Вихрь переправ

Глава

I. Когда в окно постучится ворон

Фей

Мальчик не желает кричать, ведь тогда отец решит, что он трусишка, но страх сильно пронимает до нутра, морозит кончики пальцев и льдом опаляет живот изнутри. Только мама не считает сынишку трусом, всегда с готовностью летит на его призыв, подставляя тонкие, но сильные руки для спасительных объятий. А их, ох, как не достает Матфею в трудную минуту.

– Мама! – детский испуг прорывает ночную тишину дома, нависающую тончайшей вуалью.

Конечно, ему тут же стыдно – такой большой, шесть лет, а всё маму зовёт. Скоро в школу идти, а он едва в кровать не напрудил с испугу. Но теперь уже поздно, выкрикнутое не воротишь. И вот уже через несколько долгих минут за дверью, в коридоре, доносится знакомое шуршание маминых тапочек. Дверца открывается, из коридорного сгустка тьмы выныривает мама и мягко проскальзывает в комнату сынишки, который дрожит, сжавшись в комочек под ворохом из одеяла и подушек.

– Фей, что такое? Снова кошмар? – её сонный, но заботливо-тревожный голос тут же действует лучше всяких внушений, пусть в спальне и темно.

Мама усаживается подле, на краешек кровати, напротив незанавешенного окна. Этой ночью чернильное небо чистое, словно его усердно тёрли, счищая пятнавшие его облака и звёзды. Только луну оставили, полную, бронзовую. Её мягкий, медовый свет золотистым ореолом оседает на маминых волосах, отчего профиль лица в темноте кажется чуток призрачным, как во сне.

– Это не кошмар, мам. – Мальчик силится придать голосу уверенности, но дрожь, словно вирусная зараза, прокрадывается в горло. – За дверью снова кто-то скрёбся. Так противно, как твой хорёк.

Мать ласково обнимает кучу-малу из смятого постельного белья с сыном в сердцевине, её дыхание долетает до детского личика, обдаёт теплом с запахом молока и крема, которым мама смазывает кожу лица перед сном.

– Т-ш-ш-ш, – выдают её губы совсем близко, – это сон, сына, только сон.

Она немного отстраняется и смотрит в упор. Светло-зелёные днём её глаза в темноте поблёскивают ночным небом, только в отличие от пустого небосвода, в её взгляде искрятся звёзды. Недавний страх тут же тускнеет, теряет яркость и формы, мальчику уже начинает казаться, что мама права: ему всё приснилось. Но тут он улавливает движение в чёрном проёме открытой настежь двери. Конечно же за мамой увязался её ручной любимец, белый хорёк Велизар. Светлое пятно в темноте. Странное животное. Сынишка с неприязнью смотрит на хорька, тот не жалует маленького хозяина, довольно прямо давая понять это, несколько раз куснув, причём больно, когда мальчик имел намерение погладить зверька.

Мать будто чувствует, что кроме них с сыном есть ещё кто, оборачивается и тоже замечает белёсую тень у двери. Женщина задерживает взгляд и хорёк, поняв без слов, убирается прочь.

Нет, не сон! Матфей хочет прокричать во всю мощь, но голос таинственным образом немеет, застревает глубоко в глотке и леденеет. Да что же такое?! Так всякий раз. А сколько их было, этих разов? С прошлого года противный зловещий скрежет за дверью донимает его, пусть и не каждую ночь, и не всякую неделю. Но суть-то одна: мама приходит, шепчет слова успокоения и уходит, отставляя его наедине со страхом, который никуда не исчезает, не оказывается банальным кошмаром из сна, но вновь проявляет себя, как только тишина возобновляется в доме. И тот, кто скребётся за дверью, знает точно – в том мальчик полностью уверен, – маленькая жертва второй раз побоится вновь призвать маму, отваги не хватит. И мальчик больше страшится не того, кто за дверью, а отца, что громадной тенью поутру нависнет над ним и начнёт, нет, не ругать, этого в воспитании сына папа не позволяет себе, если только очень редко и за дело, но стыдить непременно примется. А мальчишка готов до утра, молча, терпеть, лишь бы не смотреть в отцовские глаза, в которых тяжёлый упрёк. Ничего постыднее нет в мире, чем видеть, сожаление в глазах того, кого обожаешь и боишься одновременно. Папа строг, но справедлив. Он прав, Фей – трусишка, раз по ночам зовёт маму.

– Если хочешь, я останусь, – предлагает мамин голос, чмокнув сухими тёплыми губами в нос.

– Нет, нет, мамуль, – тут же торопливо протестует сын, живо представляя за завтраком отца, – не надо.

– Точно? А то я могла бы…

– Нет, всё хорошо, – фальшивит мальчуган и вздыхает с облегчением, когда мама выпускает его из своих рук.

– Ну ладно, – соглашается она, но вдруг наклоняется и произносит, – если что не так пойдёт, зови, не стесняйся.

Он кивает и задумывается, когда мама выходит из его спаленки и медленно прикрывает за собою дверь: что же не так может пойти?

Шаги за дверью стихают, вновь дом наполнен снами и ночью.

Загадка вертится на кончике языка, готовая сдаться и открыть невероятную правду. Матфей уверен, что скрежет ему не снится, всё взаправду, но отчего же родители ему не верят? Неужели они не слышат? А если слышит только он, то, что же это, он ненормальный? От мысли его кидает в жар, он тут же сбрасывает одеяло, но опомнившись, набрасывает на себя снова. Это его укрытие от монстров, его домик, его секретное убежище до утра. Днём скрежет не преследует мальчика, впрочем, ему и других странностей хватает, когда ночь отдыхает.

Шуршание возобновляется. Кто-то тихонько, еле слышно царапает низ двери в коридоре. Это так тихо, что вполне можно принять за шорохи, которые издают дома, но мальчик отчего-то твёрдо знает, что некто за дверью специально скребёт, с целью напугать, сильно-пресильно. С той стороны на двери и правда имеется несколько слабых тонких отметин, в самом низу, чуть толще волоска, но как доказательство не годится.

Нырнув с головой в самую гущу одеяла, мальчик всё ещё слышит скрежет, отдалённо, будто из глубин. Он жмурит с силой глаза и решает представить что угодно, вообразить невесть что, лишь бы отвлечься. Тогда тому, кто шуршит, надоест и он прекратит.

