Дневник свадебной феи

Часть 1 Куда уходит детство? Юность?

«Когда человек берет управление в свои руки, жизнь его перестает зависеть от обстоятельств. Кораблик можно направить в какую угодно сторону от той «судьбы», которая якобы предначертана. Всё очень просто: жизнь – как река. Если вы гребете сами, то имеете возможность выбирать направление, а если просто отдаетесь течению, то вынуждены плыть в русле потока, в котором оказались. Например, хотите карму – будет вам карма. Думая о том, что ваша участь зависит от каких-то неумолимых обстоятельств или ошибок прошлых жизней, вы тем самым реализуете соответствующий вариант. Воля ваша, ведь вы – сын Бога. Ну, а если желаете быть Вершителем своей судьбы, то и это в вашей власти».

Вадим Зеланд

Наверное, в жизни каждого человека бывают моменты, когда хочется оглянуться на прожитые годы и понять, что же происходит с тобой? Почему всё складывается именно так, а не иначе? По чьей же воле строится твоя жизнь?

Дни бегут, мелькает год за годом, превращаясь в длинную череду задач и проблем, которые едва успеваешь решать, и не особенно вникаешь в причины тех ситуаций, в которых оказываешься. Но вдруг, однажды, с удивлением отмечаешь, что ведь мечтал-то ты совсем о другом! И вот только тогда задумываешься: а тем ли делом я занимаюсь, туда ли иду по жизненной дорожке? А может, я где-то не там свернул и заблудился?

Вот и я подошла к очередному порогу и оказалась на распутье: какой же сделать выбор? Как известно, у каждого из нас своя миссия на Земле. Вот только одним она известна с юности, а другие ищут её много лет. Кто-то легко делает свой выбор, а кому-то приходится отрабатывать грехи и ошибки прошлых воплощений, а уж потом даётся некоторая свобода действий, и может открыться истинное призвание.

Я пишу эти строки в 2002 году: мне почти 40 лет, и я всё ещё в поиске себя. Мне пришлось сменить множество профессий и видов деятельности, без конца преодолевая свои страхи и внутренние проблемы. Но теперь, когда уже наработан опыт, целый арсенал внутренних достижений и качеств, пора определиться и выбрать главное. Хотелось бы приступить к своей миссии уже в этой жизни. Кто знает, будут ли в следующей мои шансы лучше? Так что, не теряя времени, я хочу уже сейчас изменить многое из того, что меня не устраивает, и начать всё сначала.

Говорят, без пользы жить – безвременная смерть. Да и слишком коротка наша жизнь, чтобы растрачивать её на пустяки и ошибки. Давайте будем сами строить свою биографию, своё настоящее и своё будущее, «творить мгновения, не откладывая».

День рождения. Семья

То, что жизнь часто ставила меня в двойственное положение, было заложено ещё в момент моего рождения: не каждый человек может похвастаться, что у него – два Дня рождения!

Я родилась в самую длинную и холодную ночь, 22 декабря 1962 года. Родителям эта дата чем-то не понравилась, и они решили её подкорректировать: официально я была зарегистрирована только 1 января 1963 года. Это было несложно сделать в маленьком провинциальном посёлке Оленино, который находится недалеко от города Нелидово, в 4 часах езды от Москвы. Мои родители объяснили это тем, что не хотели, чтобы мне приписывали лишний год, когда я стану взрослой. В то время они ещё не были знакомы с астрологией и нумерологией. И не предполагали, что новая дата рождения, несомненно, должна была повлиять на мою судьбу. Теперь-то я догадываюсь, почему меня часто принимали не за того человека, которым я являюсь на самом деле.

Однако во всём этом есть не только какая-то мистика, но и свои преимущества: День рождения я праздную два раза в году! Это очень удобно для гостей: больше возможностей для выбора подходящей даты. А поздравления растягиваются на всю рождественскую неделю.

Конечно же, настоящую дату знают все мои друзья: я никогда не скрываю свой возраст, наоборот, горжусь им, как неким накоплением потенциала знаний и опыта. Мне нравится сообщать людям свой возраст: всегда вижу удивление и восхищение на их лицах. Матушка Природа наделила меня какой-то детской непосредственностью в манерах и поведении, в звучании голоса, во всём внешнем облике – и меня до сих пор называют «девушкой» или даже «девочкой». Хотя мне уже почти сорок лет! Я вешу 56 килограмм при росте 167 сантиметров. Меня называют «веселушкой» и «хохотушкой» в компании, считают «тургеневской барышней» в домашнем кругу, на работе называют «практичным Козерогом» и «Ходячим словарём». На самом же деле я по-прежнему чувствую себя озорным ребёнком, фантазёром и авантюристом. Мне никогда не бывает скучно, потому что голова моя полна идей, которые «бегут впереди паровоза», не позволяя ему остановиться ни на минуту…

Наверно, я росла не очень послушным ребёнком: помню, что отец часто меня наказывал, шлёпая по попе и приговаривая: «Будешь ещё так делать? Получишь снова по попе!» Помню, много раз я оправдывалась и обещала, что «больше так не буду». Но однажды я посчитала, что он не прав. И к великой его досаде, из духа противоречия в ответ на шлепок, дерзкая девчонка вдруг заявила: «Хочу и буду! Хочу и буду!» Наверно, мне было лет шесть или семь. Мне это припоминали потом много лет: для семьи "Хочу и буду!" стало моим «фирменным» изречением из детства.

Моё увлечение музыкой и поэзией, детективными романами родители расценивали, как инфантильность и незрелость.

Они мечтали увидеть меня серьёзным специалистом, авторитетным инженером. А я была романтичным созданием с непробиваемым оптимизмом и верой в своё необычное предназначение. Впрочем, стараясь не огорчать их, я делала всё возможное, чтобы соответствовать их представлениям. Но мой внутренний мир не согласовывался с тем Образом, который я строила внешне. Возможно, двойная дата рождения тому виной?

Опять вспоминаю, как когда-то, кажется, году в 1994, я шла домой, нагруженная тяжёлыми сумками. Вдруг меня окликнула старушка: «Доченька, а ведь ты ещё судьбы своей не знаешь! Твоё будущее будет совсем другим…» Я оглянулась: нет, не цыганка… Но, как обычно, только отмахнулась, не веря предсказаниям. Удаляясь, я услышала вслед: «Ты будешь на подиуме стоять! А твое лицо увидят тысячи людей».

Эти слова врезались в мою память навсегда. Но до сих пор вызывают у меня только недоумение и вопросы. Ведь уже две трети позади, если не больше. Что там от лица останется-то?

Мои родители и прародители

Мой отец, Тимошинин Алексей Петрович, родился 25 мая 1934 года в Тверской (Калининской) области, в простой крестьянской семье, дружно занимавшейся сельским трудом. Он рано лишился отца, и с пяти лет был единственным мужчиной в доме, где росли ещё четыре сестрёнки.

