Жизнь российская. Том первый
Житьё-бытьё наше
Том 1
Пролог
"Счастливое детство"
Крылатые качели
Летят летят летят… летят…
Ю. Энтин. Слова из песни на музыку Е. Крылатова
Жизнь прекрасна
Был тёплый летний погожий денёк. Ярко светило солнышко.
Оно пригревало и ласкало. Оно давало силы и вселяло надежду на всё хорошее, оно сулило веселье, радость, славное настроение и благополучие.
Как же это приятно и душевно, когда о тебе все заботятся, все-все: и родители… и родственники… и друзья… и просто знакомые люди… и даже сама природа.
Как же это мило, когда ты находишься в центре всего вселенского внимания.
К тому же безветрие вокруг тебя. Это чудесно, это прекрасно.
Ни ветерка тебе, ни дуновения. Полный штиль, как моряки говорят. Безмолвие и спокойствие. Затишье… Покой… Безмятежность… Благодать-то какая…
Казалось, что жизнь застыла, прекратила своё существование.
Ан нет. Она жила. Она продолжалась. Она зиждилась. Да ещё как… По своим укоренившимся природным законам, по своим проверенным миллионами и миллиардами лет природным канонам.
В голубом безоблачном небе носились неугомонные птички, живые существа. Им это было в радость. И это была их потребность.
Движение – это жизнь. Движение – это прогресс.
Движение – это развитие. Движение – это будущее.
Движение – это всё.
Милые деревенские ласточки летали не так высоко, их узкие стреловидные крылья и раздвоенные хвостики были отчётливо различимы.
А вот шустрые неугомонные стрижи круг за кругом поднимались под самое-самое небо, постепенно превращаясь в маленькие чёрные точки, и таяли… таяли… таяли…
А потом и вовсе пропадали из поля зрения. Вот они… только что были и уже нет. Скрылись. Исчезли. В вышине растворились…
Дружной семейкой над зелёной полянкой кружили голуби.
Лишь изредка наиболее смелый и юркий вихрастый голубок вылетал за пределы своей родной стаи, отважно делал несколько мудрёных переворотов через хвост и тут же возвращался назад к сородичам.
В придорожной пыли забавно копошились рябенькие воробышки.
Они чистили свои пёстрые пёрышки, бесконечно размахивая крыльями и ударяя ими о землю, сидя в неглубоких, вырытых ими же, ямках. Им было хорошо и радостно. Ни забот, ни хлопот, ни печали. Они играли, дурачились и чудачились. Они ликовали и торжествовали. Они были счастливы.
Воробьи резвились, прыгали и взлетали без конца и края, стараясь первыми занять место в освободившихся земляных углублениях. И от этого им было ещё радостней и ещё веселей. Они были на седьмом небе от такого им выпавшего воробьиного счастья.
Поодаль бегали, прыгали и щебетали маленькие, юркие, серенькие трясогузки.
Казалось, что они заводные, что у них внутри моторчик, что у них ножки на пружинках, что они невесомые.
Они носились за букашками. Они гонялись за козявками.
Ох, какие они подвижные…
Прыгали миленькие трясогузочки без останова: то туда, то сюда.
Ой, какие они попрыгунчики!
В этих краях их называли плисочками.
Жёлтенькие брюшки яркими пятнышками подчёркивали красоту и нежность плисок, и их стройные тельца становились от этого ещё более изящными, элегантными и привлекательными.
Движения трясогузок были лихи, легки и непринуждённы, а в то же время грациозны и живописны.
Ой, какие они красавы.
Их волшебные миниатюрные тельца вызывали нежность, трепет и восхищение.
Чудные птахи оживлённо размахивали своими длинными острыми хвостиками, бегая по обочине, и перепрыгивали с места на место, разыскивая разных жучков, паучков, мошек и гусениц.
В сочной зелёной траве то там, то сям что-то шуршало, квакало и стрекотало.
Природа жила своей жизнью, жила по своим устоявшимся законам.
Над изумрудной лужайкой порхали чудесные бабочки, то и дело перелетая с цветка на цветок и вкушая нектар – напиток богов.
Маки, васильки, ромашки обворожительно смотрелись на зелёном фоне.
Бордовые, красные и розовые головки клевера выглядывали то здесь, то там из высокой густой травки-муравки.
Малахитовое разнотравье раскинулось на необозримое пространство.
Широка мать-земля русская! Красота неимоверная! Краса неописуемая!
***
Маленький мальчик, в белой панамке и коротеньких клетчатых штанишках с лямками наперекрест, радостно и беззаботно бегал за бабочками и мотыльками, пытаясь поймать эти удивительно красивые создания белым марлевым сачком на длинной тонкой палке. Иногда это ему удавалось. И тогда он ликовал: прыгал, орал до одури и улыбался.
На берегу реки в обнимочку сидели молодая женщина в очках и полнеющий мужчина средних лет. Они о чём-то тихо разговаривали, изредка осыпая друг друга нежными поцелуями.
Казалось, что они заняты только собой и не видят, что происходит вокруг.
Но это было не так: время от времени мамаша с папашей поднимали головы, вертели ими по разным сторонам, как бы кого-то высматривая, и громко кричали: «Василёк!!! Золотце!! Далеко не убегай, а то потеряешься!» – «Вася!!! Быстро не бегай, а то вспотеешь!» – «Васенька! Грязные руки в рот не толкай! А то заболеешь!» – «Сынок!!! Не прыгай высоко, а то упадёшь!» – «Дорогушечка! Жучков и паучков не трогай! А то они укусят…» – «Малыш!!! К речке близко не подходи, а то утонешь…»
Малыш, которого постоянно оберегали заботливые родители, вообще не обращал на них никакого внимания; он был занят своим делом: бегал, прыгал, скакал, ловил, кричал как заполошный, языком цокал, гигикал, махал руками, пытаясь заполучить очередную чудную крылатую волшебницу.
Через некоторое время всё повторялось: «Василёк!!! Иди сюда, милый, – пирожок скушай!» – «Вася!! Ау!! Ты где??» – «Вася-я-я!!! Иди! Попей компотика!» – «Васюля!!! Иди ко мне! Лобик вытру!» – «Васёк! Иди, в щёчку поцелую!» – «Васенька!! Не три глазик! Иди… сама посмотрю… Иди, мой милый, я соринку выну!» – «Вася! Васюня! Карапузик мой маленький… Подойди ко мне! Носик тебе подотру… да сопельки вытру… Иди! Иди быстрее!» – «Вася! Васенька!» – «Дорогой!!» – «Милый!!» – «Солнышко!!» – «Золотце!!!» – «Сокровище ты наше драгоценное!!!» – «Ау! Ты где?.. Вася-я-я!.. Вася!!!»
Из лесочка за рекой доносился голос кукушки.
Она монотонно и беспристрастно пыталась всем окружающим о чём-то рассказать, поведать… или… года кому-то считала:
«Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…»
Иногда серенькая невзрачная птичка останавливалась, умолкала, замирала на некоторое время. Молчала минуту… другую… третью… четвёртую… О чём-то своём, наверное, думала. Мысли свои, кукушечьи, в кучку собирала.
Затем продолжала. Опять голос подавала.
Снова куковала о чём-то своём сокровенном. Или года вновь кому-то считала…
И так без конца и края. И снова да ладом.
В минуты кукушкиного молчанья дерево долбил неугомонный дятел.
Спрятался он, чертёнок непослушный, где-то в листве зелёной и работал своим крепким клювом: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!»
Высоко в небе парил коршун, высматривая зорким глазом добычу.
Законы природы продолжали действовать. Их никто не отменял.