Подсознание вдруг поднимает на поверхность недавнюю встречу в городском парке, где мать с сыном прогуливались на днях. Накануне весь день шёл дождь, и дороги накопили множество серебристых луж и лужиц. Воздух тяжелел влагой и приторным ароматом липового цветения. Матфей, обутый в удобные резиновые сапожки не мог упустить шанса побегать по озерцам, в которых на бледно-голубых лоскутах проплывали молочные облака – отражения неба. И, сильно увлёкшись, он не заметил девчушку, стоявшую совсем близко около одной особенно глубокой и широченной лужищи. Как результат «девятый вал» настиг девочку, хорошенько обдав её. Мальчуган, осознав масштаб проказы, тут же замер, прямо во взбаламученной воде, смущённо уставившись на «жертву» приливной волны. Однако, к его изумлению, насупившееся было девчачье личико прояснилось, а глазки-угольки, по-лисьи раскосые, хитро, даже шаловливо зыркнули. И в тот же миг девчонка, на которой, кстати, тоже имелись сапожки, ка-а-ак прыгнет в ту самую лужу, поближе к мальчишке! Этого он уж точно не ожидал от девочки. Ведь проделки и баловство по большей части – мальчишеское занятие. Его обдало нехилой волной, но как же было здорово! Они принялись прыгать, зайдя в самую сердцевину воды, не внимая окрикам матерей. Девочка сжимала в руке радужную карамель на палочке, та сладко пахла жжёным сахаром и ванилью. И в какой-то момент, когда солнце проглянуло и высветило лужу с резвящимися детьми, мальчуган невольно залюбовался незнакомой девчушкой: та прыгала, прикусив в азарте язык, только кончик розовел в уголке улыбавшегося рта. А как задорно взлетали её косички! Короткие, смоляные, затянутые снизу белыми резинками. Никогда прежде мальчик так восхищённо не смотрел на девочек, они попросту не существовали в его мире, обтекая его, как воздушный пузырь. Но в той луже тогда пузырь лопнул, открыв нечто новое, о чём малец доселе не подозревал.

Именно этот образ и вытаскивает из памяти Фей, защищаясь изо всех сил от страха, что подтачивает с обратной стороны двери. А там, будто почувствовав его настрой, скрежет унимается, но вместо него объявляются два голоса, тихих, вкрадчивых.

– Он силён для своего возраста, – с фырканьем сердится один из голосов. Он приглушен, но чем-то напоминает пёсье тявканье. – Надо точно увериться, что он не подселенец, ещё людина нам не хватало в доме. Я этого мальчишку еле выношу с его манией тисканья.

– Ти-ш-ш-ше, Вел, – внушает ровный, монотонный отзвук другого голоса, от которого у Матфея мороз по коже.

Если бы мальчик мог, то поклялся, что за дверью говорящая змея. Но змеи не вещают по-человечьи, тем более, они не способны мыслить, как люди, это же невозможно!

– Нет, Ксаф, не успокаивай меня! – гневливо возражает тот, что тявкает. – Я давно предупредил, что не потерплю подобного к себе отношения. Я не какая-то плюшевая зверюга, которую можно бесконтрольно наглаживать и теребить! Это унижение! Я так и сказал госпоже, хоть она и просила не кусать сынка.

– Нуж-ж-жно точно убедитьс-с-ся, что он человек, а не людин, – не обращая внимания на злобные нотки в голосе, собеседника настаивает шипящий голосок.

– Но как? Он же не поддаётся, зовёт мамочку, когда слышит меня, – протявкал голос.

Так вот, кто пугает ночами Фея! Мальчик решает: теперь или никогда. Набрав побольше воздуха в лёгкие, он рывком откидывает одеяло и спрыгивает на пол. Голоса, заслышав шлёпанье босых ног, тут же прекращают спор и умолкают. Перед самой дверью Матфей шумно выдыхает, хватается за ручку дрожащей рукою и, подобрав остатки храбрости, тянет на себя дверь.

За порогом темно и конечно, никого нет, только в воздухе отчётливый кислый запах пёсьей шерсти. Но мальчику кажется, что впереди, у самой лестницы, что спускается на нижний этаж, он видит промельк чего-то белого, очень похожего на белый пушистый хвост. Мамин хорёк! Вот кто тут шкодит ночами и не даёт спать.

Фей стоит как истукан в дверном проёме, силясь из последних остатков разума осмыслить, что ему только что послышалось, и было ли то реальностью, или полусном.

В доме тихо. Мальчик вновь в кровати, кутается в тёплый кокон одеяла. За окном слышен беспокойный июньский ветер, он теребит веерные листья клёна, что стоит напротив. Луна в гордом одиночестве медленно ползёт по беззвёздному небу, и грустно ли ей от того, остаётся лишь гадать.

Что же всё-таки было? Страх уходит, это так странно для маленького мальчика. Он так привык мириться долгими ночами со странными шорохами, скрежетом, что нежданная тишина его удивляет. Отчего-то внутри него разрастается уверенность, что больше его донимать не будут. Но эти голоса за дверью… кто же они такие? И чем им не угодил Матфей? Кажется, по комнате прошёлся слабый, едва ощутимый сквозняк. Нос улавливает навязчивый запах липового цветка и жжёного сахара. Так странно…

Мальчик согревается под мягкой бронёй одеяла, ресницы его тяжелеют от надвигающегося всё ближе и ближе сна. Недавние опасения, страхи и переживания отцепляются от него воздушными шариками и несутся куда-то прочь, в темноту. Вместо них из эфирного небытия проступают очертания лица, призрачные, дымные. Но вот в них обозначаются краски жизни, и личико хорошенькой девчушки с задорными косичками цвета ласточкиного крыла улыбается Фею. По безграничному космосу расходится звонкий радостный смех, как в луже рябь под ногами детей. Воздух, подобно наполняющемуся облаками небосводу, насыщается сладкой карамелью и молоком.

«Меня зовут Фей. А тебя как?».

«Юна».

1. Начало начал

С раннего детства Матфея Катуня донимали странности. То необычные шорохи беспокоили его по всему дому, – где он жил вместе с родителями – и которые кроме него никто не слышал, то опавшие листья по осени иной раз подозрительно преследовали его, шурша и волочась змеиным шлейфом.

Сколько он себя помнил, в доме обитали два странных существа, близко привязанных к матери и отцу – домашние любимцы: хорёк и уж. Если первые странности Матфей мог списать на богатое воображение, то подозрительное долгожительство родительских животных настораживало и временами сильно обескураживало его.

У Горниц, уютного провинциального городка, где проживало семейство Катуней, была особенность: с самого основания города все улицы носили названия деревьев. Ещё ребёнком Матфей гадал, отчего городок не именовался иначе, к примеру, Лесным Городом или Вселесьем. Но взрослея с каждым годом, из его жизни уходила та упрямая любознательность, что присуща всем детям, и которая не иссякает лишь в сердцах первооткрывателей. Год за годом, капля за каплей и уже подростком Матфей, произнося название какой-либо из улиц, не задумывался над детской ерундой. Ведь взрослые считают все детские мысли нелепицей и абсурдом.