Отец его, дедушка Пётр, погиб ещё в мирное время, в 1939 году. С ним произошёл несчастный случай: на лесозаготовительных работах его убило деревом. Мне о нём мало что известно. Характер отец унаследовал от матери, Анны Ивановны: от природы он был добрым человеком, но иногда проявлял властные командирские черты. Может быть, его характер закалило голодное детство, тяжёлый труд с ранних лет, поэтому он был таким фанатичным в работе, требовательным к окружающим, строгим к своим детям.

Военные годы наложили тяжёлый отпечаток на всю его жизнь: восьмилетний мальчишка познал и голод, и лишения, и страшную жестокость немцев за свои невинные шалости. Однажды он, скатившись с ледяной горки, попал прямо под ноги идущему мимо немецкому солдату, сбив его с ног. А тот, рассвирепев, избил ребёнка до полусмерти. Несколько дней в горячке, без сознания, оставили неизгладимый след в его жизни, которая несколько раз висела на волоске.

Позже им было принято твёрдое решение: защищать Родину. Он стал профессиональным военнослужащим, сделал неплохую карьеру, заслужил массу военных наград, но всю жизнь самой важной для него, выросшего среди лесов и полей, оставалась любовь к земле, к русской деревне с её сенокосами, урожаями, народными песнями… Любимыми напитками для него так и остались парное молоко да берёзовый сок.

Когда его перевели служить в Ленинград, то в свободное время он использовал каждую возможность выехать в лес, на природу. Это был хороший грибник и рыболов, а также мастер на все руки, как в доме, так и в лесу. На досуге он мог взять в руки баян и исполнить плясовую, а на дружеских вечеринках не было лучшего запевалы.

Он мечтал о сыне, чтобы научить его различным ремёслам, а родилась я – ничего не поделаешь. Вот откуда у меня умение красить стены и потолки, клеить обои, приколачивать полочки. В лесу я, как и он, чувствую себя, как дома: построю шалаш, разведу костёр, смогу на лодке переплыть озеро. И вообще, не боюсь оставаться одна: способность адаптироваться, изобретать и мастерить у меня, видимо, от него. Если бы отец так серьёзно не подорвал своё здоровье на военной службе, то остальные проблемы он легко бы преодолел.

Последние годы жизни он провёл в борьбе с тяжёлыми недугами, старательно используя и народные рецепты, и новейшие изобретения в медицине, и нетрадиционные методы лечения. Он пытался зафиксировать свой опыт, ведя дневники, а также писал об этом в своих мемуарах.

Его литературный талант ещё в молодости поражал мою маму, когда она получала от него огромные художественные письма. Однажды, придя домой, она увидела, что всё её крыльцо и даже ступеньки застелены аккуратно исписанными тетрадными листами, а соседский малыш, занимавшийся этой работой, ей пояснил: «Это тебе такое письмо пришло!»

Мечта отца сбылась: через восемь лет после меня родился брат Александр – настоящий богатырь – и продолжил его дело: тоже стал защитником Родины. Отец, наверное, гордился бы им, если бы дожил.

Моя мать, Тимошинина Мария Ивановна (до замужества – Соколова) родилась 8 июля 1941 года тоже в Калининской области, в семье сельских тружеников. Она выросла без отца, так как его забрали на фронт, когда ей было всего восемь дней от роду. Иван Соколов пропал без вести в октябре 1943-го на Волховском фронте. И только в 2020 году мы нашли его в братской могиле.

В их семье сначала было восемь детей, выжили только четверо: два сына и две дочери. Мама была поздним ребёнком: её матери было уже сорок три года, когда неожиданно родилась Марийка. Она была на много младше других детей, и поэтому была любимым ребёнком всей семьи. Ей заменил отца старший брат Арсений, который рано начал работать на заводе и помогать матери содержать хозяйство.

Бабушка много рассказывала мне о тяготах войны, о том, в каких условиях росла её маленькая дочь, обо всяких невероятных событиях. Много было жуткого в этих рассказах. Но, к счастью, по-разному вели себя немцы, пришедшие на нашу территорию. Были среди них и те, что не потерял человеческих качеств. Немцы, поселившиеся у них в доме, вели себя вполне человечно. Украдкой от начальства они отдавали детям остатки картофеля после ужина или горбушку хлеба. А маленькую Марийку иногда даже баловали конфетой: она помнит это всю жизнь. Продуктовые запасы у русских «изымались», и семья вряд ли выжила бы в те голодные военные годы.

Это было на подступах к Москве. Мама росла под грохот разрывов снарядов, по многу часов в день проводя в окопах, где пряталось всё местное население. Деревня по несколько раз в день захватывалась то немцами, то русскими. Жить в доме было просто невозможно.

Как только территория была освобождена от немцев, поздней осенью 1943-го местные женщины, в том числе и наша бабушка Ириша, поехали в ближайшую Литву (в товарных вагонах): там, работая в больших хозяйствах, можно было получить какие-то продукты. Народ в Литве очень сочувствовал русским и чем мог помогал нашим женщинам, зная, что их ждут голодные дети.

А после войны, с разорённой земли, в апреле 1950-го, бабушка с детьми переехала в Белоруссию, в Пинскую область (ныне – Брестскую). Так случилось, что старший брат Арсений навещал там родных, и ему очень понравились местные сады, живописная река, отличный климат и хорошие люди. Там они и обосновались, в Лунинецком районе Брестской области Белоруссии, в деревне Лахва.

Бабушка, Соколова Ирина Викторовна, была замечательной рассказчицей – я всю жизнь буду помнить её многочисленные байки и исторические версии. В народе её ещё называли «великой певуньей и плясуньей», без неё не обходилась ни одна свадьба в деревне и ни одни похороны: она знала все обряды и традиции, умела гадать на картах и предсказывать события. Я помню, к ней за советом ходила вся деревня.

Семья так и осталась жить в Белоруссии: климат там теплее, и земли плодороднее, говорила бабушка. Мама моя училась в белорусской школе: знала два языка как родные. Окончив школу с серебряной медалью, поступила в медицинское училище и его тоже закончила на «отлично». Вот тут-то и приехал в Белоруссию, в отпуск, к своим родственникам высокий симпатичный военный Тимошинин (он тогда служил во флоте) и познакомился с моей будущей мамой.

А потом началась длительная переписка. В результате этой переписки и решили они пожениться. Счастливая молодая семья переехала жить в Калининскую область, в скромный бревенчатый домик жениха в посёлке Оленино. Там и родилась я, через год после свадьбы. Декретные отпуска тогда составляли 56 дней до родов и 56 – после, и женщина сразу выходила на работу. По несколько раз в день маме приходилось прибегать домой, чтобы покормить двухмесячного ребёнка грудью, и, без передышки, снова – на работу. А я оставалась с бабушкой Анной Ивановной, которая очень любила меня. И помню, как много сказок она знала, и в какой артистичной форме, как завораживающе таинственно она умела их рассказывать. Если я иногда «озорничала», то бабушка великодушно всё прощала мне и даже становилась моей главной защитницей от строгих родителей: прятала меня от наказания. И я отвечала ей нежной любовью.