Когда мальчику удавалось поймать бабочку, он непременно подбегал к маме и папе и гордо показывал им свою добычу: вот какой он охотник!.. вот какой он ловкий!.. вот какой он смелый!.. вот какой он удачливый!.. вот какая красивая бабочка!.. вот какие у неё крылышки!.. вот какое брюшко!.. вот какие усики!.. вот какая у неё славная мордочка!..
Мама ласково гладила сынка по головке, нежно чмокала в щёчку и говорила, с любовью глядя на своё чадо, какой он у неё молодец: «Умочка, ты мой…» – «Ангелочек, ты наш…» – «Непоседа… Сядь! Передохни!» – «Посиди, моё солнышко!» – «Полежи, моё золотце!» – «Отдохни, моя радость!»
Папа тоже хвалил сынишку за усердие, за смекалку и ловкость. Он по-отечески лохматил ему волосы, нежно прижимал к себе и также неизменно чмокал в щёчку, лобик и вихрастую макушку: «Вот какой ты славный у нас, сынок…» – «Вот какой ты у нас молодчага!» – «Будь всегда таким умным!» – «Будь всегда таким смелым!» – «Будь всегда таким сильным!» – «Будь всегда таким ловким!» – «Будь всегда таким добрым!» – «Будь всегда справедливым!» – «Будь! Будь! Будь… А мы с мамой тебе поможем, чем можем…»
Васе было хорошо: его понимают, его оберегают, его лелеют, его учат…
Вася был счастлив: его любят и жалеют, о нём заботятся и души в нём не чают…
Вокруг всё вертелось и кружилось. И казалось, что это всё создано для него одного.
Василёк наблюдал за происходящим и чувствовал себя в центре внимания, в центре всей бескрайней вселенной.
Ему это нравилось.
Он был рад безмерно. Он был без ума от всего этого совершающегося.
Он прыгал, скакал, носился по безграничному великолепию, по этой чудной природной красоте. Прыг-прыг! Скок-скок! Туда-сюда и обратно! Снова прыг. Опять скок. Вновь бегал, бегал и бегал, размахивая руками, цокая языком и гигикая без конца и края. Громко. Шумно. Буйно. Бойко.
Ох, как же ему было хорошо и свободно.
Вася ликовал. Вася торжествовал.
В который уже раз повторял свои неприхотливые действия.
Он суетился как маленький шустрый неугомонный шалунишка, громко топая ножками и размахивая ручками, как чумазенький чертёнок, как визгливый поросёнок, вертя своим тоненьким розовеньким хвостиком и пронзительно хрюкая, как обезьянка, корчившая страшные рожицы, как медвежонок, как львёнок или тигрёнок, как кенгурёнок, вылезший из мамкиной сумки на волю вольную, как зайчик заводной Василёк крутился.
Он был счастлив! А быть счастливым – это предел мечтаний, это высшая ступень всего самого хорошего, всего самого прекрасного, всего самого чудесного и дивного.
Мальчик ликовал и торжествовал: ах, как хорошо! ох, как чудесно! эх, как дивно! как прекрасно всё это происходящее, всё это длящееся и повторяющееся! всё это совершающееся! это же праздник! да, праздник! настоящий… истинный… вечный… всегда бы так… всю бы жизнь… до конца самого…
Праздники он любил. Вася их обожал. Всегда бы так… да побольше!
Солнышко ласково и заботливо пригревало: как мама… как папа…
***
Тёплые лучики чудесно искрились, переливаясь и освещая природную красоту; они весело улыбались, перепрыгивая с кустика на кустик, с травинки на травинку, с цветочка на цветочек. Благодать… Кущи райские…
Редкие белобрысые рваные облачка, набежавшие вдруг в гости с далёких-далёких гор, мило затеняли горяче-жгучие места земли, как бы говоря всем уставшим: посидите тут люди и звери, птички и насекомые… отдохните в тенёчке… в прохладе… в усладе… дух переведите…
В нежном голубом прозрачном небе дружной стайкой летали голуби, они кружили, кружили, кружили… иногда кувыркались: то назад, через хвост, то вперёд, через голову.
За несметными тучами букашек носились стремительные проворные ласточки, они лихо меняли направление своего полёта: то вверх, то вниз, то в влево, то вправо, смотреть на это было просто обворожительно и занимательно, душа ликовала.
Где-то там, в вышине, кружили быстрокрылые стрижи, скрывшись от всех из вида, они явно не торопились возвращаться на землю, им, вероятно, там было хорошо, там была свобода, истинная свобода: свобода бытия, свобода жизни, свобода существования, свобода полёта, свобода мысли, свобода любви, свобода обожания, свобода действий, свобода поступков, свобода самая настоящая… из всех свобод, существующих на этом белом свете.
***
Бессловесная песня звучала на все лады: и тихо, и громко, и нежно, и зычно.
Мелодия заполняла вселенское пространство…
Музыка распространялась окрест и повсюду…
Музыка – это стимул жизни…
Музыка – это толчок к хорошему… это призыв к великому…
Музыка обаятельна… она обворожительна…
Музыка божественна… она свята…
Музыка всесильна…
Музыка вечна…
Фанфары извещали о чём-то нужном, о чём-то важном, о чём-то вечном.
Горны и барабаны заявляли о главной сущности и великой важности…
Фаготы пытались рассказать о своей музыкальной значимости.
Они звучали на всех диапазонах. Они старались. Они стремились.
Внизу им помогали мощные контрабасы, а наверху нежные альты и скрипки.
Дудочки, сопели и свирели тоже знали своё дело. Им не привыкать к этому.
Вот послышались залихватские звуки гармошки, баяна, аккордеона…
Трещотки присоединились… кастаньеты… Ритмично… и симпатично…
Вот в «бой» вступили наши русские деревянные ложки…
Тра-та-та!!! Тра-та-та!!! Вышла кошка за кота… За кота-котовича… За Василя свет Никанорыча…
Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!!
Смех жизнь продлевает… Смех импульс даёт…
Музыкальные фантазии на все темы наводнили окружающее пространство…
Симфония. Сюита. Рапсодия. Баллада. Кантата. Реквием…
Жизнь гремела и струилась. Ах, как же это прекрасно…
Сказка!!! Волшебство!!! Чародейство сплошное!!!
***
У дороги туда-сюда бегали и прыгали неугомонные плиски; грачи, галки, вороны и сороки крутили головами, разыскивая чем бы поживиться; дрозды и скворцы копошились в траве, тоже что-то искали; синички наблюдали за происходящим; чирикали воробышки, играя в какую-то свою разудалую игру.
В траве без умолку трещали звонкие зелёные кузнечики, ползали муравьи-работяги с какими-то соломинками и былинками, жучки чего-то искали, паучки плели свою липкую паутину, суетились букашки: то прятались, то высовывались, тревожно поглядывая по сторонам.
Своими важными жизненными делами занимались и остальные чудные природные создания. Каких тут только не было… Всякие разные ползали и копошились… Большие и маленькие, мохнатые и гладкие, с крылами и бескрылые, длинные и короткие, шустрые и заторможенные, разных цветов и оттенков.
Одни были безмятежны, спокойны и даже вальяжны; некоторые спали и отдыхали; другие, напротив, чем-то были озабочены, всё куда-то спешили, карабкались, шевелились, упорно пытаясь залезть в какую-либо подходящую тёмную нору, дыру или глубокую расщелину; третьи живые созданья трудились, не покладая рук и лап, они творили… созидали… строили… возводили… перестраивали и улучшали, копали, рыли, осушали, обводняли и много чего полезного ещё делали.
