Соболево. Книга первая

День первый. Камень, о который легко споткнуться.

Утро выдалось пасмурное. Солнце, поднимаясь над горизонтом, оказалось где-то там, за серой пеленой облаков. Они окутали собой густой лес серым шерстяным одеялом. Верхушки деревьев по старой привычке потянулись вверх, стараясь поймать первые лучи солнца, но ветер их тут же унял, обдав прохладной утренней свежестью, и те сразу догадались, что сегодня солнца им не видать.

Воронам отсутствие солнца не мешало. Сегодня их гораздо больше, чем обычно. Стая собралась большая. Каркали они так истошно, что крик их походил на крик раненного животного, обреченного на смерть.

Они заняли высокую сосну. Сегодня эта сосна сослужит им добрую службу – накормит всю стаю телом, повисшим на ней. Они ещё долго будут возвращаться сюда, чтобы обглодать кости.

Поначалу добыча с высокой сосны их пугала. Они не видели прежде, чтобы вот так, прямо на дереве, висел уже готовый к употреблению человек. Они привыкли к картонным или деревянным коробкам, внутри которых их ждала крупа, семена, хлеб и много чего ещё, что туда обычно кладут люди.

– Такого я ещё не видела, – сказала Ксения, глядя на сосну снизу-вверх, – Кто это его туда мог затащить, интересно? – Ксения прищурилась, – А там что? На ветках, вон там.

Стоящий рядом с ней мужчина, широкоплечий, с бритой головой, прищурился, рассматривая хвойные ветви.

– Похоже на грязь.

– Вижу, что грязь, Дим, только откуда она там? – спросила Ксения, но Дмитрий в ответ лишь пожал плечами, – И до сих пор как будто сырая. Сколько он здесь висит? На ветру и не засохла.

Отряд Соболевой состоял из трёх человек: Гришка Плокин, самый невезучий из них и самый молодой; Анатолий Семёнович Терешенко – старый ефрейтор, который зачем-то таскает повсюду за собой одетого в солдатскую форму сына, Пашку, застрявшего в развитии где-то на трёх-четырёх годах своей жизни (по деревне ходили в своё время слухи, что это сам батя его и приложил по башке по пьяни, вот теперь и таскает везде с собой, чувство вины гасит); и третий член отряда, рядовой солдат со странной фамилией Лужа, который отправился в бессрочную командировку пару недель назад, когда его голову раскроил пополам ловко вошедший с затылка топор. Именно поэтому здесь оказался Дмитрий, её сводный брат, которого отец пригрел почти сразу после того как пропала мать. Пригрел, обучил и отправил служить в Наблюдатели, прямо по своим стопам. Дмитрий, пользуясь полной поддержкой и опытом отца, быстро поднялся до старшего наблюдателя, но с сестрой всегда общался на равных. Порой Ксения сомневалась, что Дмитрий вообще человек. Он обладал безупречной дисциплиной, невозмутимым хладнокровием и нерушимой верностью. Однако, верность эта принадлежала не Ордену и его Магистру, а отчиму – Егору Викторовичу.

– Обойду-ка я, гляну, что с той стороны, за кустами видно. Разрешите? – спросил Гришка Плокин, до того стоявший за их спинами.

– Разрешаю, – подтвердила Ксения, провожая кудрявого парня взглядом.

– Аккуратнее будь, – сказал вдогонку Дима, почесывая подбородок, – тут в лесу всякое бывает. Возьми хотя бы Лужу.

Пока Гришка пробирался через кусты и ели, чтобы обойти сосну с другой стороны, девушка посмотрела на брата с надеждой в глазах. Он этот взгляд понял, протер грубой рукой бритую голову, закурил и начал расхаживать по поляне в поиске следов. Сама же Ксения отправилась следом за Плокиным. Колючие ветки путались в волосах, норовили угодить в глаза и порезать раскрасневшиеся от густого лесного воздуха щеки. Ксения всегда считала этот лес местом недружелюбным, и многие из ее сослуживцев были с ней в этом согласны. Её отец, как всегда, утверждал обратное, почему-то опуская тот факт, кто хозяйничает в этом лесу.

– Лес – место покоя, обитель истинной жизни, в которой царит единство и целостность всего. А знаешь почему? – спрашивал отец.

– Нет, почему? – отвечала Ксения, будучи ещё совсем маленькой.

– Потому что в лесу не живут люди, – говорил он, многозначительно глядя на неё.