Впоследствии, когда семья переехала в Ленинград, мы навещали моих бабушек каждое лето. Они были очень старенькими, так как мои родители были у каждой из них самыми поздними детьми. Бабушки нуждались в помощи и заботе. Вот родители и делали для них всё, что могли. А меня оставляли в деревне на всё лето, что доставляло им немало радости, а также хлопот и беспокойства. Хотя, помню, каждая из них гордилась мною и щедро учила всему, что считала важным, особенно любви к ближнему.

Бабушка Ириша так и прожила всю жизнь в Белоруссии, в деревне Лахва. Собирая по вечерам подружек-старушек, которые рассаживались на лавочках в тени жасмина с кулёчками семечек, она с гордостью демонстрировала им свою крохотную внучку из далёкого Ленинграда, которая с упоением пела для них все подряд их любимые песни.

Радио тогда слушали редко, а телевизор был один на всю улицу. Помню, как иногда по вечерам все соседи собирались у нашего телевизора, поставив стулья рядами, но не всем хватало места и некоторым приходилось смотреть стоя. Тогда мои детские концерты были в большой цене. А ещё мои слушатели пророчили мне стать диктором телевидения, так как щебетала я «очень бойко и чисто». Заботливая бабушка для этих выступлений шила мне каждую неделю новое платье, покупая метр пёстрого ситца в местном сельмаге. Она была прекрасным модельером и портнихой, да ещё и мастерицей устраивать праздники. Когда она стала совсем старенькой, а это произошло годам к 85–86, не раньше, она стала жаловаться мне на то, как она устала от жизни, а «помирать всё некогда и некогда». Ей приходилось вести большое хозяйство старшего сына: обрабатывать огород, кормить домашнюю живность; она вырастила и вынянчила девять внуков, да ещё половину из тринадцати правнуков. А правнуки, в свою очередь, обучили её, неграмотную, читать и писать.

Умерла она, уснув с улыбкой на устах, после того, как отпела и отплясала свой последний концерт на свадьбе у любимого внука Толика. Мои родители бережно и с большой любовью относились к своим матерям. А про отцов своих знали и помнили всё из их устных рассказов. Отношения и традиции в большой деревенской семье я помню с детства, помню, как эмоционально все болели друг за друга, помогая и поддерживая в каждой мелочи.

Да и не только в семье: вся деревня крепко дружила домами. Каждый вечер то тут, то там собирался народ на лавочках, обсуждая дела прожитого дня, советуясь друг с другом, договариваясь о взаимопомощи на предстоящие работы, будь то обработка земель или вывоз урожая, ремонт крыши у соседа… А потом всегда были песни под гармошку или под гитару. Двери в домах никогда не запирались; будучи непосредственным ребёнком, я заходила в гости ко всем подряд: в каждом доме были дети, мы тут же начинали играть вместе. Я забывала предупредить бабушку, уходя из дома. Но она всегда знала, где я.

Деревня казалась мне огромной: из конца в конец – часа полтора ходьбы, но все знали друг друга. И, к моему большому удивлению, все знали меня. Хотя я была совсем ещё крошкой. Нечасто туда приезжали дети из самого Ленинграда. Все расспрашивали меня о моём городе и видно было, что люди даже не представляют себе, что это такое – большой город: трамваи, метро.

Люди, живущие в Лахве, щедро угощали друг друга фруктами, ягодами, семечками и парным молоком, стоило только заглянуть в калитку. Эта плодородная земля жила и процветала, пока в 1986 году рядом с ней не произошла Чернобыльская катастрофа, после которой было запрещено купаться и ловить рыбу в нашей чистейшей речке со странным названием Смердзь, являющейся притоком Припяти, запрещено пить молоко наших славных Бурёнок и вкушать сахарные плоды здешних садов. Сейчас почти никого не осталось из родственников и друзей в этих краях: все, кто смог, покинули эту землю, остальные – ушли из жизни.

Мне кажется, что я помню всё. Впечатления детства оказались настолько яркими, что мне не верится, будто это было так давно. Кажется, ещё вчера я каталась на трёхколёсном велосипеде по длинным коридорам нашего военного общежития, распевая на ходу модные тогда песни со своим собственным изложением текста. И совсем недавно, раскачиваясь на больших качелях, привязанных к огромной ветке дерева, я наслаждалась эхом летевшей из моих уст песни собственного сочинения со словами: «а я качаюсь, я качаюсь, и мир качается вокруг…»

Самой привлекательной игрушкой для меня было пианино. Но все мои уговоры устроить меня учиться игре на пианино не увенчались успехом: родители работали допоздна, рядом не было клубов с кружками, а купить пианино в девятиметровую комнату общежития не представлялось возможным.

Музыка окружала меня с детства: она лилась потоком из открытых окон прямо на улицах, она заполняла мой дом в виде грампластинок, звуки гитарных струн не замолкали по вечерам во дворах, а песенный репертуар известных певцов я знала наизусть.

Ещё одним увлечением было у меня рисование. Я считала, что каждая чистая страница, найденная в доме, не должна оставаться неразрисованной, будь то тетрадка, обложка книги или крышка коробки. А как только я научилась писать печатными буквами, у всех моих рисунков стали появляться надписи, часто в стихотворной форме. Рифма в них всегда была безупречной, вот только смысл был неясен даже мне самой. Да ещё некоторые буквы, такие как «Я» и «В», часто были написаны задом наперед. Много лет спустя я от души хохотала, видя свои стихи, сохранившиеся на внутренних разворотах книг.

Неудивительно, что первую свою песню я сочинила в шесть лет, и была она посвящена моей любимой собаке, которая зализывала царапины на моих коленках и вытирала детские слёзы своим шершавым языком. Песня состояла всего из нескольких строчек, а смысл её сводился к тому, как же я люблю этого милого-милого Тобика.

Когда я научилась читать надписи на грампластинках, где-то году в 1970, то стала старательно запоминать имена любимых исполнителей: Валерий Ободзинский, Аида Ведищева, Анатолий Королёв, Нина Бродская, Майя Кристалинская, Тамара Миансарова, Вадим Мулерман, Джанни Моранди.

А от песен Полада Бюль-бюль-оглы у меня кружилась голова, я танцевала до упаду и могла слушать их бесконечно. Я очень люблю его песни до сих пор. Он не изменился за тридцать с лишним лет. Этим человеком я восхищаюсь и сейчас: будучи министром культуры Азербайджана, этот седовласый, с мудрым взором человек с возрастом стал ещё привлекательнее. А ведь внешность формируется изнутри – состоянием души, внутренней работой над собой, а также личностными устремлениями. Особенно заметным это становится с годами. Как говорится, вся сущность человека вылезает «на лицо».

В раннем детстве я мечтала стать танцовщицей или актрисой, чтобы побывать в разных жизненных ролях, порхая, как бабочка, от одного образа к другому. Мне хотелось познать и почувствовать всю гамму человеческих переживаний в различных ситуациях жизни. И вовлечь в это других. Я часто устраивала домашние представления с переодеваниями, за что мне попадало от строгих родителей. Они предпочитали педантичное соблюдение порядка в доме, а я своими декорациями превращала его в «бедлам».

