Даун Крик. Близнецы

А́дам

Собственный крик грубо вырвал меня из сна. Не понимая, проснулся или нет, я резко сел на кровати и начал лихорадочно шарить по стене в поисках выключателя. Наконец рука наткнулась на прохладную кнопку, и в комнате загорелся неяркий свет. Сразу стало легче, и тени прошлого отступили под натиском спасительных ватт. Из-за внезапного выброса адреналина воздух в моей каморке пахнул, как прокисшее на солнцепёке молоко. Сердце рвано качало кровь по венам и грозилось остановиться при малейшем шорохе. Пот крупными каплями стекал с шеи на крайне огорчавшую меня безволосую грудь. В горле пересохло, нестерпимо хотелось пить. Шлёпая босыми ногами, я спустился на первый этаж родительского дома и прокрался на кухню. На ночном небе среди россыпи звёзд сияла полная луна, в свете которой мне удалось в кои-то веки не наткнуться на стол и окружающие его стулья. Я чертовски неуклюжий парень. До сих пор не могу понять, как можно жить столько лет в одном доме и не запомнить, где что стоит.

Я как можно тише открыл кран и стал жадно пить. Вскоре я понял, что не один бодрствую сегодня ночью. Даже не видя, кто стоит у меня за спиной, я знал, кто это. Едва уловимый запах ванили с нотками горечи полыни. Её запах. Я поднял голову и увидел в окне отражение силуэта. Чёрт, так и есть, разбудил А́ву своими воплями и хождениями по спящему дому.

– Опять снились кошмары? – в голосе сестры-близнеца слышались неподдельная тревога и участие.

– Я тебя разбудил? – Самый тупой вопрос, который можно задать.

«Конечно, разбудил! – Пронеслось у меня в голове. – Раз она не в постели, а с тобой, кретин, на кухне в два часа ночи разговаривает. А ведь завтра, точнее, сегодня – двадцать четвёртое мая. Такой важный для неё день».

Не зная, что сказать в своё оправдание, я молчал. Щёки запылали от стыда: А́ве пришлось встать из-за такой мелочи, как мои сны.

– Всё хорошо? Посмотри на меня, А́дам. С тобой точно всё нормально?

Я медленно повернулся к сестре, не смея поднять глаза. А́ва терпеливо повторила вопрос. Готовый провалиться сквозь землю я с трудом оторвал взгляд от деревянного пола и посмотрел на её встревоженное лицо. А́ва стояла на расстоянии вытянутой руки, но не попыталась подойти и обнять меня. Мы оба не любили лишних прикосновений. Да и к чему они? Будучи близнецами, мы всегда чувствовали настроение друг друга.

На А́ве красовалась фенечка, которую я ей сплёл из красных ниток несколько лет назад, а из одежды были надеты только трусы. Точь-в-точь как сейчас на мне. Сестра часто говорила, что ненавидит женские пыточные приспособления – стринги и бюстгальтеры. Она предпочитала мужские слипы, а лифчик вовсе игнорировала. Но наша мать-истеричка считала недопустимым подобный выбор. С её точки зрения, ханжеские традиции – незыблемая основа женского поведения. Мать вечно закатывала А́ве скандалы по поводу одежды, иногда обращаясь за поддержкой к мужу. Однако отец мастерски делал вид, что такая трепетная тема, в частности, как женское бельё, его не касается. Он вообще предпочитал не спорить с супругой, считая умение в случае опасности притвориться «мёртвым» – залогом долгой счастливой семейной жизни.

Сейчас же, глядя на идеальную небольшую грудь сестры, я подумал, что она прекрасна и без ухищрений, которыми так сильно грешат наши ровесницы и женщины постарше. По мне, так нет ничего более омерзительного, чем пуш-ап, зрительно увеличивающий грудь. Хотя нет, есть. Огромные накачанные силиконом сиськи, которые шлюхи гордо выставляют напоказ. Особенно летом, одевшись в коротенькие платьица с вырезом до пупа или в прозрачные маечки. Тьфу, гадость какая!

А́ва не такая. Она не развратница. Её обычный наряд – джинсы и свободная футболка летом или толстый свитер зимой. Придурки из нашей школы считают сестру чокнутой из-за манеры одеваться «как мальчишка», и это меня крайне бесит. Что эти ничтожества понимают в настоящей женской красоте?! Но сегодня вечером все недоброжелатели заткнут свои поганые рты, поскольку в честь выпускного А́ва наденет красивое платье. Сестра с матерью не зря трудились над нарядом последние несколько недель: в нём А́ва не просто великолепна, она сногсшибательна.

Вот поэтому ей следовало выспаться перед таким важным событием, а не нянчиться со мной.

Единственное, что омрачало мою радость за сестру, – выбор кавалера: Питер А́ндерсон – лучший квотербек за всю историю школьной команды. «Будущая звезда футбола» – так о нём думало большинство жителей нашего городка, а с моей точки зрения – «говнюк, каких ещё поискать». Когда Питер неожиданно пригласил А́ву на выпускной бал, она была на седьмом небе от счастья. Чего не могу сказать о себе. Когда я узнал, что сей недоразвитый спортсменишка, неспособный в уме сложить два простых числа, пригласил мою сестру на выпускной, то жутко разозлился. Одна мысль, что дегенерат А́ндерсон будет прикасаться к А́ве, танцевать с ней, вызывала у меня тошноту. Я не понимал, почему все, как одна, девчонки средней и старшей школы так восхищались Питером. Как ни крути, этот Аполлон местного разлива всерьёз разглагольствовал, что способность быстро бегать – наивысшая степень одарённости, а Европа – отдельный континент, куда он отправится играть после колледжа. Ясно же как день, что его голова наполнена лишь воздухом, как футбольный мяч.

Я искренне считал, что сестра выше симпатий к подобным человекообразным. Поэтому новость о том, что А́ва тоже попалась в сети «очарования» А́ндерсона, выбила меня из колеи.

***

Вечером того ужасного мартовского дня 2008 года, почти за три месяца до выпускного, мы с А́вой поссорились из-за её желания принять приглашение Питера. Впервые сестра не только вступила со мной в спор, но и выиграла его. Я взбесился и решил, что мне срочно нужно успокоиться, чтобы не натворить глупостей. Я дождался момента, когда родители сели смотреть шоу «Сделай меня супермоделью», выскользнул из дома и отправился в место, где всегда чувствовал себя в безопасности, – к старому дубу на берегу реки.