Но что она могла понять в том возрасте? Это сейчас она могла кое-как трактовать его утверждение, предполагая, что он имел ввиду то, что люди неизбежно несут раздор туда, где обитают. Но, в конце концов, она пробралась сквозь кустарник, и мысли ее прервало неприятное зрелище: Гришка, согнувшись пополам около возникшей из ниоткуда семёрки жигулей, разглядывает собственный завтрак. С кончика его носа свисает тягучая жидкость, а черные, густые кудри обернуты паутиной. Бедняга весь покраснел, и разгибаться, судя по всему, не собирался – его еще потряхивало.

Соболева оскалилась и прикрыла рукавом лицо, чтобы не вдыхать аромат мертвечины, сладковатый и приторный. Гриша, заметив Ксению, ткнул пальцем в выбитое боковое стекло водительской двери. Ксения заглянула внутрь. Первое, что бросилось ей в глаза, это залитые кровью иконы, прилепленные на крышку бардачка. Первым делом она сорвала их и сунула себе в карман.

– Дима! – крикнула она сквозь рукав, – Сюда!

С подголовника водительского сиденья свисала человеческая кишка. Основная часть внутренностей разлилась между сиденьями. Ксения достала платок, чтобы закрыть нос и рот. Вонь стояла настолько невыносимая. Начало мутить так, что пришлось подавлять рвотный рефлекс. Было и нечто странное: в салоне оказалась та же самая грязь, которую она приметила на дереве. Она пыталась дотянуться до неё, но без результатов – перекошенную от удара дверь заклинило. Ксения оглянулась.

– Это что такое? – глухо спросил Дмитрий, пробравшись сквозь кусты.

– Хороший вопрос, товарищ наблюдатель, – Ксения подошла к Дмитрию, и, пока никто не видел, сунула ему в карман сорванные с панели иконки, – Сможешь открыть машину?

– Конечно. Тебе с какой стороны?

– С любой. Посмотри внимательно. Мне кажется, что там внутри та же самая грязь, что и на сосне. Получается, что машина летела сверху-вниз? Через дерево? – она снова заглянула в салон авто, – какая-то ветка, судя по всему, сначала сломалась об кузов машины, а потом вошла водителю прямо под рёбра, разорвав брюхо, и в конечном счёте выскочила из салона вместе с водителем, оставив в салоне вырванные наружу внутренности. Хоть ужастик снимай.

– Ужастик? Очередное малобюджетное дерьмо, которое никто смотреть не будет? Нет уж, – прорычал Дима, вцепившись в заднюю дверь, – Лучше тогда уж какой-нибудь детектив. Историй у нас с тобой на пару сезонов хватит как минимум. А если не хватит, то всегда можно попросить рассказать что-нибудь у бати. Его вот так вечером спроси, и до утра, считай, не заткнешь.

– Это точно, – согласилась Ксения, – Хотя, отец мог бы собрать аншлаг в Норе.

Она обошла машину раз, обошла её второй, но нигде на колёсах не было этой странной, непонятно откуда взявшейся грязи. Эта загадка заняла весь её ум. Она даже залезла под днище, высвечивая фонарем все уголки, куда могла достать. Всё же машина сильно пострадала при падении, хоть и приземлилась на колеса. Не найдя ничего и там, она встала и раздосадованно посмотрела на Плокина.

– Порвался… – выдавил из себя кудрявый, наконец придя в себя.

– Порвался? А ты, Плокин, красноречив сегодня, как никогда, – она хлопнула его по плечу, – Привыкай. Такое на нашей службе случается часто. Не будешь же ты каждый раз блевать? Засмеют.

– Есть привыкать, – обреченно протянул парень.

Послышался треск. Это Дима выгнул дверь руками так, что внутренняя панель из пластмассы треснула пополам. Когда это случилось, Наблюдатель как следует уперся рукой в то место, где появился изгиб, другой рукой взялся за выступивший из рамы край двери, и начал давить в этот изгиб со всей силы. Ему пришлось изрядно попотеть, но в итоге дверь всё-таки выгнулась, издав режущий уши скрежет, достаточно сильно для того, чтобы её можно было открыть, выдернув из-под деформированной крыши.

Первым в машину полез сам Дмитрий. Он открыл бардачок и сгрёб все бумаги, какие лежали внутри.