Но в то же время мне очень нравилось играть в уединении: я запросто могла целый день оставаться одна дома и мне при этом никогда не бывало скучно. Я давала волю своей фантазии, и всё вокруг превращалось в чудесный сказочный мир: куклы оживали, а предметы интерьера и домашнего обихода становились поездами, кораблями, многоэтажными дворцами или театральною сценой. Я жила в своём собственном, придуманном мире, где всегда было интересно. А большой плюшевый Медведь готов был защитить меня от обид, прижимаясь ко мне мохнатою щекой.

Школьные годы, или «Ирония Судьбы в Новогоднюю ночь»

В 1970 году я пошла в первый класс, уже умея бегло читать и писать. Мне повезло с подготовкой: часто бывая у мамы на работе (в медкабинете школы), я из любопытства заглядывала в учебные классы, и мне разрешали тихонько посидеть за свободной партой. Всё казалось необыкновенно интересным. Я даже заводила тетрадки и делала в них некоторые задания, как настоящая ученица, правда, разрисовывая их цветочками. А учительница, по маминой просьбе, даже ставила мне отметки. Я этим очень гордилась в свои 5–6 лет. Такую приметную ученицу – вся мамина школа хорошо меня знала – пропускали в самые загадочные кабинеты: с чучелами птиц и головами животных, с колбами и пробирками, с пугающими воображение противогазами за стеклом шкафа.

В результате этого к учёбе я относилась с большим интересом, всё давалось мне легко. Но пошла я в совсем другую школу – в английскую. Родителям хотелось дать мне самое лучшее образование. Ученицей я была вполне самостоятельной: от учебников было не оторваться до ночи. А уроки приходилось делать в единственной комнате, где отец смотрел футбол по телевизору, мама утюжила бельё на другом конце стола, а вокруг стола ползал, вереща, маленький братишка. Отцу тогда, в связи с рождением второго ребёнка, выделили комнату побольше – 20 метров. После девятиметровой комнаты она казалась очень большой. В ней и прошли последующие восемь лет.

Годы шли, жили мы неплохо, только стало тесновато. Мы мечтали о квартире. Отец ходил на военную службу, мама продолжала работать в школе. Брат Саша подрастал и становился очень задиристым, по характеру совсем не похожим на меня. Но если мы с ним находили общий язык, то это превращалось в грандиозный спектакль: брат тоже любил театр и музыку. Родители были строги и требовательны к нам, и, если мы ссорились, то наказывали обоих.

В общем, была жизнь как жизнь, со своими обычными радостями и горестями. Пока не случилось то роковое событие, которое позднее сильно отразилось на всей моей жизни.

Это случилось прямо под Новый год, 30 декабря, накануне праздника, когда все вокруг веселились – наступал 1977 год.

Я не сразу поняла, в какую беду попала. Всего лишь упала на льду, с разбегу. Удар пришёлся как раз на копчик. Встать мне помогли подружки. Добраться до медпункта я уже не могла: как-то дотащили девчонки. Острая боль внизу спины нарастала, и движения становились всё скованнее. Перелом копчика со смещением вызывал страшную нестерпимую боль, из-за которой я не могла пошевелиться. Повреждение крестцового отдела повлекло за собой защемление позвоночного нерва: я оказалась в почти неподвижном состоянии. Это произошло далеко за городом, в зимнем лагере, где не было необходимой медицинской помощи и возможности произвести обследование. Меня попросту уложили в медпункте на ровную доску, положенную на кровать. Дикую боль внизу спины было нечем снять, всё тело как будто оцепенело. Постепенно, в течение суток, нижняя часть тела перестала меня слушаться, а затем я, вообще, перестала чувствовать свои ноги: их словно не было у меня, они отказали полностью. И моя нижняя половина стала неподвижна!

На следующий день меня пришёл поздравить Дед Мороз, молодой и красивый, что меня страшно смутило, а затем все ушли на дискотеку – встречать Новый год. Всю новогоднюю ночь я провела в страшных муках и одиночестве. Тогда не было даже обезболивающих, кроме анальгина. Вот такая ирония Судьбы!

На доске, без движения, я провела десять дней каникул. Местный врач решил, что меня лучше не трогать и никуда не везти: при травме позвоночника нужен полный покой. Постепенно боль утихла, но подвижность к телу вернулась не сразу.

После зимних каникул я начала ходить, но сидеть не могла ещё долго. В городе мне сделали рентгеновский снимок позвоночника, но ничего толком не разглядели, кроме смещений дисков. Это сейчас, спустя годы, на новейшем оборудовании МРТ обнаружили последствия перелома (подвывих копчика) и странную внутрипозвонковую гемангиому в этом месте.

К весне стало казаться, что травма прошла бесследно: я начала ходить, бегать и даже прыгать. И, однажды, на апрельском солнышке, когда мне, девчонке четырнадцати лет, захотелось попрыгать на скакалке, случилось нечто неожиданное и совершенно непонятное: сердце моё словно оборвалось, как будто вышла из строя какая-то шестерёнка. Сердечный приступ тахикардии с частотой 190 ударов в минуту продолжался около часа. Врачи в то время не смогли определить причину. А подобные приступы стали мучить меня регулярно. И только много лет спустя, благодаря новейшей компьютерной технологии, обнаружилось, что в смещённых позвонках был зажат нерв, идущий прямо к сердечной аорте.

В школьные годы эта травма редко напоминала о себе и физкультуру я как-то выдерживала. Всё началось несколько позже.

Учёба моя шла нормально. Учителя, как правило, хвалили меня перед родителями: успеваемость была на высоте и им не о чем было беспокоиться.

Всё же моя усидчивость и природная сила воли помогли мне справиться с этими повторяющимися «катаклизмами» и закончить Экспериментальную английскую школу № 157 от Академии наук СССР практически на «отлично».

Студенческие годы. Выработка «железной» самодисциплины

Закончив школу, я благополучно поступила в институт. Но не в тот, о котором мечтала. Во времена тотального дефицита в 1980 году происходило смещение ценностей: критерием успеха считалась близость к продуктам питания. Меня же привлекали искусство и литература: сочинения в школе я всегда писала «на отлично», к тому же я неплохо пела и сочиняла стихи, но меня предостерегали, что на этом пути я всегда буду без работы и без денег. Главным талантом женщины, во всяком случае, так меня учили, являлся хорошо накрытый стол. Я с детства осваивала рецепты кулинарии, методы консервирования, училась делать заготовки и запасы. При пустых полках гастрономов умение накормить семью считалось вершиной успеха. Доступ к реальным «пищевым ценностям» был большой удачей.

И однажды, в день открытых дверей, просмотр процесса изготовления мороженого и сгущёнки в лаборатории Технологического института холодильной промышленности сыграл решающую роль в моём выборе профессии. А родители только и мечтали видеть меня инженером в пищевой промышленности. К тому же, после голодного военного детства, они хотели сытой жизни для своих детей.