Было прохладно, особенно у воды, но студёный воздух снаружи не шёл ни в какое сравнение с холодом страха внутри. Мой самый жуткий кошмар – лишиться любви сестры – снова запустил в сердце ледяные лапы. Я пытался убедить себя, что сегодняшние события никак не могут повлиять на отношение А́вы ко мне. Решение сестры принять столь подозрительное приглашение (раньше Питер считал её пустым местом) – мелочь, не способная разрушить нашу глубинную связь. Разумнее не препятствовать желанию А́вы пойти на выпускной с этим хлыщом. Но страх сильнее разума.

Ощущение шершавой коры дуба под руками не принесло обычного облегчения. Сколько я себя помню, прикосновение к старому исполину, стоящему на страже нашего города, всегда успокаивало меня. Чтобы остудить воспалённый мозг, я решил поступить радикально, – разделся и окунулся в воды ночной реки, в которых до сих пор плавали куски грязно-серого мартовского льда.

Помогло.

Обратно я бежал что есть сил, словно за мной гонятся демоны. Впервые они преследовали меня наяву.

Всю жизнь меня мучают странные, порой внушающие трепет сны. А́ва думает, что это просто кошмары, сочувствует мне, а я стараюсь не разубеждать её. На самом деле, я вижу одну и ту же сцену из своей прошлой жизни. Вижу с тех пор, как очнулся зародышем после перерождения.

Мне снится, что я умирающий в больничной палате старик, кровать которого окружили четверо сыновей. Их головы поникли, а лица выражают скорбь и смирение перед грядущими событиями. Самый младший из детей сжимает мою руку с такой силой, словно так он сможет помешать мне уйти.

Однако сын не видит, что ангел смерти уже молча стоит в изголовье больничной койки, равнодушно дожидаясь нужного момента. От его неподвижной фигуры не веет ни злобой, ни кровожадностью. На бледном суровом лице заметно читается умиротворение и… скука. Сколько ему пришлось забрать душ, пока длится его вечность? Думаю, не сосчитать, ибо «имя им – Легион». Для посланца Смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и, кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особо эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину, нить жизни.

В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами. Это чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов. На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.

Несмотря на близость смертного часа, старик (то бишь я) старается быть бодрым и даже весёлым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения. Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.

Неожиданно в коридоре раздаётся шум. Судя по приглушённому раздражённому голосу, это мой лечащий врач непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно. Обычно доктор говорит спокойным слегка усталым от ночных дежурств голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он всё это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но всё же расступаются, и… На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик – это проявление не страха, а ярости. Сердце заходится в тахикардии от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже А́ве, особенно А́ве, не рассказывал, о чём мои сны. Не хочу, чтобы она считала меня сумасшедшим. Я знаю, сестра постарается меня понять, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту». Но какой в реальности будет её реакция, если я скажу: «Знаешь, А́ва, я не только вижу, как я провёл последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились: стебались над родителями, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А ещё мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всём, когда родилась, а я нет».

Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний – промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, чёрт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему не забыл эйфорию от полёта, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?

***

– А́дам, – голос сестры отвлёк меня от размышлений, – у тебя больной вид. Ты весь вспотел, и лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.

Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу, но идти на сопливые танцульки вечером у меня нет никакого желания. Так и не придумал веской отговорки, чтобы туда не ходить. Хотя… болезненное состояние – отличный предлог не нарушать своего слова. В душе я смирился, что А́ве нравится Питер, но не сообщил о перемене точки зрения. Мне стало нестерпимо стыдно.

– Да, ты, наверное, права. Мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придётся тебе, сестрёнка, отдуваться на танцах за нас обоих. – Я фальшиво улыбнулся.

Светло-голубые глаза А́вы, точная копия моих, казавшиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога всё ещё не покинула бледного с тонкими аристократическими чертами лица сестры. А́ва убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, словно обнимая саму себя. Я снова невольно залюбовался ею. Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, А́ва, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актёра – Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин», шедший по ВВС. Да-да, у нас в доме показывает ВВС, ибо мать без ума от всего английского. С первого появления актёра на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые волосы и не такие кудрявые. Но позднее решил, что переоценил свою внешность, и Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Всё-таки он актёр, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.

Изображая недомогание, я сел на стул. А́ва, словно тень, опустилась на соседний и ещё раз поинтересовалась:

– Ты снова видел дурной сон? Или… – Её взгляд внезапно потускнел. – …как и прежде расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…

«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой А́ндерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой. Однако вслух я произнёс:

– Не беспокойся, всё в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь-ка пару дней и вскоре буду как новенький.

– Но ты же пропустишь выпускной, на который так настойчиво собирался? – Голос сестры звучал крайне огорчённо.

Теперь от стыда у меня горели не только щёки, но и уши. Видеть, как А́ва танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, выше моих сил. Боюсь, я не удержусь и всё испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:

– Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.

– Вздор, – фыркнула А́ва, – я ещё ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Немного болит голова от переживаний за… – Тут её голос чуть дрогнул, – …за платье и причёску, и всё. Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.

С этим словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.

Несмотря на то что сестра и я разговаривали тихо, мы всё же разбудили мать. Уголки её губ уже много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводила мужа и по сей день, изуродовала когда-то красивое лицо. Обычно тщательно уложенные уже с проседью волосы сейчас торчали во все стороны как солома.

Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.

– А́ва, ты почему не спишь? Что случилось?

Только к сестре мать испытывала нечто похожее любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Ещё с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все её разговоры сводились исключительно к тому, какие причёски она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал – ожидания матери не сбылись. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из неё красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками и вовсе терпеть не могла. Всё это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у неё прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватало общества сестры.

– Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень, – А́ва в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил: маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.

– Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами. – И твёрдо взяв сестру под локоть, повела её наверх.

А́ва кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать. Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были ещё зародышами и составляли единое целое.