Некоторые божьи твари были жутки и ужасны, грозны и необычайно свирепы, яростны и зловещи, злы и беспощадны; они зорко разглядывали, чем бы поживиться, кого бы скушать, кого бы схрумкать, кого бы сожрать вместе с потрохами…
Да… многообразна наша мать-природа. Многолика она.
Кого тут только нет… Всякой твари по паре.
И добр, и зол тут же находятся.
И стар, и млад.
И прекрасен, и страшен который.
И ленив, и трудолюбив.
И миролюбив, и воинственен.
И нежен, и ласков.
И груб, и противен… до ужаса…
Но положительных персон всё же больше… Да! В разы. И это правда.
Чудные божьи коровки тоже принимали участие в этом импровизированном параде, в этом сказочном и волшебном представлении, в этом природном шоу.
Они, коровки божьи, маленькие удивительные созданья, то медленно, со знанием дела, ползали по зелёным витиеватым травинкам, восхитительно и пригоже выделяясь своим дивным пурпурно-красным одеянием, покрытым меленькими чёрненькими обворожительными пятнышками на спинке, то неуклюже и забавно летали по воздуху смешно размахивая прозрачными крылышками, появившимися из-под этой своей красно-бело-жёлто-чёрной чудесной глянцевой красоты. Казалось, что они песенки весёлые пели, радовались жизни счастливой и удавшейся. А то отчего-то вдруг замолкали и замирали. Сидели смирно, тихо, не шевелясь. Грелись они на солнышке и блаженствовали…
Тс-с-с… не шумите… не докучайте… не спугните их… ну, пожалуйста…
Да! Природа необыкновенна. Она разная. Таинственная. И до конца не познанная…
Мохнатые шмели, осы и пчёлы жужжали без умолку.
Они трудились и им было очень хорошо, им было беззаботно, им было привычно.
Труд – великая сила, созидающая!
Прекрасные разноцветные бабочки с огромными шикарными крыльями-опахалами, украшенными столь замечательными переливчатыми узорами с разнообразными точками и полосками, крапинками, загогулинками и прочими божьими живописными отметинами, порхали над простыми и скромными, порой невзрачными, но всё же такими красивыми, душевными и душистыми полевыми цветами.
Какое великолепие вокруг… чудо чудное… диво дивное…
У реки раздавалось: «Ква-ква! Ква-ква! Ква-ква!»
Молодые и счастливые мама и папа сидели обнявшись.
Им было хорошо. Им было очень хорошо. Очень и очень.
У них был сын. Сынок… Сынишка… Милый! Добрый! Красивый! Ласковый!
И он был рядом. Он был с ними. Вот он! Руку только протяни да позови…
Сынок бегал, прыгал и скакал. Ему тоже было хорошо. Ему было очень хорошо. Очень и очень! Он был весел и радостен. Он был счастлив и беззаботен.
Он был жив и здоров. Он был любим. Он был счастлив.
Ну и слава богу!!!
Из лесочка доносилось: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!»
Маленький мальчик с развесёлым визгом оживлённо бегал по чудной малахитово-изумрудной, искрящейся в лучах тёплого и нежного солнца лужайке.
Он был очень и очень рад, и безмерно-безмерно счастлив. И этим всё сказано.
С ним были его любимые родители: мама и папа!
Они его любили, души в нём не чаяли и боготворили.
И он их любил. Очень и очень! До самой последней капельки…
У него был сегодня праздник. Настоящий. Истинный. А это дорогого стоит.
И ему, сыну любимому и обожаемому, карапузу вихрастому, малышу пухленькому, непоседе ретивому… казалось, что это вечное торжество не закончится никогда… вообще никогда… всегда так будет… вечно… Всегда будет праздник… праздник… праздник…
Высоко в небе парил коршун, зорко высматривая вероятную жертву…
Он ждал момента, когда можно спикировать… когда можно схватить зеваку…
Книга первая
"Будни и праздники Василия Кулькова"
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный чёлн
По ней стремился одиноко.
А. С. Пушкин
«Медный всадник»
Жизнь, как она есть на самом деле
Часть первая
"Жизненные катаклизмы"
Глава 1
"Долгая дорога домой"
Где начало того конца,
которым оканчивается начало?
Козьма Прутков
Эх, путь-дорожка
Зима уродилась ранней и теперь была в полном разгаре.
Студёные дни не спешили отступать, не торопились они, да и не желали этого делать. Наоборот, стужа только усиливалась и ужесточалась, набирала силу и готовила новое наступление на окружающее пространство. Более жуткое, более страшное, более морозное, более кусачее, более сердитое.
Новый более мощный натиск со свежим, невероятным по своей силе, нажимом наваливался на мир, на весь белый свет.
Мороз как с цепи сорвался. Рычал на людей и кусался. Люто и отчаянно.
По-зверски вёл себя. Он хотел показать, кто тут главный, кто здесь хозяин.
Но порой всё же успокаивался, милостив был. Чего напраслину городить.
Правда, совсем недолго такое спокойствие продолжалось.
Нет-нет… да вдарит… морозец. Да ещё очень даже крепко.
В общем, по-разному происходило.
День так… день эдак… день вообще по-другому.
Иной раз казалось, что холода надёжно упрятались под толстый слой рыхлого снега и притаились, выжидая удобного момента, который, впрочем, не заставлял себя долго ждать. В такие времена вылезал он из своего логова и… цап-царап!
Любого цап-царап! Каждого и всякого. Встречного и поперечного.
Это точно. Так и было.
Нет-нет, да и случится так, что удалой морозец задумает нечто худое, выползет нахально наружу из своей уютной берлоги, пытаясь цапнуть за уши, нос, щёки и другие неприкрытые одеждой места снующих туда-сюда прохожих, стараясь пролезть под их тёплый убор сквозь любую щёлочку, через всякую прореху и укусить зазевавшегося бедолагу своими острыми длинными зубами.
Люди нервно ёжились, тёрли лица, смахивали снежинки с ресничек, пониже натягивали шапки, поднимали воротники, кутались в шали, укрывались капюшонами, обматывались пушистыми шарфами, надевали тёплые перчатки и варежки.
Им всем было холодно и неприятно от невидимых прикасаний вездесущего Деда Мороза. А уж от укусов этого настоящего властелина мира… люди орали благим матом.
Некоторые бедняги плакали навзрыд, уливаясь горючими слезами.
Да, и так тоже было. Чего греха таить.
Каждый человек по-разному воспринимал вмешательство в его личную жизнь.
***
Василий Никанорович Кульков сызмальства привык к лютым холодам и свирепым морозам, к любым невзгодам и неудобствам, был закалённым, многое мог стерпеть и выдержать, а уж этими хлипкими московскими хладами, по его разумению, невозможно было пронять настоящего сибирского мужика.
Тем более забайкальца!
Да и какие это для него морозы?.. Так… – шелуха одна…
Вот у них там… в Сибири… морозы – всем морозам морозы.
Ого-го! Стужа зверская. Стужа страшная. Стужа непредсказуемая.
Врагу не пожелаешь. На лету стынет.
Плюнул – ледком упало.
Что ни говори, а он-то знает! Пробовал! На себе все эти «прелести» испытал.
И не единожды, а многократно.
А эти европейские хилые стыни для него… – так себе… – семечки.
Василий Никанорович находился в своей стихии. Шёл как лось по лесу. Быстро. Уверенно. Ходко.
И в то же время осторожно, осмотрительно и даже с некой опаской.
Неровности, ямки и бугры под ногами непременно пытались сбить темп ходоку, то и дело нагло лезли под подошвы башмаков, задирались, вставали дыбом на пути.
Но… – не на того они напали. Ой, не на того…
Русский народ победить невозможно! Историей это доказано. И не раз.