Но странности не желали так просто сдаваться и отставать от юноши. И вот в последние полгода напротив окна его спальни, на старом клёне устроил себе наблюдательный пункт здоровенный чёрный ворон. Эта загадочная птица возникала ниоткуда, выбирала в качестве насеста самый близкий сук к дому и следила. Иного ощущения от назойливого каждодневного присутствия ворона у Матфея не возникало. Да и у любого другого молодого человека сложилось бы подобное подозрение, когда на тебя день-деньской пялятся по ту сторону стекла. Так размышлял Матфей, когда вечерами птица исчезала так же внезапно, как и представала с утра перед его взором.

Отгоняя беспокойные мысли, как назойливую мошкару, и считая их пустыми и крадущими бесценное время, Матфей в последний сентябрьский вечер старательно настраивался на то, что было куда важнее. За плечами был технический вуз, диплом которого дожидался звёздного часа с июня месяца. Подработка консультантом в отделе электроники «Вижин-Март» – обширного сетевого магазина бытовой техники Горниц, конечно, сильно выручала Матфея во время учёбы, но уже порядком надоела. Ему хотелось чего-то более масштабного и цельного, нежели среднее прозябание в сфере торговли. Да хотя бы участвовать в создании новых технологий в машиностроении. А что? Не зря же он учился на инженера пять лет.

Завтра, первого октября, ему исполнится двадцать два года. И завтра ему обещали сообщить результаты собеседования по трудоустройству в местное отделение холдинга «Хорс». День грядущий обещал быть каким угодно, но только не обыденным и уж точно не простым. На предстоящий вечер именинник позвал закадычных друзей, чтобы как следует отпраздновать удачное собеседование или проводить восвояси никудышный день, если отбор на желанную работу будет провален. При любом раскладе Виктор, Эрик и Нил с Юной сделают завтрашний вечер особым. На то они и лучшие друзья.

Незадолго до полуночи оптимистичные и не очень размышления Матфея прервал осторожный стук в окно. Сперва молодой человек решил, что этот звук, более напоминавший клацанье голубиного клюва, ему послышался. Некоторые представители этого пернатого народца периодически проведывали оконный карниз, изрядно помечая его. Но стук повторился вновь, настойчивее и сильнее. Да и какие могут быть голуби ночью?

Матфей поёжился и, собрав мужество в оба кулака, встал с кровати. Стук по стеклу из отдельных щелчков перешёл в барабанную дробь. Кто-то настырно призывал с улицы хозяина комнаты, располагавшейся аккурат на втором этаже дома.

Парень замер перед наглухо задёрнутой золотистой шторой. Нахальный стукач внезапно прекратил клацать, когда Матфей коснулся шёлковой поверхности занавеси. Какую-то долю секунды он стискивал пальцами скользкий материал, но тот, кто до этого барабанил в окно, напомнил о себе вновь, клацнув повторно. Нерешительным и нервным движением Матфей отдёрнул левую половину штор и, наконец, увидел того, кто так упорно стучал в окно.

В тёплом комнатном свете, льющемся в ночь, отчётливо проглядывалась тёмная птица, которая тут же приложилась ещё пару раз массивным клювом в оконный проём. Это был тот самый ворон, тот чёрный дьявол, что каждый день следил с клёна за его комнатой! Отчего-то Матфей сразу так решил. Блестящие круглые глазки птицы внимательно смотрели на него с противоположной стороны, ворон дважды каркнул.

Может из любопытства, а возможно под действием столь внезапного явления, Матфей ухватился за ручку и приоткрыл окно. Птица не заставила себя ждать, тут же юркнув в спальню и спикировав прямикомна подушку. Вслед за нею протянулся морозный шлейф ночного воздуха, неприятно пробирая хозяина спальни до мурашек.

– Эй! Я там сплю вообще-то! – Спохватился Матфей и, наскоро раскрыв полностью окно, замахал руками. – Кыш-кыш!

– Какой невоспитанный молодой человек! – послышалось в ответ. Голос хрипатый и низкий исходил оттуда, где невозмутимо устроилась птица. – Ворону говорить – кыш! Возмутительно!

– К-к-кто это? – промямлил оторопевший Матфей. С перепуга он тут же закрыл окно и до упора провернул ручку. – Кто здесь?

– Ну и ну, молодой человек! – голос повторился. – У тебя же есть глаза. Что ты хочешь увидеть помимо того, что здесь есть?

– Это… это ты говоришь?! – обратился Матфей к единственному живому существу, которое, как ему казалось, насмешливо взирало на него с пухлой поверхности подушки.

– Естественно! – отозвался ворон. – Наконец-то, ты узрел очевидное.

– Но как? Как такое возможно? – Вопрос Матфея был обращён скорее к самому себе, нежели к странноватой птице, занявшей его подушку. – Это сон? Ну да, это сон. Что же это ещё может быть? Я сплю.

– Если бы всё было так просто, – вздохнул ворон, – но дело в том, что у нас мало времени. У тебя и у меня. Осталось всего десять минут. Крух!

– Десять минут? Для чего? Зачем? – Матфей был всё более обескуражен внезапным ночным визитом и странными словами птицы, которая, по сути, не могла вести беседу, как человек.

– Чтобы заключить союз, – ответил ворон и, спрыгнув с подушки, неуклюже заковылял по одеялу в направлении парня. – Древний союз между прислужниками и демонами. Крух.

– Чего?! Что за околесица? Чего тебе от меня надо? – Слова птицы смутили Матфея ещё больше, он отступил к двери, готовясь стартовать из спальни в любой момент. Если это был сон, то он желал проснуться и как можно скорее.

– Молодой человек, у нас мало времени, – вразумлял меж тем ворон. – Не усугубляй себе и мне жизнь.

– Ты хочешь меня убить? – тихо проговорил Матфей; под мрачным взглядом прозрачно-синих глаз птицы мужество оставило его, обездвижив ноги и налив руки свинцом.

– Что за чушь! Зачем мне это? – возмутился ворон. – Я же сказал, я здесь за сим, дабы заключить союз. Где в этих словах тебе послышалось слово «убить»?

– Но это нереально! – сипло выговорил Матфей. – Как ты можешь говорить, если это не сон?

– О, молодой человек! Ты ещё столько не знаешь, столько не ведаешь, – хрипло вымолвил ворон, его иссиня-чёрное оперение отдавало маслянистым глянцем. – Я всё тебе расскажу, но после того, как будет заключён союз. Крух!

– Тебе нужна моя душа? Ты – демон?

