высокой травой, но дорожки, когда-то посыпанные битым кирпичом, еще просматривались. Вот там и произошла эта встреча, изменившая судьбу, по крайней мере, одного из нас.
Был конец июня. Погода стояла чудесная, и я пока все отдыхали, после завтрака решил прогуляться в парке. Оказавшись в тени деревьев, я ощутил прохладу. Очень красиво пела зеленушка. Я брел среди вековых дубов и лип, наслаждаясь тишиной. Пахло липовым цветом. Высоко в кронах гудели пчелы. Порхали бабочки, в высокой траве стрекотали кузнечики, я был счастлив. Ни о чем не думая, я никуда не спешил. После Московской суеты это казалось сказкой, будто я очутился в стране Эльфов и фея Расслабуха, напевая что-то голосом зеленушки, вела меня старинными дорожками парка в никуда. Но тут в эту гармонию стали встраиваться какие-то посторонние звуки. Это было похоже на какое-то фырканье, хрюканье. Справа от тропинки я заметил, как колышется трава, и покачиваются низкорослые кустики. Я поцокал языком и на дорожку выскочило лохматое чудо все в колтухах, в репьях и каких-то тютюшках.
Оно было похоже на малого пуделя. Его коричневая выгоревшая на солнце шерсть была сцементирована еще прошлогодними семенами череды и репейника. Он с любопытством уставился на меня, приветливо помахивая купированным хвостиком. Меня поразили его глаза, из них разве что только искры не летели. В них было столько азарта, что я даже сам как-то встрепенулся. Я понял, что он хочет. “Магия какая-то” – пронеслось в голове. Он стоял и смотрел на меня, как будто ждал команды. Я резко выбросил руку влево. Пес метнулся в указанном направлении и исчез в высокой траве. “Оппапа…” – протянул я, вскинув брови, слов у меня не было. Пес минут десять шарился в зарослях чапыги и ничего не найдя выскочил на дорожку и снова уставился на меня. От нетерпения он переступал с лапы на лапу, и я показал ему рукой вправо. Он прыжком скрылся в траве. Я только рот раскрыл: “Собака-то работает!”
С моего места было хорошо видно, где он рыщет. Глубина его поиска была около тридцати метров. “Идеальное расстояние для ружейного выстрела” – подумал я. По работе он напоминал спаниеля, только ход его был легче. Когда это лохматое чудо вновь появилось на дорожке, я решил познакомиться с ним поближе. Присев на корточки, я подозвал его к себе. Пес медленно подошел, повиливая хвостиком, немного опустив голову. Я осторожно погладил его, слегка ощупал, он не испытывал никакого беспокойства. Он даже позволил осмотреть его зубы. По всему было видно, что это молодой кобель с хорошо развитой мускулатурой, ну просто крепыш с белоснежными зубами и идеальным прикусом. Ему от силы был год – полтора. “Ну вот, милок, и познакомились. Как же тебя кличат?”
Пес не отходил от меня, все крутился под ногами, подставляя то бока, то голову, что бы его чесали и гладили. Я поднялся. “Ну, что пошли?” Он послушно, затрусил впереди временами, оглядываясь. Я не спеша следовал за своим новым другом. Пес, не отвлекаясь, уверенно следовал каким-то только ему известным маршрутом. Мне даже показалось, что он ведет меня куда-то. И я не ошибся. Вскоре мы вышли к берегу пруда. Тут мой лохматый друг оживился. Его купированный хвост заработал, как взбесившийся метроном. Он остановился, потянулся вперед и осторожно вошел в прибрежную осоку. Через минуту чуть впереди раздался всплеск, как будто в воду бросили что-то тяжелое. Из-под куста, свисавшего над водой, с шумом и кряканьем вывалился выводок хлопунцов кряквы. За ним – с остервенением, злобно поскуливая на расстоянии вытянутой руки, быстро плыла собачья морда. Утята были уже большие, почти на крыле, и догнать их ему было не реально. Некоторые из них ныряли, и пес плавал кругами, карауля тех, кто вынырнет.