Иногда он всё же оступался, залезал в рукотворное болото, обойти которое порой было просто невозможно.
Жижа из смеси снега, льда, воды и специальных химических реагентов тянула его к себе. Влекла. Он от неё. Она к себе. Он от неё. Она к себе. Кошмар… Караул…
И так по нескольку раз подряд.
Да… нелегка дорожка… Тернист путь… Опасен…
А бывало, что и в ямы предательские Кульков проваливался.
В ямы, доверху заполненные этой серой, мутной, противной, гадкой, вонючей и пенистой мыльной жижей.
Фу! Фу-фу-фу… Лучше туда не попадать.
И лёд идти мешает… Скользко и опасно.
Лёд коварный, неуёмный и снег неукротимый, которого тоже весьма много было навалено на тротуарах в огромном-преогромном количестве, неохота было дворникам и дорожникам убирать.
Зачем трудиться понапрасну, когда можно иным путём, гораздо лёгким, избавиться от этих природных «подарков».
Вот и растапливали они это всё на месте. И снег, и лёд. И наледь, и торосы. Разжижали до необходимой консистенции. В текучее состояние приводили. Чтобы это всё само исчезло с подведомственной им территории, разлилось бы по ближайшей округе.
С глаз долой. Из сердца вон. Начальство так велело. Приказало.
А слово начальника – это закон.
Против начальника не попрёшь…
А то вмиг выпрут с работы! Палкой. Под зад!
Иди, мол, друг ситный, куды хошь… куды глаза глядят… шуруй, дескать, лодырь и лоботряс на улицу.
Поезжай, мол, разгильдяй разэтакий, лентяй, бездельник и шаромыжник, в свой южный задрипанный Узбекистан, Кыргызстан или Таджикистан. Или ещё куда…
А если и простят работягу, то без зарплаты вмиг он останешься.
Вычтут. Аннулируют.
Ещё и штраф преподнесут немалый.
Да-с! Штрафы сегодня в моде. Чуть что – штраф.
Раньше, до революции, в морду били. Кулаками. Прикладами.
В болоте топили. В яму кидали.
Расстреливали даже иногда. Когда словами сломить народ не могли.
9-е января вспомним… Страшный день… Кровавое воскресенье…
Попа Гапона вспомним…
Ленский расстрел тоже не забудем… Там. На Лене. На реке северной и далёкой.
А ещё на каторгу непослушных отправляли. Бузотёров… Декабристов…
В Туруханск. В Шушенское. В Бурятию. В Селенгинск. В Кяхту. В Читу тоже увозили. В Нерчинск. На Колыму. Ещё куда-то…
Россия большая. Огромная она. Места много. Всем хватит.
А теперь штраф! Штраф нынче в моде! В почёте сегодня штраф!
И это о многом говорит.
Цивилизация в общество извне пришла. Демократия забугорная.
Штрафы теперь в ходу. Денежные. За всё!
Плохо сработал – штраф.
Хорошо сработал – тоже штраф.
Почему? Да потому что этот «урюк» косо на начальника посмотрел.
И никто разбираться не станет, что смотрел-то он на него косыми от рождения глазами, а не от злости и неприязни… не от антипатии и ненависти.
Недаром их всех косоглазыми зовут.
И за глаза! И в глаза!
Что, мол, смотришь… на меня так… чего, дескать, уставился, чего зенки свои выпучил… Мало денюжек тебе дали? Ничё! И этого хватит!
Пшёл вон, дескать, иуда!
Могу, мол, ещё штрафануть!
Вот и весь разговор, вот и весь сказ.
Да-с. Так-с. Такой короткий сказ у теперешнего крутого начальника.
А чего делать бедному крестьянину? Не крестьянину, а дехканину?
Куда ему деваться? Куда соваться?
Дома семья ждёт: бабушка и дедушка со своими престарелыми и дряхлыми родителями, папа, мама, жена, детки… мал, мала, меньше…
Голодные они там, раздетые… необутые и неумытые… некормленые да неухоженные.
Любая копейка им, бедолагам и бедолажкам, спасенье от смерти неминуемой, от гибели, от кончины, от жизни такой пропащей.
Хорошо им в СССР жилось.
И сытно, и кров над головой. Школа рядом. Ясли. Садик детский. Дом пионеров. Станция юных техников. Станция юных юннатов. Клуб мичуринцев. Просто клуб. Дворец культуры. Кино. Театр. Больница под боком. Хошь болей, хошь не болей… Как хошь! Вылечат! А пока на больничном побудьте. Потом на работу извольте. Затем отпуск вам, товарищ дорогой, оплачиваемый полагается. Всё, что хошь. Живи и радуйся.
Люди и жили… и не тужили… горюшка не знали…
Так нет… свободы захотелось… демократии…
Настоящей! Европейской! Американской!
Вот и получили…
Гастарбайтеры теперь они. Работники. Рабы!
В букваре было написано: мы не рабы! рабы не мы! Ох… когда это было…
Советского Союза нет! Букваря тоже нет! Теперь на дядю пахать приходится за копейки, да штрафы платить.
А что делать? Охота пуще неволи!
Да и жрать хочется. Есть! Кушать! Питаться… Кормиться…
Хоть хлеба кусок, хоть риса горстку, хоть воды плошку.
Так что… смириться надо. Пахать! Пахать! И снова пахать!
И штрафы платить…
А не то… выгонят, выпрут, пинком под зад. Да ещё грубо и с матом.
И суд не поможет. Канитель одна. Да и затратно очень.
Поэтому… что начальство скажет, то и делать надо.
Как прикажет, так и исполнять.
Хоть с крыши прыгать.
Хоть в омут бросаться.
Хоть под поезд кидаться… хоть на рельсы ложиться.
Хоть куда. Беспрекословно. Как в армии. Без обсуждения.
Иногда и травку-муравку приходится красить засохшую.
Летом в зелёный цвет, зимой в белый. Чтоб вид был! Чтоб начальство радовалось. Чтоб глазу приятно было.
А то и мусор неубранный песочком закидывать. Хлоркой вонючие места засыпать или заливать. Хлорки нет, дихлофос пойдёт. Тараканов заодно меньше станет. Да и другой химии теперь полно. Крысиный яд тоже в ходу.
Крысы плодятся и расползаются… плодятся и расползаются… живут повсеместно, черти хвостатые…
Так что в последнее время весьма востребованы химпрепараты разного, так сказать, назначения и применения.
Наука придумывает и изобретает, производство штампует. Плати деньги и бери сколь хочешь… Пользуйся и радуйся. Живи в своё удовольствие! Как тебе хочется, как тебе желается. По-европейски! По-американски!
В стужу разлитые помои снегом надо припорашивать. Чтоб не стыдно мимо ходить. Да и чтоб не воняло… Вонь совершенно ни к чему. Тем более… в современном демократическом обществе.
Верной дорогой идёте, товарищи! Сказал бы умный человек.
Но… не судьба… Перевелись нынче умные. Подевались они куда-то.
Но жить-то надо как-то… в цивилизованном обществе.
К этому и шли… стремились… бегом бежали…
Для этого даже по парламенту из танков однажды стреляли.
Так бабахали по белому зданию, что во всём мире слышно было.
И вот… живём теперь… хлеб жуём…
Важно. С чувством. С толком. С расстановкой.
А для пущей важности… разлитые помои снегом надо в обязательном порядке припорашивать. Вот и хорошо! Вот и чудесно!
Это если вдруг другое начальство с проверкой едет: более высокое, более значимое и более достойное.
Начальство уважать надо.