***

Когда я осознал, что вместо того, чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, страшно испугался. Как я мог догадаться, что был всего лишь эмбрионом; что мозг ещё не сформировался, и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям было попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен. Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и всё, что к нему должно прилагаться. И память моя хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации, понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени.

Моя «камера» оказалась гораздо теснее, чем хотелось. Как выяснилось, будущий человек должен по чьей-то злой задумке эволюционировать в отвратительно организованной среде. Неудивительно, что при рождении стоит адский ор. Считается, что ребёнок кричит, чтобы прочистить дыхательные пути и показать всем присутствующим, что он жив, и с ним всё в порядке.

У меня несколько иная теория. Мне кажется, в первые мгновения вне утробы матери новорождённый сначала яростно протестует против бесчеловечных условий развития эмбрионов. Он высказывает всё, что накопилось за прошедшие девять месяцев. Затем же, выплеснув негодование, с чувством выполненного долга радуется обретённому пространству и возможности наконец размять скрюченные конечности. По крайней мере, я испытывал именно такие чувства, когда появился на свет.

Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что сейчас 1990 год, мой будущий папаша – дантист, а его супруга, то бишь моя маман – одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету – родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло – младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в её попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило матери завести беседу с мало-мальски красивой женщиной или неприятным ей человеком, как её голос становился строгим с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучал один вопрос: «Что он нашёл в моей маман?» Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать, разговоров ему хватает на работе. Но когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация. Тогда я не знал имён родителей: между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что моя камера в утробе матушки не одноместная. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушённое хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

– Ты кто? – зачем-то шёпотом спросил я.

– Естественно, я твоя сестра, кто ж ещё? Возможно, даже близнец. Родимся – увидим. – Уже тогда А́ва отличалась рассудительностью, а я тугодумием в её присутствии.

– Сестра? Так ты женского пола?

– А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин? – В голосе появились прохладные нотки.

– Нет, что ты. – В тот момент я испугался, что обидел её, и она исчезнет. – Это я ляпнул, не подумавши. А где ты?

– Там же, где и ты. В утробе нашей общей матери, как ты её зовёшь, истерички.

– Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рождённый одиночеством?

– Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас у каждого своя отдельная «комната».

– А почему я тебя раньше не слышал? – резонно, как мне казалось, спросил я.

– Не видела причин подавать голос. Ты так занимательно размышлял о смысле бытия, так беспокоился о своём развитии, что не хотела тебе мешать. К тому же в отличие от тебя, я люблю не думать, а спать, как и положено эмбриону.

– Ты что, можешь читать мои мысли? Откуда так много знаешь обо мне и о развитии плода?

– Слушай, у тебя точно мозг до конца сформировался? Ты же, получается, как минимум вторую жизнь начал, а элементарных вещей не догоняешь. Мы с тобой из одной яйцеклетки, то есть генетические копии. И хотя мозг, слава богу, у каждого свой, но я знаю всё, что знаешь ты, и чувствую всё то же самое, что и ты. И да, если захочу, то могу прочитать твои мысли.

И тут же я услышал внутри головы её голос: «Привет, можно и так общаться, но предпочитаю более цивилизованный способ». Именно в этот момент, я понял, что буду её любить вечно и охранять от любых бед, даже ценой собственной жизни.

– Круто, – поражённо прошептал я. – А ты тоже родишься не впервые?

– Думаю, в первый раз.

– А откуда ты тогда знаешь столько слов и их значений?

– Вот болван! – Внезапно рассердилась сестрёнка. – Из твоей башки, откуда же ещё?

– А, точно. Всё никак не могу привыкнуть к нашей связи. Но согласись, это странно, что я совсем недавно был другим человеком, жил, имел семью, умер в конце концов, а ты чиста, как лист бумаги.

– Не вижу ничего странного, – самоуверенно произнесла «возможно близняшка», – ты, насколько я поняла из обрывков твоих воспоминаний, вероятно, чего-то натворил или, напротив, не доделал. Вот и пришлось тебя срочно реинкарнировать. А я новая незапятнанная душа, может даже, приставленная вернуть тебя на путь истинный. Ладно, давай заканчивать на сегодня знакомство, я что-то спать снова захотела.

– Я ещё услышу тебя?

– Конечно, глупый. Не волнуйся. – Мне показалось, что она усмехнулась. – И совет: сильно не дёргайся и не волнуйся. Иначе ты снизишь уровень прогестерона нашей, ещё раз напоминаю, общей матери, из-за чего мы рискуем покинуть её уютное лоно раньше срока без шансов на рождение.

– Хорошо, – пробурчал я, немного уязвлённый неожиданной отповедью.

Ведь она не сама по себе такая умная, а благодаря именно моим воспоминаниям. Но через мгновенье радость от общения победила краткое недовольство, и я с любопытством спросил:

– Можно последний вопрос? У тебя есть имя? Ты как-нибудь себя называешь? Я своё, как ты знаешь, не помню.

– Если бы ты не был таким сексистом и внимательно слушал разглагольствования нашей маменьки, то знал бы, что она хочет назвать меня А́вой в честь любимой актрисы. А зачем тебе всенепременно вспоминать своё старое имя? Ты можешь придумать новое.

Поразмыслив, я ответил:

– Тогда зови меня А́дам.

С этих пор А́ва всегда была права, а я молча её обожал и мечтал поскорее появиться на свет.

Теперь меня ещё больше интересовало, как выглядят наши родители, поскольку от этого зависел будущий облик А́вы. По голосу мать мне представлялась высокой худощавой блондинкой в цветастом платье и почему-то с соломенной шляпкой на голове. Отец – чуть ниже её, полноватым усатым шатеном в сером костюме-тройке, у которого вечно отсутствует пиджак и галстук. Сестра не соглашалась, утверждая, что «они не могут выглядеть как парочка сельских жителей». Мы даже поспорили, и А́ва, конечно же, выиграла. После нашего рождения выяснилось, что Мэри Твинн – миниатюрная шатенка с безупречным вкусом в выборе одежды, а Чарльз Твинн – высокий атлетического телосложения блондин, предпочитающий твидовые пиджаки и джинсы. Их настоящий облик стал шоком для меня, когда мы впервые встретились лицом к лицу в родильном зале муниципальной больницы маленького городка чуть севернее Сиэтла под названием Даун Крик.