Убедившись в бессмысленности своей затеи, он выбрался на берег. Отряхнувшись, пес еще долго возил свою мокрую морду по траве.
Собака производила впечатление бездомной, уж больно она была запущенной. Колючки и всякого рода семена, набившиеся в ее шерсть, доставляли ей беспокойство и она постоянно чесалась. И тут меня осенило! Я понял, что оказался случайным свидетелем охоты этой зверюги, которая пыталась раздобыть себе что-то на завтрак. Но не все так просто в этой жизни.
Время пролетело незаметно. Приближался обед, и я решил, что будет несправедливо оставлять псину голодной. Пока я шел к столовой, собака бегала поодаль, не теряя меня из виду, постоянно что-то выжуравливая вдоль дорожки.
Мы подошли вовремя. Мои уже пообедали, и жена несла для меня накрытую тарелку. Я достал оттуда котлету и предложил псу. Он деликатно взял ее и отойдя в сторону не торопясь, с достоинством ее сожрал.
– 2-
С детства я очень любил собак. Знал многие породы, но завести щенка не было возможности, так – как жили мы в коммуналке в Сиротском переулке (ныне улица Шухова). Раньше вся эта квартира принадлежала моему деду Павлу Яковлевичу Бовину, но после того как в 1937 году моего дедушку расстреляли в Донском монастыре, к нам в квартиру подселили бухгалтера из НКВД с семьей. Так моя бабушка с моим папой оказались в одной комнате. Это потом уже появилась мама, а потом и я. Соседи оказались хорошие, доброжелательные люди. Бабушка моя Мария Степановна любила рассказывать мне о своем детстве в селе Кстово Нижегородской губернии. Рассказывала, как ребятишками бегали весной по проталинам босиком, как залезали в конуру к собаке Норме, у которой были щенки, которых она позволяла тискать, лениво поглядывая, не обижают ли ее чад. Много чего интересного рассказывала бабушка.
Надо сказать, Мария Степановна была очень образованным человеком. Закончив в 1918 г. московскую консерваторию по классу вокала у профессора Мазетти, пела в опере Зимина.
По воспоминаниям бабушки в большой комнате стоял рояль цвета слоновой кости из особняка фон Мекка и летом во время домашней репетиции в распахнутые окна из дома напротив, кричали: “Мария Степановна, – Чио – Чио – Сан!” И она пела. Ее репертуар включал в себя двести произведений на итальянском языке, не считая то, что исполнялось на русском.
Бабушка была не первой женой Павла Яковлевича и маленького Юру на лето отправляли в село Кадницы Нижегородской губернии в дом моего прадеда Якова Борисовича Бовина, где его ждали шестеро сводных братьев и сестер. Деда женили рано, а так как он был речник да наверно ещё и романтик, то первенцев своих называл именами путешественников и мореплавателей. Так появились Христофор, Марк, потом видимо дед начал взрослеть и романтика куда-то ушла, что отразилось на именах остальных ребятишек.
Бывало, отец мне рассказывал, как дед учил его плавать: “Взял и сбросил меня с баржи в Волгу и кричит: под себя греби Юр, под себя – вот видишь и поплыл”. Сам дед плавал как тюлень. Купался в крещенские морозы в проруби. Был здоровый закаленный человек.
Я разминулся с ним во времени на десять лет.
Если бы дедушку не расстреляли, то наша жизнь могла бы сложиться по-другому. Павел Яковлевич Бовин был большим начальником. Имел персональный автомобиль с шофером – телохранителем и должность его называлась очень длинно: “Начальник северного центрального управления речного транспорта Наркомата водного транспорта СССР”. Эту должность дед получил, будучи начальником Волжского пароходства за организацию доставки караванов с нефтью из района Каспия занятого белыми в 1919 -21 гг.