Иначе это и не начальство… а так… филькина грамота… а то ещё хуже…
Фитюлька, например. Или… или козюлька…
А зимой ещё и со снегом, неожиданно выпавшим, борьба сумасшедшая… да и со льдом проклятущим такая же нервная и сумбурная.
Это в обязательном порядке.
Постоянно. Каждодневно.
А то и по нескольку раз за день: утром, в обед и вечером.
Это уж как положено. Это уж как пить дать.
Чтобы порядок был.
Чтобы люди, чтобы человеки, чтобы пешеходы, чтобы гуляющие, чтобы очень спешащие куда-то особи не поскальзывались, не падали на землю да не ломали себе головы, рёбра, руки и ноги.
Химические реагенты – это весьма чудная зимняя забава, это спасение от долбёжки и уборки льда и снега.
Чтоб шибко не потеть… не трудиться понапрасну себе в убыток… мозоли чтоб не натирать… чтоб быстрей это всё происходило: таяние и расползание…
Да и само оно потом всё делается.
Само! Без усилий человека. В силу химической реакции.
Наука такой способ нашла. Слава науке! Слава! И ещё раз слава!
Вот и сыпали их, химикаты эти, сколь ни жалко.
Едкая каша расползалась по свободным местам, заполняя буквально всё это незанятое обширное пространство. От сих пор и до сих. И вглубь, и вдаль, и вширь. Вплоть до самых верхушек бетонных бордюров.
Это в Москве так: до верхушек бордюров. Ну и в других городах нашей страны необъятной тоже.
А в Ленинграде (пардон, в Петрограде, Петербурге, Питере, Санкт-Петербурге) до верхушек поребриков.
В колыбели революции так принято бордюр именовать.
Да! Так! И только так! И никак иначе.
Так им, горожанам, хочется бетонный (или гранитный) боковой вертикальный дорожный элемент называть, который обычное асфальтобетонное или старинное булыжное дорожное или тротуарное полотно ограничивает с обеих сторон.
Что ж… пусть называют так, если им хочется.
На то их особая стать, интеллектуальная особенность и… волеизъявление.
Да! Стать у них особенная. Индивидуальная. Культурная.
Не будем вмешиваться во внутренние дела отдельно стоящей северной культурной столицы нашего прекрасного во всех смыслах демократического государства.
Так вот… господа и товарищи свободной республики… процесс пошёл: сухая химия после реакции со снегом и льдом постепенно… постепенно… постепенно… превращается… превращается… превращается… в жидкость обычную, в смесь разных химических элементов и обычной воды… но уже, пардон, не чистой…
И она расползается… расползается… и снова расползается…
Особенно в низких местах этой мерзости и пакости скапливается полно; а также на пешеходных переходах и на обочинах, скрывая люки, колодцы, каналы, лотки, ямы, рытвины, ухабы и выбоины, в которые можно угодить, попасть, провалиться, грохнуться, шмякнуться, ну и так далее… со специфическими последствиями… – как то переломы, гематомы, раны, порезы, ушибы и ссадины… Ну и неприличные слова… соответственно, в воздухе витали и летали при этом.
Ну, это любому и каждому известно. Все попадали в такие скверные истории. Многие побывали в таких дрянных ситуациях. Знают всё из своего собственного опыта.
Не обошло это и всеми уважаемого Кулькова Василия Никаноровича.
Ну, а как же… Никто от этого не застрахован. Ни бог, ни царь и ни герой.
Правда, они-то… – царь и герой… – пешком-то мало ходят. На авто они зачастую перемещаются.
Бог вообще не ходит, чего ему тут расхаживать… Но зато присутствует он везде, в любом месте, ежечасно, ежеминутно и ежесекундно.
А как же ещё-то… Он же Всевышний… По рангу ему положено.
Но разговор сейчас не о том и не об этом.
Разговор сейчас о другом, о настоящем: о лужах и кашах на земле… о рукотворных болотах… которые осуществляли свою предательскую деятельность. Так им было самой судьбой предписано и предначертано. Да, судьбинушкой горькой предназначено…
И с этим не поспоришь. Какой уж тут спор…
Так и тут… Так и здесь… Так и в этот зимний вечер, когда Василий Никанорович с работы к себе домой возвращался.
Время от времени всё же случалось непредвиденное, но предсказуемое, и Кульков, с озорными возгласами, восклицаниями и выкрикиваниями проваливался в ту лужу, в ту жуткую кашу по щиколотки и даже глубже.
Ах, какой пассаж… Ох, как неловко… Ой, как стыдно…
Вот кулёма… Вот балбесик… Вот Вася-Василёк… Вот неумеха…
Не повезло ему, окаянному…
Не повезло уважаемому Кулькову Василию свет Никаноровичу…
Проваливался иногда Вася-Василёк в те тайные глубокие ямы…
Но тут же он находил в себе силы, выбирался из той грязной вонючей лужи, руками и ногами карабкался, из сил выбивался, становился на ноги.
Но не сразу. Сразу не получалось.
Сразу, вообще-то, ни у кого не получится.
Ни у кого на всём белом свете.
Будь ты хоть семи пядей во лбу. Будь ты хоть рекордсменом в спорте силовом. Хоть самым первым на мировом первенстве. Хоть чемпионом олимпийским.
Сперва лёжа, цепляясь за всё, за что можно, хватался Василий пальцами. Держался за острые края и ветки торчащие. Вдох делал всей грудью, чтоб силёнок прибавилось.
Со спины на живот тихонечко перекатывался. Занимал нужную позицию.
Потом на на четвереньки поднимался. Как собачонка. Охая и ахая. Скуля нещадно и хвост испуганно поджимая.
Затем выпрямлялся. Уже как человек. Как настоящий.
Отряхивался тщательно.
Одежду поправлял.
Шарфик на сто рядов перекрученный старательно выпрямлял.
Шапку скособоченную глубже натягивал.
Далее продолжал путь, стараясь найти проходы в местах повыше, где оставались нетронутыми «материковые» лёд и снег и по которым было гораздо легче идти и более привычно. И без опаски снова грохнуться… опять в болото угодить…
Скользко, конечно, там было и даже боязно, но всё же не по рассолу этому скверному шагать, не по солевому ужасному сумбуру шлёпать, не по морю разливанному брести… едва топоча… нервно шаркая ногами и шепча разные непристойности…
Василий Никанорович торопился. Сам себя подстёгивал и подхлёстывал.
Он возвращался с работы, со службы, со смены, с суток. Он спешил. Он бежал.
Кроме своего законного дежурства, кроме своих очередных суток, ему пришлось сегодня денёк целый ещё прихватить.
За коллегу отсутствовавшего поработать.
Попросили его. Припахали. Начальство попросило.
А отказать он не мог. Совесть не позволила.
Кульков – совестливый человек. С совестью у него всё в порядке. Есть она!
Василий Никанорович вежливый и образованный человек. Грамотный!
А ещё доверчивый он и добрый. С рождения самого. Так воспитали его.
Поэтому не мог он отказать в помощи. Согласился поработать за отсутствующего товарища. Кто же ещё это сделает… если не он…
Вот и результат – сверх своей «родной» смены суточной отмутузил Кульков ещё целых десять часов вдобавок.
Да, пришлось оттрубить.
Поэтому сейчас он бежал вприпрыжку.
Мчался. Скакал, перепрыгивая через препятствия.
Домой! К себе! К семейному очагу. К уюту.
Спешил к жене любимой. К супруге.
К своей дорогой Антонине. К Тоне. К Тонечке. К Тонюльке.
И не думал, даже не предполагал, что в этот вечер предстоит остаться одному, без милой своей. В мыслях даже такое не привиделось.
Глава 2
"Нежданное одиночество"
Печаль беде не помощник.