– Водителя снять, – скомандовал он, перебирая бумаги, – Найти водительское. Здесь кошелька нет, только полис и свидетельство. Копылов Сергей Владиславович, шестьдесят третьего года рождения. Я так понимаю это он висит вон там, – он качнул головой в сторону сосны, – Ростовская область, хутор Ленинаван. Хутор? Там, снаружи, до сих пор существуют хуторы? Я думал, что всё уже как лет сто назад переименовали в деревни, посёлки, да города.

– Не хуторы, а хутора, – поправила своего брата Ксения, – Мы же были в одном хуторе, забыл? Когда вывозили ту семью, где…

– Там, где Николай отличился. Да, я вспомнил. Ладно, вопрос снят.

Дмитрий сложил все документы во внутренний карман и сложил руки на груди. Глаза его встретились с глазами Ксении. Между ними случился очередной акт невербального общения, какие нередко происходят среди тех, кто долгое время живёт в одной семье и способен понимать друг друга без слов. Соболева кивнула.

– Гриша, иди назад. Найди Терешенко и передай ему, что Сергея, как его там?..

– Владиславовича, – кашлянул Дмитрий, щурясь на кудрявого наполненными подозрением глазами.

– Снимите с веток его. Никуда не уносить. Оставьте зверью и лесу. Задача ясна? Потом вернуться и убрать. Про личные вещи не забудьте. Их передать старшему наблюдателю Соболеву.

– С веток снять?.. – взмолился Плокин, осознав, что ему, вместе с Терешенко, придется туда лезть и тело это с дерева снимать.

– Так точно. Тебе пойдет на пользу. И пусть приведёт людей с лошадьми, вдруг машину вытащить получится. На запчасти сгодится, – она хлопнула рукой по гнутому капоту семёрки, – Выполняй!

Плокин с трудом выпрямился, отдал честь и ушел.

– Ну что скажешь? – спросила Ксения, когда они остались одни.

– Он был не один. Я нашел на поляне следы. В основном только помятую траву, но это уже говорит о том, что кто-то провел эту ночь в лесу, лежа там без сознания, а потом его кто-то утащил. Конечно, может быть и не всю ночь, но какое-то время. Вряд ли кто-то сможет идти после такого самостоятельно. Хотя, – он пожал плечами, – Бывает всякое. А ещё я нашёл рюкзак со снаряжением.

– Каким снаряжением?

– Как будто для похода или спуска куда-то. Канаты, фонари, такое вот снаряжение.

– Понятно… – задумчиво подытожила Ксения, разглядывая грязь внутри машины под светом фонаря, – Хотя нет, ничего не понятно. И грязь эта тоже – откуда она? Почему в салоне есть, на дереве есть, а на колёсах и на днище нет? Ты такое видел раньше? Ты видел, чтобы грязь не сохла?

– Нет, но что-то припоминаю от отца про речной ил. Спроси у него. Он же тебе тоже, наверное, рассказывал?

– Нет. Я не очень-то люблю его истории, обычно не слушаю, либо прошу не грузить.

– Грузить? – Дмитрий непонимающе уставился на Ксению, – Он же был первым Наблюдателем во времена формирования Ордена. Его опыт – бесценная кладезь знаний о том, как выжить и не сойти с ума на службе у твоего деда.

– Ну ты-то хоть не начинай, – резко оборвала его Ксения, махнув рукой.

Дмитрий осёкся. Ей показалось, что он что-то понял в этот момент. Либо в очередной раз вспомнил что-то, что знает уже давно. Они с отцом были два сапога пара – спелись как голубки и душой были как настоящие отец с сыном. Надо же, такое ещё бывает. Ксению всегда удивляло то, с каким терпением и, что было даже более удивительно, интересом Дима слушает отцовские байки.

– Ладно. Прикажешь начать поиски? – Дмитрий взялся за рацию и уже щелкнул переключателем, ожидая ответ сестры.

– Пока повременим. Схожу к отцу. Обычно всех из внешки квартируют у него, кто не из наших. Если пассажира нашёл кто-то из наших, то туда и уволокли. Докладывать пока тоже не торопись. Вечером вместе доложим. Хорошо?

– Добро, – кивнул Дмитрий, пряча лицо в густом дыме, – Добро.

***

За время службы Ксении в Ордене случалось всякое. Люди в деревне появлялись по-разному, но в целом каждый раз можно было отнести к какой-либо группе. Были заблудившиеся в лесу: грибники, охотники и просто гулены. Были и те, кто выделялся ревностной верой среди тех, кто существовал за пределами деревни, в дружественных, лучше даже сказать подчинённых, общинах. Их привозили сюда регулярно. Были и те, кто мчал по трассе, но свернул не туда. Однако тех, кто падал с неба, Ксения ещё не видела. Не видела она и грязь, налипшую на ветки и запачкавшую салон семёрки. К счастью для неё, отец видел всё или почти всё, поэтому за ответом она решила идти именно к нему.