Уже на первом курсе я поняла, как жестоко ошиблась. Бесконечная химия, физика, высшая математика были так далеки от вожделенных накрытых столов! А позже – сложные технические дисциплины, они сводили меня с ума. Но родители были строги и категоричны: «Не вздумай бросить! Пропадёшь в жизни ни за грош! Да и кому сейчас просто? В других институтах тоже не легче».

И я продолжала учиться, используя жёсткий самонастрой и самоконтроль, собирая в комок всю свою силу воли и прилагая бесконечные сверхусилия для успешной сдачи экзаменов. Я считала: уж если взялась за дело, то надо довести его до конца. Тем более, что других перспектив для себя я тогда и не видела.

Да и добрые люди говорили, что диплом – это всегда диплом! Родители настаивали на получении диплома во что бы то ни стало. И я решила пожертвовать пятью годами собственной жизни во имя получения «бумажки, без которой ты букашка», как говорили в народе.

Таким образом, я стала дипломированным инженером-технологом пищевого производства.

Студенческие годы запомнились мне огромным объёмом рутинной работы и зубрёжки, бесконечными контрольными, курсовиками и рефератами, которые мне приходилось писать по ночам и в выходные дни, иначе я не успевала.

Главное, чему я там научилась, – это железной самодисциплине и выдержке, усидчивости в доведении дела до конца. По окончании института мне уже казалось, что теперь я способна «высидеть» проект многоэтажного хладокомбината или новой космической станции. Лишь бы справочников хватило. Но вот смысла в этом я для себя не видела: совсем другие были у меня стремления и мечты.

Во время учёбы мы, студенты, регулярно проходили практику на заводах. Мне довелось поработать в различных цехах молочного хладокомбината, кладовщиком-учётчиком на отгрузке товара, лаборантом в заводской лаборатории, на конвейере в цехах мясокомбината, на рыбоконсервном заводе и пр. И везде я видела, что процесс производства продуктов шёл с большими нарушениями, как санитарных норм, так и технологии. Всё, чему нас учили в институте, оказалось таким далёким от реальности.

Большинство заводских цехов и складов в 1980-е годы находилось просто в аварийном состоянии. А мой патриотический порыв попытаться перестроить и модернизировать эти производства был тут же пресечен начальством: ну кто же будет слушать молодого специалиста? Работать же в условиях полного развала техники и бесконечной подтасовки показателей качества продукции я не могла из принципиальных соображений.

В результате такой практики я получила стойкое отвращение к профессии и решила после учёбы пойти в науку. Мне казалось, что заниматься лабораторными исследованиями куда интереснее и честнее. Моей целеустремлённой натуре хотелось достичь красивого результата в своей работе, изобрести новые виды продуктов, разработать невиданные доселе, «космические» технологии.

Ровно три года, как это и было положено молодым специалистам, я отработала по распределению в научно-исследовательском институте: в НПО «МАСЛОЖИРПРОМ».

Каждый день, с 9.00 до 18.15, строго по графику, как и вся социалистическая страна, я работала на окладе сто двадцать рублей в месяц – стандартная зарплата инженера. В старинном здании института, в «допотопных» условиях, на отжившем свой век оборудовании люди пытались что-то исследовать и изобретать. Было ощущение, что все просто коротают время: оклад ведь не зависел от количества разработок. Но коротать время не входило в мои жизненные планы – ведь это же время моей жизни! Я вовремя это поняла.

Здесь я окончательно убедилась, что выбранная профессия совсем не по мне. Да и зарплата инженера не позволяла сводить концы с концами: целый год я откладывала деньги, чтобы купить себе зимние сапоги, которые стоили тогда как раз сто двадцать рублей. Ещё год я собирала себе на пальто. Пришло осознание, что наше общество устроено как-то неправильно: учиться пять лет в институте, чтобы потом, голодая и отказывая себе во всём, служить тупиковой отрасли экономики?

Тогда я приняла твёрдое решение: найти своё истинное призвание, которому не жаль отдавать всё своё время. Даже если и голодать, то хоть ради высокой цели и развития.

Первое испытание на прочность. Ураган

Кроме учёбы, были в те годы и некоторые события, не позволяющие скучать от однообразия студенческой жизни. Об одном из них я и хочу сейчас рассказать в качестве лирического отступления. Это могло бы стать основой для сценария остросюжетного фильма: столь яркие приключения выпадают не часто.

Чего стоит человеческая жизнь? Как устоять человечку, такому крохотному, перед огромной силой стихийного бедствия? Откуда берётся тот несокрушимый внутренний стержень, который даёт опору в любой, самой сложной ситуации? Я поняла тогда, что без этого стержня никак нельзя – унесёт.

Всё произошло 14 августа 1982 года, в Белоруссии. Будучи девятнадцатилетней студенткой, я приехала на каникулы к бабушке Ирише, в нашу деревню Лахву. Приехала вместе с младшим братишкой Сашей, которому в то время было 11 лет. Остальные родственники как раз тоже решили собраться: жизнь раскидала всех по разным городам, закрутила в водовороте дел – мы не виделись несколько лет. И вот бабушка получает сразу несколько телеграмм: четыре внучки одновременно едут в гости! Едут со своими семьями. Старший сын Арсений имел трёх дочерей: красавицы все и умницы – Лида, Таня и Рая. Четвёртая внучка – я, ну и мой брат Саша. Все сёстры уже были замужем, имели по двое детей.

На соседней улице деревни жил второй сын бабушки – дядя Павел. У него детей было двое: Галя и Толик. Тоже взрослые, у каждого своя, интересная жизнь, и мне не терпелось их всех увидеть поскорее и обо всём расспросить.

Мы с Сашей прибыли первыми, добрались вполне благополучно. Затем приехала Рая с двумя малышками-дочками и с мужем Сашей. Вечером надо было встречать с поезда Таню с маленьким Серёжкой, а под утро, на рассвете, должна была приехать Лида с семьёй. В общем, день обещал быть очень интересным. Но он превзошёл все наши ожидания!

Всё началось вечером, в восьмом часу. Погода стояла жаркая, солнечная, небо было чистое, безоблачное. Ничто не предвещало беды. Мы с Раей, две счастливые сестрички, радостно обсуждая новости, отправились пешком на вокзал, встречать сестру Таню с ребёнком. Раин супруг Саша в это время, вместе с Толиком и с прибывшим ранее Таниным супругом, тоже Сашей, взяв с собой верного сторожевого пса Барса, сели в лодку и поплыли на реку Припять искать островок, где можно было бы поохотиться на уток. Они рассчитывали вернуться утром к большому семейному столу с добычей.

Дядю Павла в это время задержали на работе неотложные дела: он был председателем сельсовета. Телефонов в то время ещё ни у кого не было. Связью служило «сарафанное радио». Одиннадцатилетний Саша оседлал велосипед и отправился за дядей Павлом в сельсовет, чтобы тот поторопился к вечернему приёму, где его ждёт «сюрприз»: собираются гости. В общем, жизнь кипела, никто не сидел без дела в этот жаркий летний вечер. Все находились в предвкушении интересных событий, радости встреч, в ожидании сюрпризов.