Русская пословица
Не было печали, так черти накачали
А дома Кулькова ждала записка.
Из неё он узнал, что супруга поехала к своей дочери Галине; мол, та попросила посидеть вечером с Лёнькой, с внуком.
Стало ясно – жена вернётся поздно.
Ох и ах! Эх, как некстати… как не вовремя…
А он, бедолага, так торопился… нёсся… стремился… на крыльях летел… мечтал о встрече… грезил о хорошем…
Настроение мгновенно изменилось! И не в лучшую сторону.
Ему стало тоскливо и горестно от того, что в этот тихий вечерок придётся куковать одному в пустой квартире.
Видно, злые потусторонние силы ужасно постарались, чтобы произошло именно так. Да… не было печали, так бесы накачали. И именно сегодня.
Ах, какая жалость…
Обидно. До слёз обидно.
Тоска нахлынула. Уныние и хандра появились. Меланхолия вселилась.
Супруг помрачнел. А как не помрачнеешь-то… Жены дома нет. Кошмар!!
Надо же. Вот незадача. Вот как произошло. К дочке поехала… Тонечка милая…
***
Галочка перебралась в Москву вслед за матерью с отчимом.
Поначалу она жила с сынишкой у них, а когда появилась возможность на новой работе получить служебное жильё, то непременно воспользовалась таким неожиданным для неё предложением; даже несмотря на то, что общежитие, в котором ей выделили комнату, располагалось довольно далеко от квартиры родителей, – в противоположной стороне, на самой окраине.
Зато оно находилось совершенно рядом с местом её службы.
А работать в столице вблизи дома, в котором живёшь, – это великое дело, это подарок судьбы, это счастье.
И школа, в которую Лёнька нынче пойдёт, расположена буквально в двух шагах от их нового пристанища. Вот как здорово. Повезло им несказанно в этом плане: двор только перейти… и всё… ты уже в школе своей.
Это же превосходно. Это же замечательно. Не всем так везёт. А им повезло!!
И они с сынишкой, не раздумывая переехали и стали жить-поживать да добра наживать на другом конце города.
Галя ликовала и торжествовала, что у неё теперь есть своё собственное жильё и что на работу ходить совсем близко, рукой подать.
Тоня тоже очень радовалась за дочь: пусть у неё всё хорошо сложится в жизни, мечтала она. Пусть у неё всё получится. Дай-то Бог…
Но вот ездить в гости друг к другу им стало явно неудобно, в смысле – далеко ехать и долго добираться.
Но ничего не поделаешь, зато теперь у неё, у дочурки, свой отдельный угол.
***
И вот сейчас поездка Антонины туда занимала довольно много времени. Поэтому Василий жену скоро не ждал.
Ужин она ему приготовила, на стол поставила, салфеточкой льняной с выбитым узорчатым рисунком прикрыла: знала, что вернётся поздно.
Огорчённый муж поначалу всё же хотел потерпеть до возвращения супруги, чтобы потом вместе, вдвоём посидеть за славным их кухонным столиком, уставленным яствами, похлебать, пожевать, похрумкать, попить, пошвыркать, погутарить, поговорить, обсудить, помечтать, пошептаться, помиловаться…
Но ожидать пришлось бы долго. И голод брал своё…
Василий терзался в сомнениях: как быть? что предпринять? ждать иль не ждать?
Ему в голову пришла совсем даже неплохая мысль – пока хотя бы попробовать Тонину стряпню: отломить, отщипнуть, куснуть по чуть-чуть…
Такая думка ему понравилась.
Он стал прикладываться к еде мало-помалу и не заметил, как смолотил кушанье полностью. Всё, что там лежало ему приготовленное, он разжевал и проглотил.
Да. Так. Подчистую Вася схрумкал. Под метёлку. До дна выскреб. До самой-самой последней меленькой крошечки.
На что, на что, но на отсутствие аппетита Вася-Василёк никогда не жаловался.
Любил он покушать. Да уж. Точно так. Любил! Чего уж тут говорить понапрасну. Такой он человек. Особенно… когда очень вкусное перед ним стояло.
А Тоня готовила – пальчики оближешь. Вот он их теперь и облизывал…
***
Телефон забренчал неожиданно.
Как гром среди ясного неба.
Как выстрел в ночи.
«Кто бы мог это быть? Кому не спится в ночь глухую?..» – полушутя-полусерьёзно пробормотал Кульков, вытирая салфеткой рот и руки на ходу к аппарату.
Звонила Антонина.
Она ошарашила мужа вторым неприятным для него известием: с великим огорчением сказала, что случилось так, что Галина задерживается на работе, когда вернётся, – неизвестно. У них, мол, там такое творится… такое происходит… такое деется… – сам чёрт, дескать, не разберёт.
Так что ей, мол, придётся остаться у дочери с ночёвкой, а утром, да и днём тоже, придётся с внуком Лёнькой во дворе погулять. Не пойдёт же он туда один, маленький ещё… неопытный… неискушённый. Да и не позволит она ему, малышу, совершить такое форменное безобразие. Шаромыг-то разных на улице – пруд пруди! Вон сколько оглоедов болтается! Бездельников! Лодырей да тунеядцев! Прощелыг да хулиганов! Грабителей да разбойников! Убивцев да насильников! Не дай бог, что случится.
Супруга попросила, чтобы Вася не ждал её сегодня. И не беспокоился.
Остаться ей, мол, у дочери надо. И на работу к себе она, дескать, уже позвонила, предупредила, что завтра чуток задержится… либо вообще не придёт, с внуком, мол, некому остаться.
Далее Тоня подробно растолковала, где стоит приготовленный ею ужин, и что и как сварить утром на завтрак.
Яйца, сосиски и сардельки мясные, дескать, в холодильнике лежат.
Там… в лоточке…
Яйца надо кипятить ровно две минуты, чтобы в мешочке были, как он любит, а колбасные изделия до полной готовности – пока кожура не лопнет, тогда уже и доставать можно из кастрюльки. Только вилкой! Не рукой. Ни в коем случае. А то волдыри будут водянистые.
Тонечка все тонкости готовки ему поведала.
Предупредила и о возможных негативных последствиях.
Но если вдруг ожог ненароком случится, молвила она, то целебное облепиховое масло в шкапчике белом стоит. С красным крестиком на двёрке. Там оно – на самой верхней полочке в небольшой тёмной бутылочке. Чуток им намазать – и всё пройдёт!
Василий Никанорович в ответ благоверной отчаянно кивал своей буйной головой и приговаривал: «Угу… угу… угу… Ладно… Ясен пень… Бу сделано… Лады… Есть… О-кей… Хорошо… Конечно… Обязательно… Да… Ага… Йес. Нет. Да. Отлично».
Что он уже слупил всё, ею приготовленное, – муж скромно промолчал.
В завершение разговора жена попросила долго вечером не засиживаться, а лучше пораньше лечь спать.
Настроение у Василия испортилось напрочь, как бы он этому не противился.
Но деваться некуда. Раз жене надо – значит надо. И он смирился. Сподобился.
Да и как не смириться, коли стечение непредвиденных и не зависящих от тебя обстоятельств диктует свои условия.
Против судьбы не попрёшь. Нельзя этого делать. Да и не получится.
По этой причине расстроенному и поникшему Василию Никаноровичу пришлось весь вечер одному домовничать. Да и ночь одному коротать.
Скучно ему стало в осиротевшей квартире.
Давно он один на один не оставался. И давненько сам с собой не разговаривал.
Уже забывать стал те далёкие времена, когда жил в одиночестве. Но, нет-нет… да и всплывёт в памяти… Видит Бог. Вот и сейчас.