От озера до Норы путь был неблизкий. Озеро находилось на южной окраине деревни, как раз примыкая берегами к крайним домам последней улицы, а Нора в центре. Там, где все улицы сливаются в одну большую и ведут к церкви. Идти в общей сложности минут двадцать-двадцать пять, и на пути придётся встретить и поприветствовать огромное число местных жителей. Ксении всегда нравились такие прогулки. Любой местный, увидев служителя, всегда был приветлив и спешил либо кивнуть, либо поздороваться, даже если служитель на него не смотрел. Другой раз некоторые останавливаются и ждут, пока их заметят, чтобы напрямую поприветствовать члена Ордена. С Ксенией всё было ещё интересней – её любила вся деревня, от ребятни до стариков. И любила по многим причинам. Первая, о которой мало кто догадывался из местных, это одержимость Соболевой чужим вниманием, любовью и властью, которую ей давала служба в Ордене. Вторая причина – статус Ксении. Её отец, хозяин Норы, даже после того как оставил службу, свой авторитет в глазах местных не растерял, и его дочь уважали не меньше, ведь и она, ступая по стезе отца, решила посвятить свою жизнь служению Его целям. Её дед, глава Ордена и всей деревни, был самым уважаемым человеком в Соболево, чей авторитет неоспорим и по сей день. И, наконец, третья причина – её красота и харизма, благодаря которым она способна была уже будучи подростком расположить к себе кого угодно.

Всё это в совокупности оказывало на нее такой эффект, из-за которого ей порой казалось, что мир вертится вокруг неё и только для неё. Она твёрдо верила в то, что всё, что у неё есть, неизменно и никогда уже она не будет лишена этого. Поэтому она шла по улицам, приветствуя каждого встреченного на дороге или в окне жителя, лицо её сияло искренней радостью, а душа упивалась властью и всеобщим расположением.

***

Двери, за которыми находится Нора, точно такие же, как в старых вестернах. Распашные, открывающиеся в обе стороны. Так посетитель или любой прохожий может заглянуть внутрь, проходя мимо или собираясь войти. А ещё такие двери обеспечивают хорошее проветривание.

Ксения остановилась у входа, представляя себя героиней вестерна. Вот она стоит снаружи, а изнутри виден ее темный силуэт на фоне яркого света. Длинный плащ ниже колен, кобура на поясе, сапоги… Не хватает только шляпы и палящего солнца прямиком с неба дикого запада.

Изнутри за всё это время не донеслось ни звука. Ксения посмотрела на часы. Половина седьмого утра.

– Рановато ты сегодня, – буркнула она под нос, толкнула дверь и вошла, запуская вперёд себя потоки свежего воздуха, почти видимые из-за подхваченной ими пыли.

Внутри ей пришлось пробираться через тесноту, образованную множеством плотно стоящих друг к другу столиков. Сколько раз она билась об эти углы и жаловалась отцу на синяки? Жаловалась и требовала сделать углы округлыми, чтобы добавить Норе уюта. Отец возражал, говоря, что это салун, а не модная питерская кофейня, и люди здесь пьют самогон, а не кофе, и едят жареное мясо, борщ и сало, а не круассаны и заварные пирожные. Потом его буквально передергивало всего – в этот момент он, должно быть, представлял, как посетители его Норы вдруг перейдут на кофе с круассанами. Тогда Ксения, а тогда ещё Ксюшенька, спрашивала, что такое Питер, что такое кофейня, и что такое круассан. Отец говорил, что ей это знать ни к чему, а потом она шла вытирать столы. И сейчас, проходя между ними, она видела саму себя, вспоминая, как ползала здесь, под столами, с тряпкой и щеткой в руках. Привычная обстановка навевает ностальгию, но такие воспоминания не всегда приятны. Да, она с теплотой в душе вспоминала те дни, когда была рядом с отцом, но стоило ей вспомнить об этом, как она начинала буквально ощущать тот запах, всю ту вонь, от которой она каждый вечер пыталась избавиться, вымывая руки по несколько раз после рабочего дня.