А́ва

«О божечки-божечки-божечки, – взвизгнула я и, бросив трубку, стремглав помчалась к А́даму рассказать ошеломительные новости. – Питер А́ндерсон пригласил меня на выпускной бал! С ума сойти! Меня!»

От неожиданно свалившегося счастья мысли хаотично плясали канкан, наступая друг другу «на ноги»: «Что надеть: платье или элегантный брючный костюм? Какого цвета? Что сделать с волосами: подстричься по-модному или попробовать отрастить? Хм, хотя за три месяца это вряд ли удастся. Может, тогда сделать наращивание?»

Мне так не терпелось поделиться с братом радостью, что я не сразу вспомнила, что А́дам недолюбливает школьную футбольную команду в целом, и Питера в частности. Да и вообще считает всех спортсменов выскочками и недоумками. Я замерла на середине лестницы.

«В принципе, я согласна с братом, большинство из членов команды реально недалеко ушли от дегенератов. Но Питер совсем другое дело: высокий красивый, с потрясающим телом. Он, словно голливудская звезда с фото Энни Лейбовиц. Одна его улыбка сводит с ума. А как на нём сидит форма «Падших ангелов!» В общем, мечта, а не парень. И ему вовсе не нужно быть умным, я же не замуж за него собралась.

Но А́даму бесполезно всё это объяснять. Он никогда не поймет, что значит для меня – школьной невидимки – приглашение на выпускной от самого популярного старшеклассника. Лучший квотербек в истории школы – это круче, чем особа королевских кровей. Любая девушка душу продаст за возможность быть его партнёршей на балу. Сам А́дам ни с кем не общается и не разделяет моей тяги находиться в социуме. Ему достаточно меня.

Как же быть? Мне и с братом ссориться не хочется, но и об отказе Питеру не может быть и речи. Придумала! Нужно преподнести ему эту новость как можно более будничным тоном. Сделать вид, будто я ещё раздумываю: принять предложение или нет. Точно, так и поступлю. Сегодня только одиннадцатое марта, к маю, глядишь, и привыкнет».

Я стала медленно подниматься. Ещё раз обдумала версию и, на всякий случай, вполголоса проговорила свою часть диалога.

«На первый взгляд изъянов нет».

Я почувствовала себя готовой к сражению и уверенно постучала в дверь, но А́дам не отреагировал.

«Может, спит?»

По-хорошему, это был шанс отложить разговор до лучших времён. Но, во-первых, я не хотела, чтобы брат узнал такие новости от родителей, которые сегодня, как всегда, по вторникам и четвергам, обедали дома и стали невольными свидетелями моего разговора с Питером по телефону. Во-вторых, не ручаюсь, что позже не растеряю бойцовский запал. Поэтому я решила поговорить с А́дамом сию минуту и зашла. Однако обнаружила, что каморка пуста.

«Хм, интересно, куда он подевался?»

Идти в свою комнату, хотя она в двух шагах, было лень, и я решила дождаться брата. Я завалилась на узкую старую тахту, накрытую идеально чистым, хоть и видавшим виды покрывалом. «Проклятье, и как А́даму удаётся поддерживать здесь безупречный порядок? Это ведь чулан с грудой ненужных вещей!»

Мысли вернулись к родителям и утренним событиям.

Сегодня я не пошла в школу из-за жуткой головной боли. Повалявшись немного в постели, я решила прогуляться. Погода оставляла, мягко говоря, желать лучшего, поэтому я предпочла моцион мотоциклу. Всё-таки на дворе начало марта, и снег кое-где всё ещё лежал серыми пятнами. Ездить, разбрызгивая грязь, так себе удовольствие. Натянув любимую толстовку поверх водолазки, я направилась на берег реки. Дойдя до дуба, около которого мы в детстве любили играть, я невольно улыбнулась.

«Здравствуй, старый великан, – сказала я, нежно касаясь мшистой коры. – Давненько не виделись. Ты скучал по мне?» В ответ дерево покачало голыми ветвями. «И я по тебе скучала. Прости, что не приходила навестить тебя». Я опустилась на корточки и прислонилась спиной к стволу. Стало уютно, словно я сижу в пледе в кресле на террасе, а не на продуваемом ветрами берегу. Все тревоги и печали унеслись куда-то, даже головная боль прошла.

Вдруг мне показалось, что у кромки воды мелькнуло нечто огненно-красное. Я вскочила, чтобы посмотреть на предмет, привлёкший моё внимание. Пусто. Лишь река, равнодушно несущая обломки льда.

Только сейчас я поняла, как замёрзла, и отправилась в кафе. Взяв большую кружку шоколада и кусок вишнёвого пирога, я села за самый дальний столик у окна. Посетителей в этот час было немного: я и странного вида мужчина, читающий «Сиэтл Таймс». Вскоре тишину нарушил громкий визгливый голос местной сплетницы – нашей соседки миссис Го́ссипс. Я не хотела с ней здороваться и накинула капюшон, чтобы она меня не узнала. Немного погодя я поняла, что миссис Го́ссипс пришла не одна, потому что услышала, как она обсуждает мою мать с кем-то. К сожалению, её собеседница (вряд ли она перемывала косточки в обществе мужчины) говорила очень тихо, поэтому их диалог звучал для меня, как разговор по рации.

– Это возмутительно, как Мэри Твинн с вами обошлась! – Гремела на весь зал старая сплетница. – Её ревность переходит всякие мыслимые границы!

«О, маменька опять заподозрила какую-то папину клиентку в чрезмерном внимании к лечащему дантисту, – ухмыльнулась я мысленно. – Наверное, кто-то не из нашего городка. Местные все в курсе маменького характера».

– …

И тут же услышала подтверждение:

– Не берите в голову. Она в сущности добрый человек, хорошая соседка, но стоит возле супруга появиться красивой женщине, прямо теряет разум. Вы просто недавно в Даун Крике, и она к вам ещё не привыкла.

– …?

– Да, дети у неё есть. Они выросли, считайте, у меня на глазах. Близнецы – А́дам и А́ва. Хотя, если хотите знать моё мнение, не так уж они и похожи друг на друга, как должны бы.