Вместо ответа комната наполнилась вороньим смехом – смесью карканья и ехидного хохота. Казалось, дьявольская птица издавала одновременно два звука.

– Это ты демон, – немного успокоившись, смог выговорить ворон. – Ты, а не я. Я лишь прислужник. Но прошу учесть и впредь запомнить – вольный прислужник.

– Но я не демон! Я человек! Люди не могут быть демонами! – неожиданно громко вскрикнул Матфей и тут же прикрыл рот. Родители наверняка уже спали, а будить их даже, если всё происходящее являлось сном, было нежелательно. – Только если не одержимы…

– Конечно, человек. Такой же обыкновенный человек, как я – Папа Римский, – язвительно заметил ворон. – Так, молодой человек, времени осталась минута. Решай: оставаться тебе спящим в невежестве тьмы, или же ты хочешь знать правду и желаешь очнуться от глубокого сна забытья.

Матфей стоял посреди комнаты и ошарашено смотрел на птицу, неуклюже вышагивавшую по его постели. Прямоугольная комнатка до сей поры казавшаяся просторной, вдруг сузилась до невыносимой малости, а воздух в ней сделался душным и кислым. Если это был сон, что тогда он, Матфей, потеряет, если согласится на странную сделку с говорящим вороном?

– Что это за союз? – спросил он.

– Некогда объяснять, молодой человек! – каркнул ворон. – Скорее подписывай договор! Крух!

Из-под чёрного крыла выпал скрученный трубочкой белый листок. Птица торопливо подтолкнула к юноше свиток крупным, кинжальным клювом, всем видом призывая к срочности.

Матфей боязливо взял лист и развернул его. Внутренняя сторона свитка была чиста.

– Там ничего нет, – произнёс Матфей; он был даже несколько разочарован отсутствием письма на развороте. – Договора нет. Я что сам должен его составлять?

– Нет! Поставь подпись внизу, – взволновано прохрипел ворон, – а текст появится завтра. То есть через полминуты! Скорее! Поспеши! Крух!

– Где моя ручка? – замешкался Матфей, рассеяно осматривая стол, чья поверхность являла совершенство бардака вкупе с приличным налётом пыли.

– Не нужна ручка! Возьми моё перо! Живее!

Ворон проворно отщипнул из хвоста длинное перо, наверняка испытав при этом не самые приятные ощущения.

– И, конечно же, кровью расписываться, – иронично заметил Матфей.

– А чем же ещё? Кровь – проводник к истине, – прокаркал ворон. – Скорее!

– Какая гадость! – Матфей, морщась и прикусив язык, уколол большой палец острым кончиком пера. – Так, где подпись ставить?

– Внизу слева! Крух! Умоляю, быстрее!

– Ладно, ладно. Ставлю уже. И незачем так волноваться.

Подпись получилась несколько неуклюжей, скорее больше смахивавшей на закорючку или секретный символ. Да и какой ей было быть? Ведь не каждый день подписываешь невидимый договор с нечистью да ещё и собственной кровью.

– Сделано! – торжественно подытожил Матфей. – Теперь-то что?

– Свершилось! – хрипло воскликнул ворон. – Новый союз вступил в силу за секунду до нового дня. Теперь мы связаны до конца жизней наших.

– Звучит как-то пафосно и жутковато. – Матфей уже пожалел, что поддавшись мимолётному импульсу, заключил подозрительную сделку. – Но текст на бумаге не появился. Это обман такой?

– Нет, – заверил его ворон, – всё честно. Текст появится, когда ты будешь готов, Матфей.

– Откуда ты знаешь моё имя?

Но ответа Матфей не расслышал, комната закружилась перед глазами, вспыхивая и потрескивая электрическими разрядами, а возможно и вороньим карканьем. Теряя равновесие, он плюхнулся на кровать, тут же погрузившись в сон тягучий, тёмный и поблескивавший черным маслом, как вороново оперенье.

2. Повторное знакомство

Блаженство сонной тишины прервал настойчивый стук в дверь.

– Матфей! Ты там живой, сына? Уже пол-одиннадцатого, мы с папой хотели тебя поздравить, пока не наступил вечер.

Не дожидаясь ответа, в комнату вошла Вида Катунь, мать Матфея, молодая, безупречно выглядевшая дама.

– Матфей! Несносный мальчишка! Ты всю ночь спал поперёк кровати?

– Мам, ну сколько раз говорить… не входи без разрешения, – простонал Матфей, лениво перекатываясь с живота на спину. – Я не маленький, чтобы меня будить. И к тому же, у меня выходной сегодня. Законный выходной. Имею я право поваляться в свой выходной, чёрт возьми?

– Не ругайся! Сын, у тебя сегодня не просто выходной. У тебя сегодня День Рождения! Невозможно же пролёживать кровать до вечера, – назидательно выговаривала Вида, расторопно раздвигая при этом шторы и запуская в комнату солнечный свет, от которого Матфей зажмурился.

– Ещё как можно, мам, – сладко потягиваясь и зевая, возразил взрослый сын.

– Мы с отцом тебя хотели поздравить до полудня. – Женщина провернула рукоять и чуть-чуть приотворила окно, в самый раз, чтобы обеспечить средний приток воздуха в помещение. – Ну и запах у тебя в комнате! Будто скунс подох, а перед смертью ещё успел и в поединок с хорьком вступить.

Синее в белых ромашках платье сидело на Виде сногсшибательно, идеально подчёркивая по-девичьи узкую талию и упругие округлости там, где положено. Аккуратно уложенные крупными локонами, медового оттенка волосы, струились по узким плечикам, оканчиваясь в зоне лопаток.

– Ага, с твоим Велизаром, – съехидничал Матфей. – Он ужас как воняет в последнее время. Наверное, стареет.

– Вставай, лежебока, мы тебя ждём на кухне. – Мать проигнорировала замечание сына и направилась к двери. Матфей уловил сладкий аромат праздничных маминых духов «Магия чертовки» – союз белой розы и жёлтого жасмина. – Сегодня особенный день, сына.

– Что в нём такого особенного? Подумаешь, стукнуло двадцать два. Вот ещё событие! – уныло промямлил Матфей. Студёный воздух наконец-то добрался до него и пробрал лёгким ознобом, вынудив поёжиться и глубже зарыться под одеяло. – И куда вы так спешите с отцом?

– Юстин тебе вчера не говорил, что его срочно вызывают на работу? – удивлённо произнесла Вида, застыв на пороге комнаты. – Там какой-то инцидент неприятный случился.

– Нет, не говорил, – сказал Матфей. Ему захотелось срочно закрыть окно и прекратить замораживание комнаты, которое учинила мать.