Но ошеломляющим «сюрпризом» для всех неожиданно стала разбушевавшаяся стихия.

До станции идти было далековато, минут сорок, через всю деревню. Мы весело разговаривали с Раей, когда вдруг мне стало трудно дышать. По моим наблюдениям, такое могло быть только при надвигающейся грозе. Сначала Рая удивилась и не поверила: «Смотри, какое небо чистое!» Когда же мы дошли до вокзала, действительно небо вдруг помрачнело и горизонт окрасился зловещим тёмно-серым цветом. Долгожданный поезд пришёл без опозданий, и радостная Таня с ребёнком спрыгнули по лесенке в наши объятья. Мы взяли её тяжёлые сумки с гостинцами, а она несла трёхлетнего ребёнка.

От станции до деревни простиралось широкое поле, а за ним тянулся сначала нежилой район каких-то старых складов. Вокзал же представлял собою крохотное неуютное строение без «посадочных мест», так что перспектива простоять там до конца грозы нас не устраивала. Оценив ситуацию, мы решили, что успеем добежать хотя бы до ближайшего жилья.

Бежать, конечно, было непросто с чемоданом, который несла Рая, и двумя сумками, которые достались мне Но, видимо, убежать от этой напасти было уже и не суждено. Чёрная туча, казалось, была ещё далеко. Мы торопливо шли по просёлочной дороге через цветущее поле, любуясь бескрайними просторами, как вдруг на горизонте небо стало совсем чёрным, и могучий лес, видневшийся вдали, вдруг начал ложиться, как будто его приглаживал невидимый асфальтовый каток. И тут же над полем возник странный громкий гул: земля словно задрожала и загудела. Вслед за этим завыли сирены находящейся неподалёку воинской части. Этот жуткий рёв дал нам понять, что происходит нечто более серьёзное, чем просто гроза. Уж её-то привычные раскаты нас не пугали.

То, что начало твориться через минуту, не поддавалось пониманию. Порыв ветра с лёгким хлопком уложил несколько придорожных столбов. То тут, то там нам преграждали дорогу фонтаны искр из рухнувшей прямо под ноги линии электропередач. В то время ещё повсеместно стояли деревянные столбы. Мы отскочили в сторону от дороги, которая мгновенно стала опасной. Следующий удар ветра поднял, кажется, всю дорожную пыль в воздух: ничего не стало видно, только взвесь песка и камней со всех сторон, больно бьющая в лицо. Нас сбило с ног, но песок – это мелочь, подумала я, отмоемся. В следующую минуту солнце исчезло совсем, и стало так темно, что я едва различала предметы в нескольких шагах от меня. Сёстры вдруг исчезли во мраке. Я услышала их голоса, окликавшие меня, и прокричала в ответ, чтобы не ждали, а скорее уносили ребёнка. Быстрее идти с сумками я не могла. В странном мутном мареве я пыталась двигаться в сторону деревни. Но попытки не были успешными: резкие порывы ветра отбрасывали меня в сторону. Чтобы не паниковать, я представляла себе Чарли Чаплина: как смешно это выглядело бы на экране немого кино.

Меня поднимало и переносило одним махом на несколько метров! Такие лихие прыжки не удаются даже опытным спортсменам, при этом я всё же каким-то чудом держалась на ногах.

Дальше, вообще, началась комедия «а ля фарс»: стоявший неподалёку огромный стог сена, заготовленный на зиму, вдруг плавно поехал «по полю-полю, по полю-полю», и, лихо перекатившись через дорогу перед моим носом, умчался в неизвестном направлении.

Наконец, я увидела бревенчатый дом, показавшийся мне спасительным пристанищем, и кинулась в его сторону. Дом повёл себя невежливо: небрежно сбросив крышу передо мной, он вдруг раскатился по брёвнышку. Я кинулась прочь, тем более что совсем близко увидела надвигавшийся на меня грозный забор с колючей проволокой. Едва успевая уворачиваться от несущихся на меня строений, перепрыгивая канавы, я упрямо шла к людям.

Огромное количество летающих объектов никак не давало мне в полной мере осмыслить происходящее, и я из последних сил двинулась к следующему силуэту. Это был одноэтажный дом, и я с радостью отметила, что он кирпичный. Я вцепилась в него, точнее в дверную ручку, и начала отчаянно стучать. Помню, подумалось тогда, что если меня оторвёт от этой ручки, то на вторую попытку сил может уже не хватить.

Дверь открыли не сразу, видно, в таком шуме мой стук просто таял. Девушка, вышедшая мне навстречу, явно рисковала: открытую дверь чуть не сорвало с петель. Меня, буквально, втянули в дом, и дверь захлопнулась. Только тут я поняла, как мне повезло, потому что в этот момент словно бездна обрушилась с небес: за потоками воды по стеклу было, вообще, ничего не видно.

Добрые люди напоили меня валерьянкой и чаем, заботливо расспросили обо всем произошедшем.

Дождь продолжался, казалось, целую вечность. За окном стояло нечто невообразимое: яркие вспышки молний озаряли кромешную темень, словно фонарь подводной лодки искал наш домик на морском дне. «Если нас не унесло ветром, то, наверно, смоет потоком воды», – озадаченно подумала я.

Сколько времени бушевала стихия, я не могу сказать – все часы, настенные и наручные, остановились. Сама атмосфера была фантастически наэлектризована. Дышать было трудно. Счастье, что я обрела крышу над головой!

Но всё когда-нибудь кончается. Наконец-то, немного рассвело, и даже показались блики заходящего солнца, напоминающие о том, что мы всё ещё на этом свете.

Мои спасители дали мне зонтик и большие резиновые сапоги, так как я сразу же собралась идти домой. Девушка по имени Ева любезно пошла провожать меня до центральной улицы, ведь я совсем не знала местности в этой части деревни.

Зрелище, которое открылось нашим глазам, было не для слабонервных. Всё вокруг было залито водой чуть ли не в полметра глубины. Апокалиптический пейзаж вокруг говорил о множественных разрушениях в деревне.

Мы двинулись в путь, и сразу зачерпнули воды в сапоги, но на такую мелочь некогда было обращать внимание. А посмотреть было на что: заборы и мелкие строения вокруг были разрушены, огороды затоплены, столбы лежали, перегородив дорогу. Огромные вековые деревья были расщеплены пополам и тоже перекрывали дорогу. Поэтому пробрались мы на центральную улицу не сразу.

Там было полно народу: кто-то уже разбирал завалы, кто-то бежал на помощь к соседям… Несколько человек пытались освободить из-под завалов уцелевший грузовик, ещё один грузовик лежал кверху колёсами. Ни электричества, ни связи не было.

Добравшись сначала до дома дяди Павла, я узнала, что сёстры благополучно добежали до него. Какое-то время они ещё пытались искать меня в тумане, но даже самый сильный крик не был слышен в таком гуле. К счастью, все были целы, хотя страху натерпелись: у Татьяны ветром вырвало из рук ребёнка и понесло. Такой маленький и лёгкий, он какое-то время находился в свободном полёте, а перепуганные сёстры носились за ним, пытаясь отобрать его у стихии. Ребёнок не пострадал, и, к счастью, ничего даже не понял. А Татьяну потом долго отпаивали валерьянкой.