Я вздохнула. «Почему люди думают, что близнецам следует обязательно быть одинаковыми? Причём во всём: идентично вести себя, одеваться и даже продолжать друг за другом фразы. Странное, если честно, заблуждение. Никто не похож на другого на сто процентов в этом мире, даже однояйцевые близнецы. Да, у нас с А́дамом много общего, но это скорее привычки, чем врождённые сходства. Например, оба засыпаем строго на левом боку, совершенно не представляя почему. Когда мы обнаружили эту общую особенность, то долго смеялись и до сих пор при случае подкалываем друг друга. У нас схожие вкусы в одежде, и мы оба любим подолгу принимать душ (за что постоянно получаем нагоняй от родителей). Вот, пожалуй, и все наши сходства».

Тем временем миссис Го́ссипс продолжила свой спич:

– А́ва – довольно милое дитя. – От неожиданного почти что комплимента «милое дитя» подавилось шоколадом. – Она немного застенчива, и у неё странная манера одеваться. А ещё мотоцикл… Считаю, этот вид транспорта опасным и неподходящим для девушки.

«Ну вот опять, прям как маменька. Сколько ни повторяй, что мотоцикл абсолютно безопасен, если им правильно управлять, всё равно не верят. Да, я с детства обожаю скорость и в младших классах не расставалась с велосипедом. Мы с братом исколесили весь город и его окрестности на великах, обшарили каждый уголок. Что до общения со сверстниками, так это они считают меня чокнутой и всячески сторонятся. Думаю, из-за поведения брата: раз мы близнецы, то и я неадекватная. На самом деле, я люблю общаться с людьми и хотела бы иметь много друзей».

– …?

– А вот А́дам стал очень и очень чудны́м юношей. В детстве они с А́вой были не разлей вода, и я постоянно видела, как они играют у реки. Сейчас А́дам вечно сидит дома и даже в школу ходит редко. Директор – мой кузен – говорит, он умный мальчик, но уж больно неприветлив и молчалив, в отличие от сестры. Откровенно говоря, – понизила голос соседка, и мне пришлось напрячь слух. – Не удивлюсь, если на самом деле, он психически нездоров, и Мэри скрывает его бо́льшую часть времени, позволяя выходить лишь иногда. Бедный ребёнок!

«Вот что за чушь! Брат просто интроверт, и для счастья ему нужны только я, любимые книги и компьютер. Даже иногда завидно, если честно. А́дам может часами изучать анатомию человека, чтобы правильно его изобразить. Или лежать на берегу реки под ветвями старого дуба и читать, например, Достоевского. Он даже выучил русский язык, чтобы наслаждаться творчеством гениального автора в оригинале. Любимый роман брата – «Преступление и наказание». Как я ни пытала А́дама, так и не смогла понять, что он нашёл в этой мрачной истории про убийство старушки. И хотя брат объяснял мне что-то про неотвратимость наказания и муки совести, его любовь к этому произведению так и осталась для меня загадкой. Но считать его из-за этого психом – полный бред!»

Я не утерпела и фыркнула. Видимо, слишком громко, потому что старая сплетница резко вспомнила, что у неё дела. Стукнула дверь, и я не удержалась от того, чтобы не посмотреть в соседнее окно на собеседницу миссис Го́ссипс. К сожалению, я успела увидеть незнакомку только со спины: высокая стройная женщина в красном пальто с огненными волосами.

«Неудивительно, что маменька зашлась от ревности, особенно если она ещё и красива. Не её ли я заметила у реки? Да нет, она не смогла бы так быстро скрыться из виду».

Я посмотрела на часы и поняла, что родители скорей всего уже пришли на обед. «Пора домой, может, я успею их застать».

По пути к дому мысли о различиях между мной и братом не давали мне покоя.

«Да, мы оба среднего роста платиновые блондины щуплого телосложения с одинаковыми голубыми «ледяными» глазами и коротко стриженными волосами. Издалека нас вполне можно перепутать, особенно, если я в любимых джинсах и худи, но при встрече лицом к лицу, уверена, есть отличия. И по характеру разные.

Я считаю себя весёлой и неконфликтной. Часто, если что-либо не задевает напрямую мои принципы, мне проще уступить внешне, но потом сделать по-своему. Как правило, я так поступаю в отношении родителей: бесполезно собачиться с мамой, например, из-за необходимости всегда надевать лифчик. На кой он мне, скажите, если у меня первый, с натяжкой второй размер груди? Маменька думает иначе, считая неподобающим отсутствие данного предмета нижнего белья. Как и другие дурацкие правила внешнего приличия, эта отжившая традиция крайне важна для неё. Как следствие, во время лекций о первостепенном значении бюстгальтера в жизни юной леди я на словах соглашаюсь, но на практике снимаю его в школьном туалете перед занятиями.

А́дам же – вспыльчивый и нелюдимый. Он легко впадает в ярость, особенно, если речь идёт обо мне. Брат старается держать людей на расстоянии вытянутой руки и контактирует лишь в случае крайней необходимости. И только я знаю, что он добрейшая душа и быстро забывает обиды. Абсолютно честный и искренний человек. Правда, иногда мне кажется, что у него есть какая-то тайна, которой он не хочет делиться даже со мной.

Увлечения у нас также отличаются. Я обожаю фотографировать и мечтаю стать великой, как Анри Картье-Брессон или Энсел Адамс. Возможность запечатлеть на плёнке неожиданные моменты жизни или уголки природы, нетронутые человеком, завораживает меня. А брат предпочитает часами засиживаться за мольбертом. Я поражаюсь, с каким терпением он может раз за разом рисовать какую-нибудь неприметную птичку. Мне всегда становится стыдно, когда авторство пейзажей или натюрмортов брата приписывают мне. Как любой художник, А́дам подписывает работы. В правом нижнем углу он ставит свои инициалы, но окружающие считают, что «АТ» обозначает «А́ва Твинн». Брат никак не реагирует на этот вопиющий факт, только пожимает плечами и говорит, что ему всё равно. Чтобы каждый раз не раздувать скандал, я никак не комментирую похвалы за «мой талант в рисовании».

Размышляя в подобном ключе, я дошла до дома. Едва переступив порог, я услышала звонок телефона и взяла трубку.