– Не успел, видимо. Что-то с его сменщиком. Юстин срочно потребовался на этот вечер. Он, конечно, пытался отговориться, сказал, что у сына день рождения. Но там – ни в какую. Поэтому, живо вставай и спускайся вниз. Не заставляй ждать отца, он и так расстроен, что всё так сложилось.

– Пять минут, – пообещал Матфей.

Дверь закрылась, а цокающие шаги Виды – дома вместо тапочек она носила исключительно сабо на высоком подъёме – удалились вниз по лестнице.

– Всё хорошо, но пора сваливать из этого дома, – вздохнул Матфей. – Она так и будет относиться ко мне, будто я – вечный двенадцатилетний подросток. Стыдоба!

Но вспомнив мамину назойливую заботу и колкие замечания, он тут же рассмеялся, на Виду Катунь невозможно было долго ворчать, не говоря уже о том, чтобы обижаться. Эта женщина, чьей безграничной энергией заряжался весь дом, в окружающих вызывала лишь позитивные эмоции, при этом ловко умудряясь отстраняться от негатива.

Матфей встал с кровати, и тут же наступил на мягкий край шерстяного одеяла, наполовину сползшего с постели. Подтягивая покрывало, в одной из его коричнево-синих складок неожиданно обнаружился белый бумажный свёрток, вызвавший у Матфея смутные воспоминания. Юноша протянул руку и легонько коснулся пальцами скрученного в трубочку листа. Ничего необычного не произошло, вопреки опасениям Матфея, предмет не исчез и продолжал лежать на холмистых просторах коричневой шерсти, настырно белея, маня вновь прикоснуться к себе и взглянуть на разворот.

Поддавшись искусу, Матфей поднял свёрток и развернул его, припоминая подробности полуночного события. На внутренней стороне листка ничего не было, кроме его неуклюжей коричневой подписи, немного размазанной в нижнем левом уголке.

– Наврал ворон, – сказал вслух Матфей и тут же, словно очнувшись от забытья, ошалело уставился на бумагу в руках. – Не может быть! Это должен был быть сон! Что это за дьявольщина?!

Лист выпал из его рук и вновь погрузился в ложбину холмов шерстяного одеяла. Матфей лихорадочно озирался, сам не понимая, что хочет заметить или наоборот, не обнаружить в своём жилище. Его дотоле просторная бело-зелёная спальня с кроватью, платяным шкафом и письменным столом, на котором восседал царьком раскрытый ноутбук, в мгновение ока сузилась до крошечных размеров и завертелась волчком, обретя размытость в виде неоднородного малахитового слоя с золотистыми и коричневыми вкраплениями. Молодой человек бессильно плюхнулся в постель и накрыл лицо руками.

Нужно было немедленно прогнать морок, избавиться от галлюцинаций. Другого объяснения случившемуся, конечно же, не имелось. Забавно, если причиной навязчивых видений и головокружений могла оказаться болезнь, давным-давно пробравшаяся безобидным червячком в тело и постепенно поработившая его себе, достигнув размеров анаконды. Так думалось Матфею. Сперва необходимо прогнать это жуткое наваждение.

Он убрал руки с лица и повернул голову в ту сторону, где должен был лежать лист. Бумажный свиток никуда не делся. Он нагло возлежал подле Матфея и ухмылялся своей донельзя белой поверхностью.

– Ну и чего ты ждёшь? – раздался хриплый и уже знакомый голос со стороны окна. – Смелее! Прочти условия договора.

Как ужаленный, подскочил Матфей с кровати. На подоконнике, ухмыляясь, в чём не было никаких сомнений, стоял чёрный ворон, вероятно умудрившийся протиснуться в открытый промежуток окна, пока Матфей был отвлечён бумажным свёртком.

– Кыш! Кыш! – вырвалось у растерявшегося в конец Матфея.

– Снова-здорово! Это уже становится неприличным, молодой человек! Я тебе не галка какая-то и, тем более, не безмозглый голубь, чтобы обращаться со мною этаким образом, – возмутилась птица и тут же соскочив с подоконника, ловко спикировала на письменный стол.

Матфей ошалело следил за тем, как ворон не торопливо шагнул к ноутбуку и, клацнув по клавиатуре несколько раз, сумел включить технику.

– Хватит на меня пялиться, молодой человек. Прочти договор и ступай вниз, – ворон указал клювом в направлении скрученного листа. – Совестно так долго прохлаждаться и заставлять всех вокруг себя ждать. Крух!

– Со мной что, сегодня все будут разговаривать, как с ребёнком? – проворчал Матфей. – Это уже ни в какие ворота не лезет.

– Научись вести себя, как взрослый, – отвернувшись к экрану, хрипло поучал ворон, продолжая притом ловко отстукивать по клавишам ноутбука. – И тогда с тобой будут считаться. Крух!

– Дожил, меня учит уму разуму какая-то птица, – проворчал Матфей, но послушно взял и развернул свёрнутый трубкой листок бумаги.

– Не какая-то, а сам ворон! Кр-р-рух! – с вызовом буркнул ворон.

– Эй, а что тебе нужно от моего ноутбука? – спохватился хозяин спальни, поспешно устремившись к столу.

– Не мешай, молодой человек, – торопливо просипела птица, спешно отбивая какие-то комбинации на клавиатуре. – Мне нужно кое с кем связаться. Это срочное дело. А у тебя их аж два.

– Но я… а, да ладно, – сдался Матфей, решив, что ворон от него никуда не денется, а вот отец, дожидавшийся заспавшегося именинника, мог уйти на работу в любую минуту. – Ты только сильно не стучи, а то клавиши продавишь, и не тычь клювом в монитор.

– Время, молодой человек. Время! – тут же напомнил ворон. – Я прекрасно знаю, как следует обращаться с техникой, – добавил он и при этом нарочито громко треснул по очередной клавише.

На подобное заявление Матфей не нашёлся чем ответить, вместо этого он закрыл окно, наскоро натянул серые хлопчатобумажные штаны и синюю футболку, – излюбленную и изрядно заношенную домашнюю одежду, – и опрометью выскочил за дверь комнаты.

Винтовая лестница из светлого дерева была почти одолена, когда на предпоследней ступеньке Матфей встал как вкопанный. Ворон, соображающий в компьютере? Птица, говорившая с ним так, будто он – несмышлёныш? Говорящаяптица?! Но ведь такого попросту не может быть! С ним что-то не так – уж точно. Может, жар или какая другая неприятность – кто ж теперь разберёт.

– Ты долго ещё там намерен торчать? – окликнул его отцовский голос с нотками нетерпения. Сам отец стоял в кухонном проёме и, скрестив руки на груди, выжидающе наблюдал за сыном. – Я, конечно, всё понимаю, тебе сегодня можно многое, но вообрази, не у всех есть время на то, чтобы дожидаться твоего лучезарного явления.