Случалось, что один он жил. Как перст.
И утром, и днём, и вечером. И ночью тоже.
Такое вот глобальное одиночество происходило с ним в его личной жизни.
Давно, правда, это было. Ой, давно…
Только воспоминания грустные остались о тех нелёгких временах. Понатерпелся он… Понастрадался… Поизводился…
Но времена меняются. И у него они изменились. И переменились к лучшему.
Сколько уж лет с Тонечкой вдвоём живут. Всё время вместе. Хорошо им. Привыкли. Прикипели друг к дружке. Спаялись. Спелись. Сжились.
А теперь… надо же такому стрястись, – не повезло – один дома остался.
Как тот смышлёный пацан из одноимённого американского фильма.
«Ха-ха-ха…» – начал было смеяться Василий, вспомнив, как в кино тот милый смекалистый смазливый волшебный парнишка лихо и бесцеремонно расправился с дураками-грабителями. Но тут же прекратил хохот, уяснив, что сегодня-то… сегодня в дурацком неприглядном положении оказался он сам. Лично.
Да! Именно он. А не кто-то другой…
Это его повергло в шок. Не хотел он этого.
Нет! Ни за какие коврижки. Ни за какие коржики. Ни за какие печеньки. Ни за какие ватрушки. Ни за какие пряники.
Настроение совсем упало. Даже ниже плинтуса. В душе на тоску наслоилась печаль. Ох… И ах…
Попытался Василёк поставить себя на место.
Без устали повторял, повторял и повторял: сейчас главное не сломаться! быть сильнее! и мощнее! несмотря ни на что! тяжёлые времена пройдут! и… рано или поздно всё будет хорошо! обязательно!
Но… слова – словами, а дела – делами. И лучше раньше, чем когда-либо…
Жизнь, вообще-то, научила его многому. В том числе ничего ни от кого не ждать. Всё делать самому. Лично. Своими руками. Терпение и труд всё перетрут. Ну и так далее.
И он помнил, что пока жив человек, возможно всё: и худое, и хорошее.
«Всё! – сказал он себе. – Хандру прочь. Жизнь наладится. Не сегодня, так завтра… Обязательно так будет. Надо взять себя в руки! Вася! Всё у тебя сложится хорошо!»
Но… установка на лучшее почему-то не сработала. Стороной прошла.
Настроение не улучшилось, а наоборот… – ухудшилось.
На первую печаль наползла вторая.
На горизонте замаячила третья печалька.
А там и четвёртая показалась. Пятая зарождаться начала… Шестая… Седьмая… Восьмая уже из-за угла торчит…
Ну что это такое… Как? Откуда? Почему? Зачем? За что?
Поплохело Кулькову. Ужас им обуял. Жуть вселилась в него… Страх появился…
И вечер в дальнейшем своём развитии у него от этого совсем не заладился.
Нет! Не сложился. Так неожиданно всё произошло. И так некстати.
Всё сразу не так начало происходить. Всё из рук валиться стало.
И на сердце муторно и уныло!
Потерялся он в пространстве. И во времени. И не знал, чем заняться.
«Что делать? Как мне быть? Как поступить?» – вертелось в голове.
Сначала включил телевизор в надежде посмотреть что-нибудь интересное.
Дабы забыться и тоску развеять.
Но ни на чём глаз не остановился, не нашёл он там ничего подходящего, не показывали там ничего стоящего. Ерунда одна. Муть. Выключил.
Затем газеты с журналами пытался штудировать.
Начинал одну статью читать, перескакивал на другую, после этого опять возвращался к предыдущей, – не шло ничего в голову.
Чертовщина какая-то. Мура. Мурища…
Принялся кроссворды разгадывать, – и те не закончил. На, казалось бы, совсем простые вопросы ответить не мог. Такого раньше не было. Никогда!! Почему так-то??
«Неужели отупел? – шипел сам на себя Кульков. – Рано что-то… Да и не должен отупеть. С чего бы это? С какой такой стати? Отчего? Не может такого быть! Подобному не бывать! Это оттого, наверное, что кроссворды – неправильные… И составлены они неправильными людьми, каких нынче полно на белом свете. А может, и откровенно тупыми. Таких тоже пруд пруди. Да! Сплошной пеленой идут они по жизни этой. Море разливанное. Окиян!! Не повезло мне сегодня с кроссвордами этими дурацкими. Ляпов откровенных в них много. Ошибок и неточностей. Неужели это так? Или по другой какой причине?.. А? Вася!.. Василёк! Оппа! А может… из-за того, что кроссворды решать надо, а я их разгадывать собрался. Как же так? Как быть? Что теперь делать?» – разные вопросы нахально лезли Кулькову прямо в мозг, в самый центр, меж двух полушарий.
Полярность их поменялась: одно полушарие с плюсом стало, второе с минусом. А плюс и минус – это две противоположности! Это борьба за выживание!
Мозг плавиться стал, затем закипел, забурчал, пар пошёл.
Клубы взбесившегося пара барашками полезли из-под черепной коробки.
Горячая пена выплеснулась через все отверстия: через глаза, рот, нос и уши… на щёки, на шею, на плечи…
«Ой! Больно! – лихоматом заорал бедолага Василий, а руками стал виски сжимать. – Что делать? – снова такой вопрос возник. Ответ не заставил себя долго ждать: – Вася! Милый… Уже не исправить ничего: хоть решай… хоть разгадывай… хоть ещё что-либо с ними делай… Кроссворды-то и вправду неправильные. Какие-то они не такие, несовершенные, липовые, безграмотные».
Время не стояло на месте, оно шло, шагало, вперёд стремилось; минуты мелькали одна за одной, секунды тикали.
Вот часы пробили время отхода ко сну.
Но Василий Никанорович этого не заметил.
Он терзался самоедством, он лютовал, что сегодняшний вечер не удался, всё валится из рук и голова не работает. Не фурычит!
Почему так происходит? Отчего у него сегодня такая неразбериха творится во всём теле? Кто в этом виноват? Кто? Кто?? Кто???
Кульков хотел уже за это сам себя высечь, как та вдова унтер-офицерская, но резко передумал. Тогда решил в угол себя поставить, но тоже не смог это совершить оттого, что все четыре угла в комнате были заняты другими предметами, а пятый он не нашёл…
Опять вопрос всплыл: что делать? Ответить не мог. Нет. Не знал он ответа.
Решил завязать со всем этим: и с «рекбусами», и с «кроксвордами».
Заскрипел Василий Никанорович зубами, нервически дёрнув плечами: «А ну их к монаху… Завтра доколупаю… Пущай полежат пока… подождут лучших времён…»
Чем бы ещё заняться… – не мог сообразить. Голова-то… – не фурычила.
Апатия нашла. Вялость появилась. Никогда такое с ним не происходило. Даже в самые плохие дни. В самые-самые худые…
Попробовал пасьянс разложить – не сошлось!
«Ну что за чёртовщина…»
С тоски забрёл на кухню и там от нечего делать чайку с конфетками попил – на столе в вазочке лежали.
Из фантиков задумал кораблики скрутить – не получилось.
Руки не слушались; они онемели, застыли, окаменели, пальцы как крюки цеплялись друг за дружку. Да и вообще всё тело каким-то не таким стало. Чужим, что ли…
«Ну что такое…» – поморщился он и даже рукой себя по одному месту шлёпнул. По заднему. Вот, мол, тебе, паршивец. Чего, дескать, ты расклеился…
Ещё раз Кульков сморщился. Выругался. Подался из кухни в комнату.
Про Тоню опять вспомнил: «У неё бы получилось. Да! Это точно. Хорошо она лодочки-кораблики мастерила. Выходили как настоящие. Любо-дорого посмотреть».