По Волге даже ходил пароход “Павел Бовин”. По рассказам ему приходилось иногда заседать в большом Совнаркоме с вождем мирового пролетариата во главе. Так что, когда деда не стало, жизнь нашей семьи была предопределена. Бабушка не могла никуда устроиться, а папу впоследствии отчислили со второго курса института, как сына “врага народа”.
Я родился после войны и очень хорошо помню, как мы нуждались. Отец работал составителем красок на фабрике художественных изделий – просто больше никуда не брали, а мама горбатилась копировщицей на заводе “Красный пролетарий” и часто брала работу домой, чтобы хоть немного ещё подзаработать.
Мне было десять лет, когда реабилитировали деда. Нам выплатили какие-то деньги в качестве компенсации, и мы все как-то распрямились, вздохнули свободно, казалось, будто в зале зажгли свет после страшного фильма. И сразу как-то неожиданно объявились друзья, которые в свое время куда-то пропали, и жизнь стала налаживаться.
Когда-то, будучи ещё совсем молодым, папа работал на “Мосфильме” помощником режиссера и отвечал за реквизит. Самое трудное было вернуть его после съемок. Время было трудное, и многие актеры носили реквизит, как повседневную одежду, и молодому помрежу можно сказать еще мальчишке приходилось ездить по всей Москве, собирая этот реквизит. И иногда на просьбу вернуть бушлат, в котором снимался заслуженный артист Советского Союза, в фильме “Иван Никулин – русский матрос”, слышалось: “А я его, деточка, пропил!”
Вот там, на съемках этого фильма и встретились мои родители.
А еще до их встречи папа пытался поступать во ВГИК на режиссерский факультет. Экзамен по рисунку принимал народный художник СССР Федор Семенович Богородский: большой оригинал, циркач, поэт, футурист, чекист и еще много чего можно было бы рассказать о нем. Однако в детстве учась в гимназии, Феденька любил почудить. Будучи сыном известного адвоката, он ничего не боялся и позволял себе некоторые вольности. Когда батюшка входил в класс, то с задней парты в стойке поднимались Федькины ноги, на что батюшка, вопрошая отрока сильно воротя на “О”, возглашал: “Федор, Федор, тьфу болван!” Дело в том, что моя бабушка, в то время Маша Красильникова, была ровесницей Феде и училась в женской гимназии Нижнего Новгорода и была двоюродной сестрой Феди. Поэтому некоторые эпизоды их детства были известны нам.
Так вот на экзамен по рисунку Федор Семенович принес какую-то плевательницу из курилки, на нее положил тряпочку и со словами: “Граждане абитуриенты! Представьте себе, что перед вами урна с прахом погибших моряков!” Вышел из аудитории.
Отец очень хорошо рисовал в школе, где он учился, висели даже картины, написанные им маслом, но вокруг было столько хорошеньких абитуриенток, которым так хотелось помочь, что на свой рисунок время не хватило, и дядюшка вкатил ему трояк. После чего поинтересовавшись: “Как мать?”, и услышав: “Да вроде как ничего”, они распрощались и больше уже никогда не виделись.
– 3-
До встречи с мамой отец был заядлым охотником. Любовь к этому занятию ему привил его дядька – бабушкин младший брат Николай Степанович Красильников. Он и подарил ему первое в его жизни ружье – курковую одностволку ижевку. И как-то раз, а дело это было на даче под Рузой, папа со своим двоюродным братом Алешкой Красильниковым, который был на год его младше, пошли в лес за грибами, и вышли к лесному озеру, на котором плавали два чирка. Мальчишки, бросив корзинки, побежали домой за ружьем. Однако бабушка Юля усадила их обедать. Спорить было бесполезно. Юлия Михайловна была строгая, недаром воспитывалась у помещицы. Ребята буквально проглотили обед, за что от бабки получили по затрещине, схватили ружье и побежали на озеро.
Утки были на месте. Они спокойно плавали на середине озерца. Охотники стали скрадывать свою добычу, все ближе и ближе подкрадывались они и были уже совсем близко, как тут Алешка, который шел сзади, наступил на сухую ветку, чирки стремительно взлетели. Охотник выстрелил. Да куда там! Грохот выстрела и свист крыльев растворился в тишине леса.