– О, наконец-то! Ты где пропала? – отец, спускаясь по лестнице со второго этажа, заметил ее и окликнув, выдернул из забытья, – А я уже распереживался. Компот не закончился у тебя? – старик подошел к дочери и стиснул её в своих узловатых руках.

– Нет, – едва выдавила Ксения, задыхаясь в крепких объятиях отца, – У меня твои компоты половину кельи заняли уже. Доброе утро, пап, – она чмокнула отца в щеку.

– Доброе, солнышко, доброе. Молодец, пей. Там витамины, польза, ну ты знаешь.

Они встали друг напротив друга. Возникло неловкое молчание. Ксения знала, что сейчас, в этот момент, он должен пригласить её наверх, но отец почему-то не делает этого. Егор Викторович всегда был сильным, достойным человеком и грозным противником любому, кто посмеет задеть его или Ксению, однако, скрывать и врать такие люди как он умеют редко. Так же редко они меняют привычный им порядок вещей.

– Значит у тебя, – поняла Ксения, а её хитрые глаза поймали честный отцовский взгляд.

– Ты о чём? – отец снял с плеча полотенце, вытер руки и улыбнулся, щурясь так, будто его цыганка на рынке обманула, – Как догадалась?

– Не предлагаешь подняться.

– Вот ты!.. Лиса. Ну пойдем, поднимемся. Никит! – позвал он, – Поднимись, пригляди пока!

– Так точно, Егор Викторович! – крикнул мальчишка откуда-то снизу, скорее всего из подвала.

– Он у тебя вообще спит когда-нибудь? Половина седьмого, а ты его уже работать заставляешь.

– Никто никого не заставляет, – старик отмахнулся, – Он здесь по своему личному желанию. Он сам приходит и сам уходит, – возразил Егор.

– Учишь его, как Димку?

– Незачем. Пусть живёт обычной жизнью.

– Это тоже нужно уметь.

– И то верно, – усмехнулся отец, оглядываясь на поднимающуюся позади дочь, – Ну, бывает. Как раз житейским мелочам. По хозяйству там, как вещи починить, как в людях разбираться, ну и всякое такое.

Около двери они остановились. Егор достал ключи, повернул скрипучую ручку, и позволил Ксении войти первой. В ее жизни могло измениться что угодно, какие угодно перемены могли наступить совершенно неожиданно, но её комната, порядок в которой бережно сохранял отец всё это время, казалось, не изменится никогда. Неизменность этого места всегда оказывала на нее такое впечатление, будто проходя через дверь, она выходит из машины времени, перенесшей её на семь лет назад. В те времена, когда каждый день был наполнен уютом и спокойной, приятной предсказуемостью. В те времена, когда она ещё не знала смерти и не видела ее своими глазами. Не приносила в своих руках или на подошве сапога. Но сегодня этому порядку, к которому она привыкла, суждено было быть нарушенным.

В кровати, где она спала многие годы, и которая была неизменно заправлена все семь лет, лежал человек.

Казалось, будто он спал, но бинты на его теле, рассеченное поперёк лицо с уродливым, фиолетовым синяком на половину лица, дали ей понять, что человек этот не спит, а скорее не может проснуться. Ксения обошла его, взяла стул у соседнего кровати стола, и села, сложив руки на груди.

– Пацан совсем. Ты где его нашёл? – она раскрыла правую половину плаща, где на подкладе, ближе к подмышке, в одном из маленьких, плотных кармашков сидел пузырёк без этикетки.

– Я его не находил. Мне его вместе с поставкой привезли.

– А, понятно, значит это он тебе его принес, – она извлекла пузырёк из кармашка и поставила на тумбу рядом с кроватью, – Ты зачем его сюда положил? Не мог другое место найти для него?

Егор Викторович нахмурил брови. Ксения осеклась. Она привыкла командовать, но забыла, что на отца это никогда не сработает. Порой её это даже злило. Пожалуй, иногда она даже мечтала, чтобы он подчинился хотя бы раз, но так же и понимала, что следом за желаемым актом повиновения мгновенно разрушится всё его, отцовское, волшебство. Вся его крепость, весь его авторитет. Образ сильного, несгибаемого отца сразу же рухнет, поднимая клубы пыли, и в её глазах он станет лишь одним из многих мужчин, охотно идущих у неё на поводу. Этого она не хотела и даже боялась. Боялась потерять последнюю несокрушимую опору её радужного мира.

– Если бы у меня было другое место, я бы положил его в другое место. Твоя кровать теперь под землёй, в келье без окон. Припоминаешь такое? – Егор сказал это твёрдым, железным голосом.