Юстин Катунь, высокий и крупный мужчина с мелкой проседью в коротко стриженных тёмно-каштановых волосах, поправил очки, сдвинув их чуть-чуть на переносице. Очки были новые и оправа, которая должна была прилегать к лицу с наибольшим удобством, комфорта как такового не доставляла. Юстин собирался вернуть их, но почему-то всё откладывал поход в магазин оптики, ссылаясь на вечную занятость и усталость.

Вида, взирая на эту неприятность, не раз предлагала мужу сама сходить за него в магазин, но тот втайне опасался, что из этого ничего хорошего не выйдет. Несмотря на все имевшиеся у жены таланты и достоинства, за ней водился один явный и курьёзный недостаток, в котором она, безусловно, не была виновата. Одним словом, Виду преследовала неудача. Что бы она ни покупала – обязательно с браком, что бы ни делала – всё шло с мелкими и досадными злоключениями.

И эти новые очки для него приобрела пару дней назад Вида, поэтому Юстин не удивился, а лишь тихо вздохнул, когда переносицу зажало, как в тисках. Ему давно пора было менять старую оптику с поломанной левой дужкой, но всё было недосуг. А тут заботливая жена расстаралась и сделала за него нужную покупку. Безусловно, он лично решил бы эту проблему с очками, но существовали некоторые «если». Если бы не Мичлов Граник, коллега по работе, ни с того, ни с сего пропустивший свою смену и отчего-то не выходивший на связь. Если бы не плотный, прямо-таки адски загруженный график в курьерской компании, где Юстин пять лет исправно водил служебный грузовичок. Так что пока ему было всё недосуг.

И сегодня, в законный выходной, он был вынужден выйти на работу. Хорошо, что начальство пошло на встречу и разрешило припоздниться на пару часов. Причина-то уважительная.

– Прости, пап, – только и смог произнести Матфей, вмиг сконфуженный видом отца.

Юстин был беспрекословным авторитетом и главным столпом семьи. Ещё с детских лет Матфею внушала трепет и уважение рослая фигура отца, который казался великаном подле матери. Его густой, глубокий голос и поныне оказывал на Матфея тот же эффект, и юноша ощущал себя провинившимся мальчуганом под тяжёлым взглядом отца, не смотря на то, что давно был одолён двадцатилетний жизненный рубеж.

– Ладно, проехали, – примирительно добавил Юстин. Его лицо вмиг просветлело, а светлые глаза за линзами очков по-доброму смотрели на сына. – Сегодня такой важный день, сын. Сегодня такой важный день!

Оба сблизились, отец крепко и щедро обнял именинника, да так сильно, что Матфею послышался хруст в теле. В отличие от Юстина, который был не только великаном, но и богатырём, Матфей, явно унаследовавший материны гены, но слава Создателю не её неудачливость, был хилёнышем.

– Пап, ты меня раздавишь, – пошутил Матфей.

– Ты бы хоть подкачался, сын, – иронично заметил Юстин, когда освободил из объятия-захвата сына. – А то смотреть на тебя не всякому удовольствие, хлюпик.

– Я пробовал, ты же знаешь, – насупившись, пробурчал Матфей.

– Знаю я, как ты пробовал. Пару раз сходил, подёргался со штангой, попыхтел над гантелями и успокоился, – ухмыляясь, сказал Юстин. Он уже направлялся обратно на кухню, где томилась в ожидании Вида.

– Не пару раз, а восемь, – поправил отца Матфей. – Да и не нравится мне с железками тягаться.

– Ещё бы! Компьютер куда интереснее, – усмехнулся старший Катунь.

– Юс, дорогой, – напомнила о себе Вида, – времени совсем мало.

– Да-да, ты права, Ид, – поспешно кивнул Юстин. – Иди сюда, Матфей. Мы с мамкой тебя поздравим.

В уютной чистой кухоньке было всё как надо: крепкий, крытый тёмно-серым линолеумом пол, стены с бирюзовыми обоями, плита и раковина, вычищенные до блеска, пузатый серебристый холодильник и парочка шкафчиков, заставленных всевозможной, и, безусловно, нужной утварью. У самого окна стоял деревянный стол в окружении стульев с мягкими сидениями. В центре крытого по обыкновению цветастой скатертью стола возвышался здоровенный торт с уже зажжёнными свечами. Матфей направился прямиком к кулинарному шедевру. Эта сладкая диковинка привлекла его внимание сразу – десерт был выполнен в виде парившей птицы и обильно умащён тёмно-матовой глазурью. От сходства с вороном Матфею стало не по себе.

– Какой торт! – промолвил он, уставившись на раскрытый клюв птицы-торта.

– Нравится? – улыбнулась Вида. – С вороном – моя идея. Но с тортом мне подсказал один хороший знакомый, а я уже заказала десерт в «Марке Мио». Там такой выбор, ты не представляешь!

«Марка Мио» – крупнейшая сеть пекарен – гремела по всей стране, прославившись в основном необычными видами тортов и пирожных, начинки коих бывали порой самыми неожиданными. Так особую популярность у гурманов снискало пирожное «Блюмс»: внутрь бисквита кондитеры помещали тёртую морковь, вяленую клюкву и сушеный имбирь.

– По моей просьбе внутрь добавили всё то, что ты так ужасно любишь, – продолжала щебетать довольная мать, не замечая озадаченного выражения лица сына. – Там цукаты, воздушный рис, фундук, ирис и даже зефир. Они так и сказали: мадам, мы горды тем, что можем позволить себе угождать любой, самой взыскательной прихоти клиента. Да, так и сказали.

– А почему именно ворон? – спросил Матфей.

– Мне показалось это оригинальным, – сказала Вида, указывая на торт рукой. – Вон, смотри, у ворона клюв, глаза и лапки из марципана. Это так мило.

– Главное, чтобы было вкусно, – добавил отец. – Давай, сын, загадывай желание и задувай свечи.

– Можно было и без этого обойтись, мам, – мягко заметил Матфей. – Я имею в виду эти свечи. Крайний раз, помнится, на одиннадцать лет я задувал свечки, пыхтя и раздувая щёки.

– Но сегодня твой день рождения, сына, – не менее мягко заверила мать. – Сегодня такое событие. И я подумала…

– Вот именно, мам, мне всего-то двадцать два исполнилось, – воскликнул сын. – Не такая-то и важная дата, чтобы свечи жечь и дуть на них. Это как-то по-детски.

– Ты так думаешь? – бодрое выражение лица Виды тут же поникло.