Дядя Павел переждал стихию в сельсовете и вынужден был почти вплавь добираться домой.

А вот Сашка на своем велосипеде далеко не уехал: после того, как его, сидящего верхом, перенесло через канаву с водой вместе с велосипедом, он разумно решил укрыться в ближайшем соседском доме. Ну а потом уже и велосипед не понадобился: нужна была разве что лодка.

Когда мы дружно добрались, наконец, до бабушкиного дома, то с облегчением увидели его целым и невредимым, только повалило берёзу во дворе. При свете керосиновой лампы мы долго делились впечатлениями, утешая друг друга и радуясь, что живы.

Но «трое в лодке, не считая собаки», затерявшиеся где-то в волнах Припяти, не давали нам покоя: что же стало с мужчинами, уехавшими на охоту? Всю ночь мы не могли уснуть: ждали, что они вернутся. А их всё не было. Нервы у сестёр начали сдавать, и они дружно разрыдались. Наплакавшись вволю, они, наконец, взяли себя в руки, и Рая, с выражением безысходной тоски на лице, гордо произнесла: «Детей подниму сама!»

Начало светать. Утро принесло с собою новую надежду. К тому же все с нетерпением ждали поезда с юга, на котором под утро должна была приехать Лида с семьёй. Но их почему-то тоже всё не было и не было. Мы строили самые разные предположения, и ни одно из них уже не казалось нам невероятным в этот невероятный день.

Через несколько часов Лида, ко всеобщей радости, всё же появилась. Оказывается, их поезд в полной темноте проехал станцию. Света не было на много вёрст вокруг, и заметили это далеко не сразу. Первой забила тревогу Лида, увидев знакомые с детства силуэты ландшафта. Ей ничего не оставалось делать, как остановить поезд с помощью стопкрана. До следующей станции был ещё не один час пути. И поезд, как ни странно, остановился по требованию, посреди диких лугов.

Лида с Николаем ехали с Украины, конечно, не с пустыми руками. Август – время урожая. Они везли арбузы и дыни со своего огорода, на свою голову. Да ещё пару вёдер с фруктами и орехами. Шли по шпалам до самой станции и не могли понять, что стало с их родным краем. Всё вокруг выглядело незнакомым, словно здесь прошёлся ураган. У них возникло странное подозрение. А когда вошли в саму деревню, то с ужасом всё поняли.

Где-то к полудню, наконец, появились и наши мужчины-путешественники. Все целы, но без лодки и без собаки. Нашли они далёкий островок, когда вдруг цвет неба изменился. Только вышли на берег, и началось! Хотели накрыться лодкой, но её тут же куда-то унесло: вглубь острова, на сушу. Собаку тоже унесло – только она одна знает, куда. И только через неделю, исхудавшая до костей, вернулась она домой: видно, долго искала дорогу, так как уехала из дому впервые и местности не знала. Шла, видно, вдоль по реке, против течения. От радости она долго не могла начать есть, пока трижды не облобызала каждого члена семьи.

Мужчины наши ночь пересидели на острове, а утром пошли искать свой «Летучий голландец». Лодка, как ни странно, уцелела, хотя «прочесала» весь остров. По бездорожью дотащили они её до воды. А потом вдруг решили, что негоже с пустыми руками возвращаться с охоты, и всё же подстрелили одну дикую утку (которую потом никто есть не мог). Домой добирались так долго, потому что речка вся была запружена рухнувшими в неё деревьями, и лодка с трудом огибала их, то и дело застревая в намокших ветвях.

Наконец, вся семья собралась за большим столом. Постепенно все успокоились, а затем почувствовали прилив энтузиазма – пошли на экскурсию по деревне, проведать друзей и соседей.

Экскурсия оказалась незабываемой. Вид поваленных деревьев напоминал о мощности ветра: у многих погибли целые сады, с домов посрывало крыши, повыбивало окна. Деревянные столбы линии электропередач были полностью уложены на дороги до самого горизонта. Тропинки были размыты ливневыми потоками, придорожные канавы превратились в венецианские каналы. Пострадали животные: где-то погибли свиньи в обрушившемся сарае, где-то куры и утки, коровы поломали ноги. Человеческих жертв, как выяснилось, не было.

Радио и телевидение не работали из-за повреждений на линиях. А в газетах потом написали, что это был смерч небывалой силы. Нам ещё повезло, что мы не оказались в эпицентре: где-то рядом переворачивало железнодорожные составы, а машины летали, как аэробусы.

Родители мои всё это увидели в программе «Время», но не могли нам дозвониться – связи не было ни телефонной, ни телеграфной. Вот уж поволновались!

Вот так однажды мне удалось соизмерить силу гравитации и природной стихии. Это было смешанное ощущение страха, беспомощности, но и, одновременно, азарта борьбы. Такое фантастическое зрелище я впервые видела наяву: необыкновенное, неправдоподобное и уникальное. Опыт, который я получила, послужил стимулом к занятиям спортом.

Я подробно записала тогда всё это в свой дневник: поэтому так хорошо помню детали спустя столько лет.

Создание собственной семьи

В студенческие годы я как-то не задумывалась о замужестве.

Во-первых, будучи чересчур ответственной, я полностью сосредоточилась на учёбе, и она поглощала все мои силы и время. Да и по вечерам я, в основном, сидела в библиотеках или на семинарах, образовательных курсах. Ещё в пятнадцать лет я осознала, как мало собою представляю. С тех пор доминирующим желанием стало самосовершенствование. К счастью, ко мне в руки вовремя попали редкие тогда книги Владимира Леви и Дейла Карнеги, заставившие поверить в себя.

Во-вторых, я совершенно не умела общаться с противоположным полом. Мама всю жизнь старательно предостерегала меня от коварства мужчин: она знала массу страшных историй и панически боялась, что что-то подобное может произойти с её наивной дочерью. Поэтому лет до 23-х я жила с установкой: держаться от мужчин подальше.

В-третьих, мне вполне хватало моих фантазий, книг с любовными романами, очаровательных киногероев и эстрадных певцов на экране. А если кто-то из сверстников и вызывал мой интерес, то я старательно заглушала его в себе, тщательно скрывая свои симпатии. Я боялась своих чувств.

А ещё я очень боялась своего отца: его старорежимные взгляды и строгие предупреждения заставляли меня трепетать. Я-то знала, на что он способен за ослушание: мог и ремень взять в руки – в детстве мне часто перепадало подобное наказание.

В глазах родителей моей жизненной задачей было стать достойным гражданином своей страны – со строгой нравственностью и принципами коммунистической морали. «Комсомольское» воспитание прочно вошло в моё сознание и не допускало какого-либо кокетства или вольности в отношении мужчин.