– Да, извини, пап, – Ксения принялась мять переносицу, – Тяжелое время сейчас, работы очень много. Устала.

– Ещё бы.

Она вопросительно глянула на отца. Это его “ещё бы” всегда означало “я предупреждал”. Егор Викторович отвернулся, отправившись в дальний конец комнаты за стулом. Прихватив его, поставил наоборот и сел, сложив руки на спинке. Поёрзав немного, он выжидающе уставился на Ксению.

– Я думала, что сначала ты расскажешь, – сказала она, понимая, что отец ждет доклад.

– Нет уж, давай ты. Это ты пришла ко мне.

– Хорошо, хотя… Тут рассказывать особо и нечего, – Ксения пожала плечами, – Вот, только что из леса вернулась. Там, недалеко от озера, метрах в пятидесяти, может в ста, на сосне висит человек, – Ксения остановилась, прощупывая реакцию отца, но тот даже бровью не повёл, – А под сосной, за кустами, стоит машина, на которой он сюда, эм, приехал? В салоне лежит его половина. Нижняя, – она снова прощупала, но отцу было как будто всё равно, – Не знаю, как он в лесу на семёрке оказался, но выглядит она так, будто он с неба упал на ней, – после этих слов речь её стала медленнее, будто Ксения сильно задумалась, – Что ещё любопытно – везде какая-то грязь, знаешь? На ил похожа. Точнее, не так. Я не знаю, на что она похожа. Но Дима сказал, что ты рассказывал ему про какой-то ил.

– Везде? Везде – это где?

– Ну, на ветках, в салоне, да и на колёсах тоже. Видел такое раньше?

Егор промолчал, задумчиво глядя на человека в кровати. Будучи человеком хладнокровным, который эмоции показывает редко, старик редко менял выражение лица, и только в моменты лжи и редкого гнева Ксения могла поймать его. В остальном ей приходилось всегда угадывать, что чувствует её отец, но в этот раз… В этот раз он посмотрел на парня, лежащего в её кровати, с тревогой и даже, как ей показалось, сочувствием.

– Откуда про него узнала? – спросил он, кивая в сторону человека, – Кто догадался? Димка?

– Да. По следам.

– Молодец, – довольно прохрипел Егор, – Доложили?

– Нет. Вечером. Ты не ответил, пап. Ты видел такое раньше?

Егор, будто не слыша вопроса, или же сознательно его игнорируя, потёр ладони и встал.

– Это вы правильно сделали, что не доложили. Хотя, скорее всего, он уже всё знает. Давай-ка так с тобой поступим, солнце моё, – он сложил руки на груди, подперев кулаком подбородок, – мне скоро открываться, надо готовиться, а тебе на службу пора. Вечером, перед тем, как докладывать соберешься, загляни ко мне, ладно? Только обязательно загляни.

– Зачем?

– Потому что я так сказал, – проворчал старик, – Тебе этого мало?

Ксения вздохнула. Перечить здесь было бы бесполезно.

– Скажи хоть, тебе документы к нему в комплекте не выдали случайно? В машине только водительские были.

– Только как зовут сказал.

– И как?

– Андрей.

Отец скрылся в дверном проеме.

– Состав-то даём? – кинула ему в догонку Ксения, но отец не ответил, – Пап! Пап?..

Она вздохнула, немного погодя посмотрела на Андрея, и в этот момент ей почему-то стало ясно, что об этого хилого, похожего скорее на подростка, чем на взрослого мужчину, человека, она споткнётся ещё не один раз на своём жизненном пути. А раз уж споткнулся, то придётся упасть.

***

– Почему он не ответил?.. – гадала Ксения, стоя на крыльце у Лисьей Норы, – Что-то не так? Если бы было не так, если бы это было что-то опасное, разве он не поторопился бы дать мне кучу советов и не попытался бы меня защитить? Он поступил не так, как поступает обычно. Он не сказал, что это за грязь, этот ил. Он опасен? Хотя, как может быть опасен ил? Или дело в том пацане? Но как он может быть опасен? – она усмехнулась своим же мыслям, – Ерунда какая. И всё же это не просто так. Откуда машина в лесу? Да ещё и этот водитель на дереве… И иконы. Значит, точно не из наших. Откуда-то снаружи. Так к нам ещё не проникали.