– Так, Матфей, дуй на свечи и кончай уже капризничать, – немного резко, чем хотелось, сказал Юстин. – Вида старалась, а ты даже не поблагодарил её.

– Извини, мам, – виновато кивнул Матфей и склонившись над кулинарным шедевром «Марки Мио», одним мощным выдохом загасил частокол свечей, с которыми съедобный ворон имел близкое сходство с дикобразом. Свечной дымок сизыми змейками потянулся к потолку, терпкой горчинкой вплетаясь в сладкий запах какао и марципана.

– Загадал желание? – поинтересовалась Вида, позабыв о разногласии минуту назад.

– Да, мам, – соврал Матфей. Лучше подыграть матери, иначе не отстанет.

– Отлично, а теперь, когда основной церемониал окончен, мы с мамой хотели бы вручить тебе подарок, – торжественно произнёс Юстин, одной рукой прижимая к себе за талию супругу, а другой – протягивая глянцевый объемный конверт. – Я помню, что ты копишь на машину. Мы с Видой посовещались и решили ускорить этот процесс. Уж не знаю, какую ты хочешь…

– Спасибо! Мам, пап, огромное спасибо вам! – Матфей, лишь мельком глянув в содержимое пухленького конверта, запрыгал от радости и кинулся обнимать родителей. – Вы не представляете, как вы мне помогли! Теперь я смогу купить себе машину! Вот это да!

– Вот и отлично, – подытожил Юстин, незаметно от супруги поправляя очки. – Рад, что ты оценил подарок. Кстати, если пожелаешь завести себе домашнего любимца, не стесняйся. Бери, кого душа запросит.

– Ему уже не зверька надо заводить, – двусмысленно улыбаясь, вставилась Вида Катунь.

– Действительно, – согласился супруг и как-то хитро прищурился, будто оценивая новые будущие возможности сына, о которых тот ещё не догадывался. От этих ухмылок-доглядок юноша смутился и тут же покраснел.

– Что такого в этом двадцати двухлетии? – поразился вновь Матфей. – И крупную сумму денег дарят, и дают добро на животное. Раньше вы мне почему-то не позволяли заводить себе никого, даже мыши. И со своими зверьками не разрешали играть. Что изменилось?

– Время пришло, – уклончиво произнёс отец, поспешно обувавшийся в прихожей комнате.

– Да я уже перерос этих домашних баловней, они мне ни к чему, – поспешно сказал Матфей.

Он и сам себе поразился: прежде он делал и не раз попытки завести своего личного домашнего любимца, как у родителей, будь то щенок или котёнок, но получал жёсткий отказ всякий раз. Будучи подростком, это желание стало слабеть и угасло окончательно к теперешнему дню. С удивлением Матфей осознал, что ему нет особой необходимости держать при себе кого-то, на кого и времени-то особо нет.

– Может так, а может и нет, – вновь странно ответил старший Катунь. Он накинул стёганую куртку и направился к выходу. – Если повезёт, управлюсь до девяти, в крайнем случае, до десяти. Не скучайте и празднуйте без меня, как полагается.

– Хорошо, Юс, – ответила ему Вида, заботливо поправив топорщившийся ворот его куртки, – береги себя.

И закрыла за ним дверь.

Только Матфей с матерью вернулись обратно на кухню, как туда же прокрались и завертелись меж ног белоснежный хорёк и чёрный, поблёскивавший гладкими чешуйками, довольно упитанный уж. Эти зверушки отчего-то не нравились Матфею особым своенравием и необычайной преданностью каждый своему хозяину. Так хорёк Велизар неотступно следовал по пятам за хозяйкой, а Ксафан, змей крупный даже по ужиным меркам, не отставал от хозяина.

Не раз подмечал Матфей, как доверительно беседовали родители со своими любимцами и те внимали им так, словно прекрасно понимали человеческую речь. К себе домашние зверьки хозяйского сына и близко не подпускали, кусая его при случае, если тот проявлял излишнюю настойчивость в попытке погладить кого-нибудь из них.

А сколько уж раз Матфей уговаривал, клянчил, требовал отца и мать, чтобы они и ему позволили завести личного друга. Но каждый раз мальчик получал отказ и где-то после тринадцати лет Матфей оставил все попытки убедить родителей в свою пользу. Он даже привык, что в доме много лет существовал подобный порядок вещей. Конечно, всё изменится, как только он уедет из этого дома.

– С-с-смотри какой торт уготован баловню. Она так расс-с-старалась, а он нос воротит. Неблагодарный гадёныш-ш-ш! – донеслось мягкое шипение совсем близко от Матфея. Совпадение или нет, но произошло это, как только Вида покинула под каким-то предлогом кухню.

– Я давно говорю, что они с ним много сюсюкаются. Его нужно было давненько, как следует покусать. Как он был несносен прежде, когда норовил дотронуться до меня! Фых! А его эти муси-пуси?! Фурррр! – присоединился другой резкий и фыркающий голосок, более тонкий и звонкий. – Хорошо, что он хоть не дебил. Уяснил давно – нечего ручонки свои распускать. Это ему так просто не пройдёт!

Матфей внимательней пригляделся к животным, подозрительно уединившимся в дальнем уголке кухни и поразительно смахивавшим на заговорщиков. Он надеялся, что ему всё послышалось, но, увы, незнакомые голоса явно доносились из занятого зверьками угла.

– Смотри, как уставился, сейчас язык выпадет изо рта. Вот болван, ей дьяволу! – Хорёк мотнул белобрысой головкой в сторону застывшего и опешившего Матфея.

Змея, вальяжно лежавшая ровными кольцами подле хорька, медленно и как показалось Матфею, нарочито небрежно, повернула гладкую головку с двумя белыми пятнышками и, блеснув непроницаемо-чёрными глазками-бусинками, тут же отвернулась.

– С-с-сегодня он ос-с-собенно туп, – констатировал уж.

– Вы чего? Говорите что ли? – выговорил ошарашенный окончательно Матфей, тут же почувствовав себя первостатейным глупцом.

– А ты думал, что разговаривать – прерогатива лишь людей? Фых. – Слова с нотками презрения и вызова явно исходили из пасти пушистого зверька, который тут же встревожено вскрикнул. – Ты что, ты нас понимаешь? Ты нас понимаешь?!

– Если я не сошёл с ума то, получается, понимаю, – отозвался Матфей, которому очень-очень захотелось вернуться в свою комнату, лечь в кровать, заснуть, и чтоб всё это было только сном.

– Но этого не может быть! Фых! Ксафи, подтверди, подтверди! – Хорёк прямо-таки взбесился и принялся метаться по кухне, налетая на углы шкафчиков, ножки стульев и подбегая к невозмутимому ужу, тычась носом в его чешуйчатое тело.