Да! У жены выходило. А у него нет.
И ещё кое-что у него в жизни не получалось.
Да! Не получалось!
Почему? Неизвестно!
Этот извечный вопрос «почему?» всегда стоял перед Василием Никаноровичем.
Вопрос такой был, а ответа на него не было. Хоть ты тресни…
Дальнейшие математические, физические и философские рассуждения неизбежно приводили его к другому весьма жизненному и насущному вопросу: «Что делать?»
А уже этот главный насущный, но не имеющий конечного ответа, вопрос каждый раз ставил новый ребром: «Кто в этом виноват?»
В этот трудный и ответственный момент всё в Васиной чугунной голове мгновенно застопорилось и даже наперекосяк стало. Ни туды, ни сюды, ни куды.
Никто не знал ответа на этот острый жизненный вопрос. Вообще никто.
Кульков Василий Никанорович не знал.
Чернышевский Николай Гаврилович не знал.
Герцен Александр Иванович тоже не знал.
Да что это такое… Где ответ найти… Где? Где?? Где???
Дальше стал Кульков по квартире шарахаться в поисках чего-то такого… что могло помочь ему в этом нудном одиночестве… и где ответ достойный найти.
Он вспоминал своё прошлое. Анализировал.
Он думал о настоящем. И тоже анализировал.
Он с ногами забирался в будущее. Мечтал. Ответ там искал. Но… не находил…
Как быть… Что делать… Кто в этом виноват…
Голова уже опухла от дум этих…
Вот она раскалилась до красна… до бела…
Вот-вот лопнет…
Вот-вот взорвётся…
Вот-вот на мелкие кусочки разлетится…
А Кульков всё ходил, ходил и ходил… всё думал… думал… и думал…
Глава 3
"Хождения в пустынной квартире"
Бог видит, да нам не скажет.
Русская пословица
Привет с родной земли
Бесцельно побродив по пустынной квартире, пошарахавшись по комнатам, посетив туалет и заглянув для чего-то в тёмный чулан («тёщину комнату»), Василий долго и внимательно смотрел в окно, тщетно разглядывая там мутные очертания близстоящих домов, какие-то расплывчатые бесформенные силуэты, тёмные пятна от деревьев, какие-то загадочные выступы и впадины, волшебные причудливые изваяния и тому подобные неопределённые тусклые изображения.
Затем вновь включил телевизор в надежде всё же найти что-нибудь увлекательное и пользительное. Не куковать же без занятия хоть какого.
Ему хотелось увидеть что-либо новенькое.
Да и отвлечься надо от нахлынувшей на него дикой напасти и хандры липучей.
На одном из каналов показывали живописный документальный фильм про жизнь зверей в диких джунглях.
О! здорово! Ну-ка! ну-ка! о чём это тут?
Кульков с охотой прилип к экрану. Но передача вскоре закончилась.
Ой, какая жалость… не удалось познать неизвестное…
Щёлкнул пультом сгоряча. Ещё раз. И ещё.
Стоп! Стоп, говорят! Тпру!! Тут о вулканах дымящихся вещают.
Решил хотя бы на это взглянуть. За неимением лучшего.
Василий Никанорович калачиком свернулся на диване, подложив руку под голову, и равнодушно смотрел на извержение, на огонь, на дым, на лаву ползучую.
Постепенно втянулся и забылся…
После вулканов про подводный мир показали там же. Интересно. Увлекательно.
Киты, акулы, скаты. Хищники. Кораллы, атоллы, глубины. Красочно. Живописно. Колоритно. Очень ярко и зрелищно. И впечатлительно…
Хоть и известно об этом ему давно. С детства ещё. Со школы.
Время тикало потихоньку. К полуночи приближалось.
Василий Никанорович мрачно колесил по осиротевшей квартире без определённых намерений. Без интереса. Просто ходил туда-сюда. То по комнате, по залу; то по второй, по спальне; то по третьей, по гостевой; то по коридору длинному прогуливался, то по прихожей обширной, временами в кухню свою любимую наведывался.
Несколько раз холодильник открывал, а там – молоко, морс, сок, минералка. Прохладное всё. Холодное даже. Студёное…
Прикладывался то к одному, то к другому, то к третьему.
Опять колесил по комнатам. Гулял. Бродил. Без всякого интереса. Так просто.
Кухню снова посещал. В который уже раз. Тянуло туда как магнитом. Пил из холодильника всё, что под руку попадало. Охлаждался.
И вновь ходил. Как лось, как лань, как волк, как медведь в дебрях, как слон… в посудной лавке…
Время шло… часы тикали… стрелки шевелились…
Ноги вновь к телевизору привели.
На этот раз передача про путешествия шла. Как будто специально для него показывали места, где прошло его детство, юность, где он рос, взрослел, мужал.
«Это тоже можно посмотреть. Нет, надо. Даже нужно. Обязательно», – принял правильное решение новоявленный мученик. Тем более, что там про праздник летний показывали – про праздник того народа, где он жизнь свою сознательную прожил.
Празднества Кульков воспринимал как необходимость, как данность, как воздух, как подарок, как премию, как награду за бескорыстный труд, за рвение и отличное поведение.
В праздниках чувствовалась торжественность и присутствовало коллективное участие. Ему это нравилось.
Он с удовольствием приник к экрану.
А там: мергены-лучники стояли на скудной, выжженной солнцем, вытоптанной людьми и лошадьми траве буро-жёлто-зелёного поля и выпускали стрелы в кожаные мишени наподобие маленьких пузатеньких подушечек, лежащих на земле.
Правильное их название – суры. Василий это знал. Знал наверняка.
В своё время он не раз бывал на подобных торжествах и видел воочию всю их красоту и необычность.
После стрельбы из лука всегда проводились соревнования по увлекательной национальной борьбе.
Здорово! Мощно! Зрелищно!
И в обязательном порядке стремительные и безудержные конные скачки.
Загляденье! Восторг! Экстаз!
А потом все присутствующие всенепременно исполняли бурятский танец ёхор, подобно русскому хороводу. Василий Никанорович и сам принимал в этом участие. И не раз. И Тоня тоже.
На этом прекрасном праздновании вечно полно людей, масса эмоций, много смеха и задора.
На таких зрелищных мероприятиях всегда весело и радостно, красиво и очень познавательно. Да, да! Чудесно и соблазнительно!
Увиденное на экране его увлекло, он почувствовал себя невольным участником великого национального праздника.
И сейчас Кульков с огромным удовольствием смотрел на лучников, на то, как проворно вылетают стрелы и поражают лежащие на поле мишени, эти «суры», эти комки шерсти, обшитые кожей.
Победителем считался тот, кто выбивал больше мишеней.
Василию всё это хорошо было знакомо с давних времён, с самого детства, но он с живым интересом наблюдал за всем, что там происходило. И решил досмотреть передачу до конца.
Он истосковался по родине. По солнечной Бурятии. По её красотам.
По горам. По скалам. По лесам. По тайге. По кедрачу. По степям. По рекам. По озёрам. По великому Байкалу.
По солнышку яркому. По воздуху чистому. По ветру забайкальскому.
Ему стало немного лучше, а на душе теплее. Гораздо теплее.
Он оттаял. Душой и сердцем. Грусть отошла на второй план. Ведь это как бы лично ему передавали привет с родных мест.
Пожилой человек, уроженец российской глубинки, сидя на диване, со слезами на глазах неотрывно смотрел на выступление земляков-мергенов и с нетерпением ждал острых моментов бурятской борьбы и лихих конных скачек.
Вскоре и это он увидел на экране.
Волне