Пока она стояла и хмурилась, пытаясь разгадать ответы на мучающие ее вопросы, разобрать эти загадки, двое постовых по ту сторону площади, на краю которой и стояла Нора, сверлили её взглядом. Ксения заметила это лишь тогда, когда решила оглянуться в поисках места, в котором она могла бы хорошо подумать. Как только её взгляд встретился с их взглядом, солдаты выпрямились по струнке и уставились в пустоту. Ксения приподнялась на носках, качнулась на пятки и встала ровно, пряча руки в карманы своего мундира.

– Стеснительные пошли солдатики, – подумала она, забавляясь их реакции, – Даже в глаза смотреть боятся. Хотя, вон тот, справа, вроде ничего такой, – она помотала головой, отгоняя навязчивые мысли, – Жаль, Ксения Егоровна, но сейчас не до этого. Нужно разобраться. Нужно понять. Нужно спрятаться и подумать. Там, где тихо, – она посмотрела на часы, – Почти семь. Скоро звонарь поднимется, и тогда от потока уже не спрятаться. На службу идти бесполезно с такой головой. Мои скоро должны вернуться в лес, подожду их там.

Ксения спустилась по ступеням с крыльца и отправилась по площади на запад, до ближайшего перекрёстка, на нём повернула на юг, по одной из дорог, ведущих назад, к озеру, а вскоре свернула и с неё, к пустырю с колодцем, окруженному забором. Как раз к тому моменту раздался первый удар колокола.

Боммм!..

В домах, расположенных близко к колокольне, от этого звона дрожат окна и дребезжат сервизы в шкафах. Она сама это видела и слышала столько раз, что не сосчитать, ведь это началось ещё до её рождения. Соболева быстрым шагом дошла до забора, нащупала нужную ей доску, отодвинула её и протиснувшись в щель, затаилась. В этот момент раздался второй удар.

Боммм!..

Внутри всё задрожало. Она навалилась спиной на забор, запрокинула голову и закрыла глаза. Снаружи захлопали двери домов. Какие-то громче, какие-то тише. Донеслись до ее ушей и голоса соседей, приветствующих друг друга, и нестройный хор старух, решивших петь псалмы до того, как это начнут делать хоровые из храма. Какая-то женщина кричала, подгоняя своих детей. Ей всегда было жаль этих детей, которым не было дела до духовных блужданий. Их всегда интересовали дела материальные – игры, беготня, исследования и дружба с ссорами.

– Наверное Еська из тридцать пятого, – Ксения выглянула наружу через щель в заборе, – Точно она. Горлопанка, – и снова закрыла глаза.

Когда всё стихло и поток достиг церкви, она выбралась с заброшенного участка и продолжила свой путь на юг, к озеру. Ксения редко оказывалась в деревне в такие моменты. Реже, чем ей бы хотелось. Дома за оградами смотрели на неё пустыми, мрачными глазами окон, открыв косые пасти дверей. В деревне никто не закрывал двери, ведь все знали, что пока идет служба, по улицам ходит только патрульный отряд. Отряд начинал свой путь от храма сразу после того, как поток прихожан останавливался у церкви. Её площади давно не хватало для того, чтобы вместить всю паству, поэтому многие оставались в саду у здания.

Ксения остановилась у дома, где жила когда-то одна ее подруга, которой давно нет в живых. Теперь в этом доме живёт лишь её мать, пожилая женщина. Дверь осталась открытой. Потянулся аромат чего-то печеного. Она сразу вспомнила дни, когда еще маленькой девочкой гостила у них, и мать подруги угощала её различной выпечкой, наливая в придачу стакан тёплого молока. Ей захотелось вернуться туда, в прошлое, где заботливые руки этой женщины снова могли испечь что-нибудь для заглянувшей в гости девочки и налить ей молока. Ей захотелось, и она не смогла усмирить это желание.

– Патруль будет здесь через минут двадцать, не раньше, – уговорила она саму себя и, миновав калитку, зашла в дом.

Влекомая тёплыми воспоминаниями о доме, окутанном в золотистом сиянии солнца, в лучах которого было видно повисшие в воздухе пылинки, она почти вбежала внутрь, но уже на пороге замерла. Дом всё так же был прибран и ухожен, но уют и тепло из него куда-то исчезли. Белоснежная печь стала серой, а наверху, где она зимой, бывало, пряталась, когда гостила у подруги, выросла груда барахла. Ксения сняла сапоги и вошла, гадая, что именно так сильно изменилось в этом месте, но никак не могла этого понять. Так она дошла до обеденного стола, на котором стояли те самые пирожки, которые она унюхала с улицы. Рядом с пирожками, в рамке с черной лентой, стояла детская фотография её подруги.