Сейчас я валялась на диване брата и думала: «Слава богу, родители присутствовали лишь в течение первых минут разговора. Услышав предмет нашей беседы, они тут же расплылись в дурацких улыбках и, даже не закончив обед, спешно ретировались на работу. Проклятье, как неловко. Только родители умеют так глупо улыбаться при словах «выпускной бал» и «приглашение», хотя есть у меня подозрение, что сама я выглядела со стороны не меньшей глупышкой.

И всё же рассказать А́даму о приглашении Питера или, раз так сложилось, оттянуть неприятную дискуссию… Нет, всё-таки поговорю с ним сегодня. Я же твёрдо решила. Тем более брат всегда каким-то мистическим образом узнаёт про важные для меня новости или ситуации. И страшно злится, если я не успела первой его оповестить о том, что произошло. Последствия иногда непредсказуемы».

***

Я очень сильно люблю брата, это правда. Ближе, чем он, у меня нет и никогда не будет человека. Мы реально две половинки одного целого. А́дам сделает для меня что угодно, как и я для него. Однако его желание защитить меня от всего и всех иногда переходит все мыслимые границы. Брат придумал себе мой образ, представляет меня ангелом, но я обыкновенный человек со своими достоинствами и недостатками. И я задыхаюсь под его постоянным контролем моих знакомств, поездок куда-либо и даже… мыслей.

Я люблю брата, но иногда боюсь его. И хотя знаю, А́дам ни при каких обстоятельствах и пальцем меня не тронет, испытываю всякий раз страх, когда ему чудится, что кто-то желает мне зла или грозит опасность.

В такие моменты он действует быстро и безжалостно, как, например, в случае с сыном кондитера в день нашего шестилетия. Я и глазом не успела моргнуть, как А́дам избил парнишку до полусмерти. Удивительно, но я не могу вспомнить причин, по которым произошёл инцидент. В моих воспоминаниях будто монтаж.

Первый кадр. Я качаюсь на качелях во дворе и предвкушаю грандиозный праздник: огромный торт, множество гостей, подарки.

Чик, плёнка обрывается, и вот уже соседский мальчик лежит на траве, а брат остервенело бьёт его ногами и что-то в ярости кричит. Я беспомощно смотрю на это жуткое зрелище и ничего не делаю: не пытаюсь остановить А́дама и защитить парнишку. Будто я во сне и наблюдаю как бы со стороны. Но главное, во мне нет жалости к жертве, я полностью заодно с братом. Чувствую металлический привкус крови на губах, и он будит во мне странное звериное начало, неподобающее десятилетней девочке.

Чик, с кухни бежит мама и останавливает побоище. Она в ужасе смотрит на меня, не в силах вымолвить ни слова. Соседский паренёк без сознания валяется у моих ног. Наконец, мама бросает: «Чудовище!» – и пытается привести в чувство пострадавшего.

Чик, я крупным планом вижу лицо А́дама. Он сильно раскаивается в том, что сделал, на глазах слёзы, но прощения просит не у своей жертвы, а у меня. И я понимаю: ему лишь жаль, что он испортил праздник и напугал меня.

Проблема в том, что в момент избиения я не боялась брата. Страх пришёл позже, после разговора с мамой. Она настойчиво убеждала меня, что А́дам – монстр, и я должна перестать с ним общаться и защищать. Но как можно прекратить отношения с собственным братом, своей половинкой? С тех пор родители делают вид, что А́дама не существует, и теперь я его единственная родная душа и поддержка. К сожалению, самого главного мама добилась – я стала бояться злить брата. Чтобы уберечь его от необдуманных поступков, начала скрывать свои неурядицы с окружающими людьми. Напрасный труд – А́дам всё равно как-то узнавал о моих обидчиках.

Воспоминания немного утомили меня, и я задремала. Правда, вместо радужного сна о выпускном бале, сотканного из надежды на любовь Питера к моей персоне, я продолжила прогулку по уголкам памяти.

Нам с А́дамом по одиннадцать лет, и мы перешли в среднюю школу. После одиноких лет в начальных классах я надеюсь на новые знакомства и думаю, что наконец обрету друзей. Брат не слишком доволен моей идеей фикс иметь подружек, которые по его мнению «будут учить меня плохому». А́дам иногда похож на родителей, хотя сам этого не осознаёт. Даже если указать брату на его поведение в конкретных ситуациях, он всё равно не признается в том, что сильно похож на мать: те же интонации, те же жесты и практически идентичные доводы о том, как мне следует жить. Причём родителей переубедить гораздо легче, чем А́дама.

Я вижу, как в трепетном ожидании чуда с надеждой разглядываю новых одноклассниц, пытаясь по лицам определить, кто она – моя избавительница от жестокой социальной изоляции. И о, диво дивное, на английском языке я оказываюсь за одной партой с миловидной рыжеволосой девочкой по имени Тесса. А произошло это так.

Я, как всегда, заняла нам с А́дамом места в классе, хотя прилежным, в отличие от меня, учеником он не был и часто пропускал занятия. Мама сходила к директору до начала семестра и уведомила, что брат – чрезвычайно болезненный ребёнок, который большей частью обучается дома, но родителям хотелось бы, чтобы он числился в школе. Директор не возражал, но поставил условие: раз в семестр А́дам должен приходить и сдавать переводной экзамен. На том и договорились. Поэтому я сидела одна, ведь стул рядом со мной предназначался брату. Однако в тот год в средней школе учащихся оказалось больше, чем мест. Поэтому мисс Голдстоун – учительница английского языка – посадила новую ученицу на единственное свободное место – рядом со мной, чему я не противилась.

Я и Тесса понравились друг другу, как мне показалось, с первого взгляда. Мы так активно стали знакомиться и радоваться схожести в увлечениях и чертах характера, что мисс Голдстоун была вынуждена сделать нам замечание и пригрозить рассадить по разным концам класса. Мы вняли предупреждению и вели себя подобающе до окончания урока. На большой перемене сбылась моя вторая мечта – в столовой я сидела рядом с новоиспечённой подругой, а не в одиночестве в углу, где обедают, как известно, только фрики и отверженные школьным сообществом индивиды.