– Дейс-с-ствительно, это нечто из раз-с-сряда необычного, Вел, – не двигаясь, шипел Ксафан, казалось, он являл полную противоположность Велизару в живости и энергичности. Хотя, может всё потому, что и сути их были разными. – Но я бы на твоём мес-с-с-сте перес-с-стал гонятьс-с-ся по кухне, как чумной, а то того и гляди, твоя хоз-с-сяйка реш-шит, что ты взбес-с-сился.

По-видимому, на Велизара слова змеи произвели нужный эффект, потому как вдруг хорёк, присмирев и опасливо озираясь по сторонам, подошёл к Ксафану.

– Так ты всё-всё понял из того, что мы говорили? Фурррр, – вновь обратился белоснежный зверёк к Матфею.

– Ну да, – ответил тот и отчего-то вновь ощутил себя неловко.

– А когда ты начал нас-с-с понимать? – проговорил змей, раскрыв миниатюрную пасть, из которой вынырнул тонкий раздвоенный язычок.

– Только что. Вы кого-то ругали, – сказал Матфей и, тут же догадавшись о сути недавнего диалога животных, возмутился. – Эй! Так вы обо мне говорили?! Это вы такого ничтожного мнения обо мне? Вот наглость! Я, конечно, и раньше подозревал, что не в фаворе у вас, а теперь окончательно убедился.

– И что ты сделаешь, мальчишка? Пойдёшь и пожалуешься мамочке, что тебя оскорбляют хорёк и уж? – с вызовом и долей презрения протявкал Велизар.

– Не трогай его, Вел, – прошипел Ксафан. – Он ш-ше ничего не з-знает. Это вс-с-сё равно, что бить калеку и орать на глухого.

– Чего я не знаю? – достаточно громко спросил Матфей. – Эй, вы двое, отвечайте – чего я не знаю?

– Да много чего, – отрезал уж и, не дожидаясь нового шквала вопросов, а может просто устав от пристального внимания к своей персоне, пополз к белёному проёму кухни, намереваясь покинуть помещение. Хорёк засеменил за ним следом, и как показалось Матфею, притом неприлично высоко задрал пушистый хвост.

– Эй, стойте! Я хочу узнать! Погодите! – Матфей решительно направился за ними.

– Слушай, отстань от нас, фуррр, – сердито напустился Велизар. – У тебя должен быть свой прислужник. Вот у него и спрашивай всё, что душе угодно. А мы тебе не подчиняемся. Фух!

– Вс-с-сё дело в его дне рож-ш-шдения, – на ходу обронил Ксафан, – и с-с-сегодня ему ис-с-сполнилос-с-сь двадцать два. Вс-с-сё так и ес-с-сть. Вот причина.

– Но постойте! Кто такой этот прислужник? Где мне его взять? Что он должен сказать мне? – раздосадовано кричал вдогонку улепётывавшим животным Матфей.

– Сам разбирайся и не приставай к нам больше! – рявкнул Велизар и скрылся.

Матфей хотел ещё что-то крикнуть, особенно, наглому хорьку, но в этот момент на пороге кухни возникла Вида с вопрошающим видом.

– Ты что-то мне кричал, сына? Что я тебе должна сказать? – спросила она.

– Да нет, мам, это я так, с тортом разговаривал, дурачился, – шутливо улыбнувшись, сказал Матфей и, проскальзывая мимо матери, устремился к лестнице. – Пойду, приберусь в комнате. Всё-таки гости придут, а у меня там бардак.

– Пойди, пойди, – согласилась Вида и странно улыбнулась, когда ноги её мягко коснулся белоснежный хвост хорька.

3. И снова ворон

Дверь его спальни была распахнута. Матфей, распознав знакомый хриплый говор и не желая преждевременно быть замеченным, замер в тени лестничной площадки, жадно вслушиваясь в каркающие отголоски, вылетавшие странными фразами из комнаты.

– … настоятельно советую, быть предельно осторожным и следить за своим подопечным в оба глаза, Рамар, – взволновано и торопливо говорил кому-то ворон. – Это не случайность. Уже четвёртый пропал. Возможно, охота, но может быть и нечто серьёзнее.

– Я тоже думал об этом, Гамаюн, друг мой. – К своему удивлению Матфей расслышал незнакомый, больше похожий на клёкот голос воронова собеседника, отчего взволновался ещё сильнее. – Слишком много совпадений для одного маленького городка. Слишком много. И в городе появились совы.

– Рамар, они что-то замышляют, – ворон понизил голос, и Матфей приблизился на несколько шагов к дверному проёму, затаив дыхание и надеясь расслышать каждое слово странного диалога. – Город заполонили галки, а ты, мой друг, прекрасно помнишь, чем это обернулось семьдесят лет назад. Они не остановятся, никогда. Они способны таиться годами, но они никогда не смирятся с ролью рядовых. Им подавай только первое место.

– Согласен, друг мой, – отозвался незнакомец. – Тревожные времена настали, недобрые.

– Эй! Что здесь происходит? С кем ты говоришь? – заинтригованный непонятным разговором, Матфей вбежал в комнату и был немало поражён – ворон по-прежнему сидел перед монитором ноутбука, а более никого поблизости не было!

– Кто это, Гамаюн? – послышался встревоженный голос неизвестного. – Тебе угрожают?

– Ничего подобного, Рамар, – невозмутимо доложил ворон светящемуся прямоугольнику монитора и пояснил с ноткой раздражения. – Это всего лишь мой подопечный. Малость невоспитанный, правда, но что ж поделать – у каждого свои недостатки. Крух.

Птица фыркнула и – да, ему точно не привиделось! – посмотрела на вошедшего человека с упрёком, а затем вздохнула, ну совсем по-людски, отчего Матфею стало окончательно не по себе.

Приблизившись к столу, юноша различил по обратную сторону работавшего экрана настороженно взиравшую на него птицу – полную противоположность ворона. Тёмное оперение головы, чуть встопорщенное, очевидно от волнения; полураскрытый крючковатый клюв и грозно зыркающие чёрные бусины глаз, выдающие гордый взгляд. Сомнений не было. Ворон общался через ноутбук с соколом, а не бездумно стучал клювом по кнопкам клавиатуры, как думалось ранее Матфею! Это открытие потрясло парня, он ухватился за спинку кресла дрожащими руками.

– Рамар, друг мой, перенесём нашу беседу на другой случай. Нынешние обстоятельства не позволяют продолжить наше общение. До связи! Крух! – прохрипел ворон и клацнул по клавиатуре.

– До скорой! – поспешно прокричал сокол, сверкнув аспидно-серым оперением. Монитор погас и стал непроницаемо-чёрным.

–