Я была симпатичной стройной голубоглазой блондинкой с длинными волосами. Именно это и беспокоило строгих родителей: они регулярно «читали мне нотации» для профилактики. Я носила строгие костюмы, тщательно скрывающие линии фигуры, и причёски с гладко зачёсанными волосами, убранными в пучок. Пользоваться косметикой мне запрещалось, разве что её не будет видно: прозрачный лак для ногтей и светлая пудра.

Так были заложены комплексы, с которыми мне потом пришлось бороться целых двадцать лет. Теперь я сожалею, что в своё время стеснялась молодёжной одежды, боялась даже простого макияжа и модных стрижек. Я стремилась быть незаметной: так было проще, безопаснее, что ли.

Стоило мне хоть чуточку принарядиться, как внешний мир сразу же становился агрессивным. Цепкие взгляды мужчин обескураживали меня, а придирчивые взгляды женщин заставляли делать каменное лицо и стоять по стойке «смирно». Про мою походку говорили: «качающийся столб». С прижатыми к бокам руками и опущенной головой я старалась пройти как можно незаметнее.

Лишь дома, наедине с собой, я могла позволить себе танцевать и петь. Эта свобода была такой сладкой! Но состояние творческого экстаза было для меня «запретной зоной». И было бесконечно жаль, что никто не увидит моих талантов. Лишь робкие стихи, что писала украдкой по ночам, оставались на память о тех днях. Я не понимала, что «тюрьма» была внутри меня, и все жизненные «ограничители», на самом деле – всего лишь призрачный фантом. Но тогда я жила по железным законам, подчиняясь чужой воле и общественному мнению.

Позже, лет с двадцати трёх, у меня периодически стали возникать дружеские отношения с ребятами, но только дружеские – никаких романов! Я панически боялась, что кто-то вдруг заметит, что я – особа женского пола, а не просто товарищ, поэтому вела себя соответственно: очень сдержанно, по-деловому. Никому я не позволяла нарушать эту дистанцию.

А ещё я очень боялась попасть в зависимость: зная властный и упрямый характер своего отца, я всячески избегала подобных мужчин и могла общаться лишь с тихими и покладистыми юношами. Поэтому долгое время ни о каком замужестве не могло быть и речи.

Однако, наступило время, когда мама спохватилась и забеспокоилась о том, что я могу остаться «старой девой», а это, вообще-то, тоже не входило в родительские планы. И тут на меня стали оказывать давление, буквально выставляя из дома – на поиски жениха.

Нехотя и в мрачном настроении я пошла на вечер во Дворец молодёжи. Это было 22 декабря 1987 года.

Новогодний концерт закончился. После него была, как водится, дискотека. Я давно разочаровалась в дискотеках: считала их детской забавой для бесшабашной молодёжи. Меня же привлекал особый тип мужчин: сдержанные, целеустремлённые, таинственные, недосягаемые для обычных девчонок.

В этот вечер, в уютной атмосфере новогоднего праздника, ко мне вдруг подошёл юный паренёк с большими удивлёнными голубыми глазами и открытой улыбкой. Он пригласил на танец и больше не сводил с меня взгляда. Во время танца и после я не знала, куда деваться от его глаз. Захотелось сбежать. Но сбежать от него не удалось: с этого момента он стал ходить за мной буквально «хвостом». Он приезжал каждый день встречать меня с работы, а в выходные появлялся у моего порога прямо с утра. Он был очень внимателен и забот лив. Я поняла, что это – первое его серьёзное чувство, и осознала, наконец, как же мне повезло.

Витя оказался на два года моложе меня. Его чистая душа ещё не успела окунуться в круговорот жизненных проблем, его восторженные голубые глаза так мало повидали в этом городе, куда он приехал учиться в вузе. Скромный паренёк из тихой глубинки Костромской области, он выглядел удивлённым мальчишкой, которому всё вокруг было необычайно интересно.

Как можно было не ответить на чувства такого возвышенного создания?! Его лучистые глаза и ласковые руки быстро «отогрели» мою одинокую душу: он стал мне очень дорог и необходим.

Уже через месяц он сделал мне предложение. Такое бурное начал, отношений меня не испугало. Наоборот, я с радостью отпустила на волю все свои чувства, и они хлынули таким потоком, что не было никакого смысла ни ждать, ни скрывать их. Я дала согласие: мы поженились через три месяца после знакомства, 16 марта 1988года.

Во Дворец бракосочетаний приехала добрая половина родни, друзья, сослуживцы. Говорили, что я выглядела, как классическая юная невеста: традиционная фата с венком из белоснежных цветов, гипюровое многослойное платье. Особое удовольствие мне доставляли туфельки, белые с серебристым рисунком: таких красивых и удобных у меня ещё никогда не было. И никогда прежде я так не танцевала! Я чувствовала себя самой счастливой на свете. Восторг и покой впервые охватили мою мятежную душу.

После свадьбы наши отношения стали ещё нежнее и только крепли с каждым днём. Я, в свою очередь, старалась оправдать все его надежды. Раньше мне казалось, что я ещё и не живу вовсе, а только готовлюсь. И лишь теперь пришло ощущение полноты жизни, осмысленности её цели: давать счастье любимому человеку.

Мой сын – Чистяков Михаил Викторович

Ровно через год, 18 марта 1989 года, у нас родился сын Мишутка – этакий крепыш и настоящий русский богатырь. Я чувствовала себя невероятно счастливой. Наконец-то, я сделала нечто значительное в своей жизни!

Мишутка был необыкновенно милым и славным ребёнком. Он быстро подрастал и радовал всех своей сообразительностью. В нём с самого раннего возраста чувствовалась большая сила и энергия, волевой характер. Конечно, иногда с ним было нелегко сладить, но я старалась предоставить ему больше возможностей для проявления себя, не подавлять его детские порывы. А получив свободу действий, он быстро всему учился сам.

Это было как раз время дефицита продуктов и товаров. Баловать было некогда и нечем. Мы с ним вместе стояли в многочасовых очередях за продуктами первой необходимости, которые продавались в строго ограниченном количестве, по талонам, за которыми, в свою очередь, тоже надо было постоять в очереди в паспортном столе.

Детское питание – молочные смеси и баночки с фруктовыми пюре – продавалось только в специализированном магазине, до которого ещё надо было добраться, строго по рецептам детской поликлиники, и к тому же надо было постоянно караулить его привоз, иначе могло просто не достаться. Ползунки и пелёнки «официально» продавались в единственном магазине «Аист», что на Васильевском острове, по талонам женской консультации, которые выдавались строго только женщинам, идущим в декретный отпуск. А подгузники приходилось шить самой – из марли, которая тоже была в страшном дефиците. Да ещё надо было раздобыть стиральный порошок и детское мыло, простояв пару часов в «душной» очереди.

И только тогда, придя поздно вечером домой с ребёнком в коляске, загруженной сумками с ценной добычей, можно было… не отдохнуть, а от души «оттянуться» в стирке подгузников и ползунков, что накопились за день.

Бытовые проблемы отнимали гораздо больше сил и времени, чем непосредственные занятия с ребёнком. Ведь по