После уроков, несмотря на то что Тессу звали другие девочки, она пошла домой со мной. Оказалось, мы жили всего в паре кварталов друг от друга, что, впрочем, неудивительно для такого крошечного городка, как Даун Крик. Проводив Тессу, я направилась к своему дому, купаясь в розовых лучах надежды. «Теперь всё будет иначе, – радостно думала я. – Прощайте насмешки и одиночество! Здравствуй прекрасная жизнь, в которой есть друзья! Тесса собирается на смотр в группу чирлидинга, может, мне тоже попробоваться? Тогда мы ещё больше времени будем проводить вместе!»

Дома меня встретил брат и, увидев моё счастливое лицо, каким-то шестым чувством понял, в чём дело. Но не обрадовался за сестрёнку, нет, он разозлился. Впервые я поняла, что А́дам хочет не просто защитить меня от потенциальной угрозы, а изолировать от всего мира, и всем сердцем желает, чтобы моё внимание принадлежало только ему. Я осознала, что брат ревнует меня. Видя, что назревает ссора, я не стала с ним разговаривать. Просто ушла в свою комнату и трусливо игнорировала А́дама до конца дня. Так я пыталась не дать ему испортить такой замечательный день.

Утром, даже не позавтракав, я выскользнула через заднюю дверь, чтобы не встречаться лицом к лицу с братом, и пошла к дому Тессы. Но вместо радостного приветствия меня ожидало:

– Больше никогда не подходи ко мне, А́ва Твинн! Слышишь, никогда! Ты и вся твоя семейка – просто чокнутые!

Я опешила от такой отповеди. Щёки начало заливать предательским румянцем, на глазах выступили слёзы обиды.

– Тесса, что произошло? – Мой голос дрожал. – Что я могла натворить после того, как мы расстались?

– Я больше не хочу с тобой даже разговаривать, – процедила Тесса и отвернулась.

По её искаженному презрением и, как мне показалось, страхом лицу, я поняла, что допытываться о причине подобного поведения сейчас совершенно бесполезно. Произошло что-то поистине ужасное, раз я не заслужила даже шанса на разговор. И объяснение этому существовало лишь одно: Тесса каким-то образом познакомилась с А́дамом. Возможно, он сам к ней пришёл и сотворил нечто такое, что отвратило Тессу от желания общаться со мной навсегда. Вне себя от злости я побежала домой и, ворвавшись в комнату брата, собралась высказать ему всё, что о нём думаю. Но А́дама в каморке не оказалось, на диване лежал листок бумаги с краткой надписью «АВЕ».

Дрожащими от напряжения пальцами я развернула записку и прочла: «Выбирай: либо она, либо я». От несправедливости ситуации я расплакалась. «Это нечестно! – закричала я. – Нельзя заставлять выбирать между семьёй и дружбой! Ты поступаешь так же отвратительно, как и мама, когда пыталась заставить меня отказаться от тебя!» Ответа не последовало, только тишина, настолько мёртвая, что меня обуял страх. Страх абсолютного одиночества. Представить себе жизнь, в которой нет брата, я не могла, даже мысль об этом сводила меня с ума. Вот тогда-то я и поняла, что и люблю, и ненавижу А́дама с одинаковой силой.

***

Почему-то я никогда не вспоминала о том случае. Странно было воскресить вот так вот, во сне, историю нашей несостоявшейся дружбы с Тессой.

Я проснулась от ощущения тяжёлого, сверлящего меня взгляда. Нехотя открыла глаза, но никого не увидела. «Почудилось, – подумала я, – надо же, какой странный сон мне привиделся. И как я могла забыть об этом? Наверное, из-за того, что Тесса – бывшая девушка Питера, в мозгу что-то замкнуло, и воспоминания вернулись». Я медленно потянулась, всё тело будто одеревенело от сна на неудобной тахте. «И как А́дам на ней не только спит, но и высыпается?» Всё же ощущение тревоги от чьего-то присутствия меня не покидало. Ещё раз оглядевшись, я убедилась, что никого нет.

– Интересно, сколько сейчас времени? – спросила я пустоту.

– Время объяснить мне, почему ты собралась на выпускной бал с Питером А́ндерсоном? – Раздался тихий и явно раздражённый голос брата.

Я дёрнулась, как от удара, и одним резким движением села. В воздухе отчётливо запахло озоном, как перед грозой в летний день.

– Откуда ты взялся, А́дам? Напугал меня до икоты! – И в подтверждение слов икнула. – Тебя только что здесь не было!

Брат поднялся с колченогого стула, стоявшего в глубине каморки в тени коробок со старыми журналами, которые у мамы никак не поднималась рука выкинуть, и пересел на другой конец тахты. Его ледяные глаза сверлили меня из-под хмурых бровей, между которыми залегла глубокая складка. Губы плотно сжаты, на челюсти заиграли желваки. Ноги скрещены, левая рука судорожно сжимает край покрывала, а спина неестественно выпрямлена и напряжена.

– Не пудри мне мозги и отвечай! – проскрежетал он сквозь зубы. Я видела, что А́дам вне себя от ярости, но пытается удержать контроль.

Я решила не испытывать судьбу и удовлетворить его просьбу. «Главное, не показывать своего страха. Ты ни в чём не виновата», – напомнила я себе. Сделала резкий вдох и ответила ему в тон, глядя прямо в глаза.

– Ты что-то имеешь против выпускного бала?

– Я против, чтобы ты туда шла с А́ндерсоном! – прогремел А́дам.

– И почему же? – округлив глаза, удивилась я. – Чем он плох? – И, не давая брату вставить и слово, продолжила:

– Самый крутой парень в старшей школе, однозначно король выпускного бала, лидер нашей футбольной команды, в конце концов. Не спутник, а мечта!

– У него есть девушка! Тесса!

– Уже нет. Они расстались, и он пригласил меня. Разве ты не рад? Или считаешь, я ему не ровня? – Я пыталась перевести разговор в другую плоскость, то, что А́дам не рад, было видно невооружённым взглядом.

– В том-то и дело, что ты слишком хороша для такого, как он. Питер недостоин даже чистить твои кроссовки после пробежки. Я… я… запрещаю тебе идти с ним на бал! – выпалил брат, уже не фигурально сжимая кулаки.