Вечером обо всем узнал Николай Степанович и про сухую ветку и как Юрка мазанул. Терпеливо выслушав юных охотников, он сказал: “Да все правильно, просто чирок очень быстрая утка и еще не каждый охотник собьет ее влет”. Эта первая охота запомнилась папе на всю жизнь.
Когда я был еще малышом и только начинал чего-то соображать, моими любимыми игрушками были всякие охотничьи причиндалы: пыжи, стреляные гильзы, особенно нравился мне Барклай (прибор для снаряжения патронов). Дома у нас была очень старая охотничья энциклопедия, сильно потрепанная мною в детстве. Только сейчас я понимаю, что это была за книга. Там было все от оружия до охотничьих собак, от капканов до силков на боровую дичь.
В то время родители отправляли меня на все лето за город в Барыбино. Там от завода “Красный пролетарий” был детский городок, который включал в себя ясли, детский сад и пионерский лагерь. Воспитатели приводили нас на полянку в лесу, расстилали солдатское одеяло и мы ползали по нему, как слепые кутята, все в панамках и покусанные комарами. Так я и вырос в лесу, пройдя все возрастные стадии этого детского городка. Там я научился ловить руками бабочек и стрекоз, хватал жуков, ящериц, лягушек, ежей и всех кого мог потрогать и поймать. Страха у меня не было, было любопытство. Тогда мы все такие были.
Когда ко мне приезжали на родительский день, я был счастлив. Мы шли в лес, расстилали покрывало и родители кормили меня всякими домашними вкусностями. Потом мы гуляли по лесу, слушали птиц. Папа точно определял какая поет и учил меня распознавать их по голосам. В лесу собирали грибы, ягодами угощали маму и домой мои родные уезжали с дарами леса и большим букетом полевых цветов для бабушки. Они напоминали ей детство. И я представлял себе, как она будет радоваться, вдыхая запахи знакомых ей цветов, опуская свое лицо в мой букет.
А в Москве в это время проходил фестиваль молодежи и студентов. Шел 1957 год.
– 4-
Дома у нас кого только не было! Черепаха, ёжик, рыбки, волнистые попугайчики, морская свинка Пуська, которая начинала радостно беситься и визжать, как только слышала наши два звонка в дверь.
Однажды ежик, который жил под ванной, ночью решил прошвырнуться по квартире. И надо же было такому случиться, что в то же самое время соседка Феона Васильевна, которой было далеко за восемьдесят, вышла в туалет на босу ногу и наступила на ежа. Что тут началось! Все выскочили в коридор кто, в чем был, зажгли свет. Бабка Феня стоит, крестится, кто смеется, кто ворчит, ну, в общем, ежика пришлось отдать.
Но я не переставал мечтать о собаке. Несколько раз приводил домой разных чистокровных дворняг, но соседи были против и мне оставалось только мечтать о своем четвероногом друге, который у меня обязательно будет, когда я вырасту.
По нашему переулку выгуливали разных собак, но больше всех мне нравилась Динка – ирландский сеттер. Ее владельцы были чудесные люди Аркадий Иванович и Анна Никитична. Это была пожилая пара. Она была просто красавица: белая как полярная сова, даже ее седина и возраст не могли скрыть ее очарование, а Аркадий Иванович напоминал штабного офицера. Стройный, подтянуты, всегда подчеркнуто вежлив, они были похожи на людей из прошлого века, о которых я читал в книжках.
Когда я видел из окна кого-то из них с собакой, то выскакивал из дома, отложив уроки, чтобы хоть немножко с ними погулять. Динка всегда радовалась, увидев меня, и после бурного приветствия с поглаживанием и подаванием лапы мы продолжали прогулку.
И как только у нас появилась отдельная квартира и согласие всех членов семьи, я принес домой щенка. К тому времени я уже был членом охотничьего общества, у меня было ружье, не хватало только охотничьей собаки. Так в доме появился Урман.