– Ну а кто тогда достоин, А́дам, если не самый звёздный парень школы? Кто заслуживает такой чести, как повести меня на выпускной? Что-то я не заметила толпы страждущих? – Я не на шутку разозлилась и пошла ва-банк, потому что меня действительно никто, кроме Питера, не пригласил. В то время как все в школе знали свои пары ещё осенью.

– Это большая удача для меня, что Питер и Тесса поругались. Ты правда хотел бы видеть меня подпирающей стену на выпускном? Одинокой и никому не нужной? Такого «веселья» ты мне желаешь, брат? – Сарказм всё же пробрался в мою речь.

– Но… он же…

– Что я, по-твоему, должна была сделать? Отказать? Ты же не захотел идти, цитирую: «на сборище придурков, празднующих не пойми что». – Нанесла я последний решающий удар. Теперь брату придётся уступить, потому что он ни за что не пойдёт на выпускной.

В воздухе повисло молчание. Я, затаив дыхание, ждала, какое решение примет А́дам.

– Давай найдём компромисс, – медленно, словно пробуя на вкус новое для себя слово, сказал брат. – Я не буду препятствовать твоим, хм, отношениям с Питером. – На этом месте своей речи он остановился и тяжело вздохнул. Потом, подумав, продолжил:

– Ты пойдёшь с ним на выпускной бал, но…– Моё сердце сделало сальто. – …но я тоже там буду и прослежу, чтобы он тебя не ла… не обидел как-нибудь.

Не такие слова я ожидала услышать. Разочарование было настолько сильным, что, вероятно, отразилось на лице.

– Таково моё условие и последнее предложение, – твёрдо произнёс А́дам, снова сжал кулаки и отвернулся, словно не хотел видеть моего лица во время принятия решения.

Я задумалась.

«Присутствие брата на выпускном – большая проблема. Ведь я не просто влюблена в Питера со средней школы и хочу пойти с ним на бал. Я решила подарить ему самое дорогое, что есть у девушки – невинность. Питер – лучшая кандидатура для первого раза».

Тут я быстро посмотрела в сторону А́дама, будто он мог подслушать мои мысли, как это не раз бывало ранее, но брат, как и прежде, сверлил взглядом стенку.

«Все знают, что выпускной – место и время становиться женщиной. Никто в наше время не едет в колледж, не познав секса. Но брат мало общается, у него нет друзей, которые могли бы просветить его в этом вопросе. С другой стороны, он же не дурак и не глухой: весь год у всех только и разговоров на эту тему. Не зря же он собрался пойти на бал, хотя до этого был категорически против. Надо соглашаться на его условия. Впереди три месяца: я либо добьюсь взаимности от Питера и смогу убедить брата в нашей любви, либо как-нибудь хитростью заставлю А́дама отказаться от намерений защитить меня».

– Хорошо, я согласна, – стараясь не выдать истинных чувств, сказала я.

Теперь настала очередь брата удивляться. Он пристально посмотрел мне в глаза, желая увидеть в них правду. Я состроила невинное лицо и выдержала его взгляд. «Главное сейчас выиграть эту битву. Когда дело будет сделано, и я перестану быть девственницей, А́даму придётся смириться. Питер – не просто какой-то там парень, я люблю его. Да и, в конце концов, когда-нибудь я выйду замуж. Не думает же А́дам, что мы всю жизнь будем вместе».

Когда я увидела, что брат расслабился и разжал кулаки, а лицо озарила обычная добрая улыбка, я поняла, что выиграла. Глядя ему в глаза, которые вновь залучились любовью ко мне, я почувствовала себя предательницей.

Поздно вечером я услышала, как тихо скрипнула задняя дверь на кухне. Мне было жаль, что А́даму пришлось смириться с моим выбором, жаль, что причинила ему боль. Однако моё сердце трепетало от радости: «Я иду на бал с Питером, и никто теперь не встанет у меня на пути к его любви. Я стану его королевой!»

А́ва

Майское солнце щекотало моё лицо, мягко намекая, что пора вставать. Я приоткрыла один глаз, кинула взгляд на часы и застонала: «Ещё слишком рано. К тому же я поздно уснула. Ещё хотя бы полчасика…» Игнорируя моё нытьё, тело решило, что я уже довольно поспала, и глаза упорно отказывались снова закрываться, чтобы досмотреть чудесный сон. Тогда я устроила небольшую забастовку и осталась нежиться в постели.

«А́дам всё же решил притвориться больным и не пойти на выпускной». – С удовлетворением вспомнила я события ночи. Его спектакль не обманул меня, и теперь термит беспокойства точил дерево моего прекрасного настроения. Мне чудилось, что слишком уж легко А́дам сдался, хотя с самого начала упорствовал.

«Может, это какая-то проверка? Я поверю, расслаблюсь, а он свалится, как снег на голову, например, во время медленного танца. Я хорошо его знаю: когда брат что-то пообещал, он никогда не нарушает данное слово. – Мысли метались, как светляки, пойманные в банку. – Надо что-то такое придумать, чтобы фраза «пойти вечером на танцы» вызывала у него исключительно тошноту. Как же мне его подтолкнуть к окончательному, но самостоятельному решению отказаться сопровождать меня? Желательно, чтобы при этом он чувствовал себя виноватым. Тогда я включу режим «лучшая в мире сестра» и прощу его».

Идея настолько захватила меня, что я окончательно проснулась. Села на постели, взбила удобно подушки и стала напряжённо размышлять. Как назло, ничего путного не приходило в голову, а времени было в обрез. Неизвестно, как долго нелюбовь А́дама к общению и школьным мероприятиям сможет противостоять желанию уберечь меня от Питера. Брат искренне считает, что люди, окружающие меня, злые и только и думают, как меня обидеть.

«Ага, вот делать нечего тому же Питеру, как замышлять нечто дурное в отношении меня, – прошептала я, будто меня кто-то мог услышать, и усмехнулась. – Скорее это я хочу им воспользоваться в личных интимных целях». Как обычно, при упоминании секса я покраснела, а при мысли о предстоящем соблазнении Питера по телу пробежали мурашки. Ладони покрылись ли