И свеча.

Ксения долго стояла на месте, глядя в глаза изображенному на фото прошлому. Потом она вздрогнула, услышав отдалённый лай собак, взяла один пирожок, и в пару укусов запихала его в рот, давясь слезами. И в тот миг, когда пирожок оказался во рту, всё встало на свои места. Все вдруг сложилось в цельную картинку.

– Покойся с миром, Юленька, – выдавила Ксения, прикладывая губы к фотографии, – Ты ушла, и вместе с тобой из этого дома ушло всё, что делало его таким тёплым, уютным и светлым. И из твоей матери тоже.

Ксения залезла в старый комод, откуда Юленькина мать доставала им бумагу и карандаши, предлагая порисовать, но нашла там лишь старые тетради, почти пустые, без листов. Вырвав кусочек бумаги, она взялась за карандаш. Написанную записку она сложила и сунула под тарелку с выпечкой. Утерев слезы и запихав в карманы ещё по одному пирожку, она ушла.

Когда патруль почувствовал приятный запах выпечки, проходя мимо дома, из которого исчезли тепло, свет и уют, Ксения была уже у границы леса.

***

Вонь спустилась с дерева, выползла из машины, и, объединившись, заполнила собой всю поляну, посреди которой стоял разбитый автомобиль. Ксении снова пришлось дышать через рукав, чтобы оставаться в трезвом уме. Отряд еще не вернулся.

– До конца службы они вряд ли будут здесь, – подумала Ксения, – Только если Дима их проведёт сюда. Делать ему, вроде как, особо нечего, так что всё может быть. Успеть бы как следует посмотреть.

Кишки никто не тронул, даже птицы. Подлокотник и ниша для всякой мелочи были залиты внутренностями так, что до них было не добраться голыми руками. Ксения нашла подходящей толщины ветку, залезла в водительское окно и принялась разгребать беспорядок. Скользкие ошмётки плохо поддавались её манипуляциям. От каждого прикосновения они начинали вонять ещё сильней. Пришлось всё же бросить ветку и распихивать потроха обеими руками. К своей радости она обнаружила на задней панели старые кожаные перчатки с мехом. Дышать внутри салона было невозможно. Задержанный в легких кислород очень скоро закончился, и мозг начал вынуждать Ксению вдохнуть снова, чувствуя опасность, но Ксения держалась. В итоге она ковырялась слишком долго – её внимание привлекло нечто, похожее на бумажник – и, не успев ещё высунуть голову наружу, вдохнула полной грудью мерзкую, трупную вонь. Реакция оказалась мгновенной: её согнуло пополам и едва не стошнило. На глазах выступили слёзы. Она стала толкать дверь, чтобы поскорее выбраться наружу, но ее опять заклинило. Тогда она выскочила прямо через окно.

– Ну и вонища, господи, ну и вонь, – она понюхала свои руки, усевшись на траву, и рвотный позыв снова одолел её, но и в этот раз всё обошлось, – Теперь за неделю не отмоешься от этой вони.

Оклемавшись, она поднялась, сорвала хвою сосны. Она растерла её в руках, сложила ладони и стала дышать через них как через респиратор. Ей стало заметно лучше. Тогда она начала искать вещи Андрея.

– Какой вообще смысл в том, что я сейчас делаю? – задалась вопросом Ксения, пытаясь разглядеть на траве следы, как это умело делает её сводный брат, – Если Димка шарил в рюкзаке, то всё, что можно было использовать как подсказку, он наверняка забрал себе, если это не нашёл до него отцовский поставщик. Откуда ещё ему знать его имя? Вряд ли он был в сознании, когда его нашли. С такими-то травмами. Что-то здесь не так. И это что-то…

– Замри.

Ксения послушно застыла: она услышала незнакомый голос, услышала как щелкнул затвор, но не смогла понять. Этот голос она знала очень хорошо.

– Ещё шаг, и останешься без ноги. Там капкан. Ставил на крупную добычу, так что ногу перебьет наглухо. Ты же не хочешь, чтобы твоя ножка стала на треть короче? Вряд ли солдатики после этого будут стрелять в твою сторону глазками, Ксения Егоровна.

Ксения нахмурилась, пытаясь разглядеть в траве хоть какие-то следы установленной ловушки, но не смогла. Не было ничего, что выглядывало бы из-под мха и высохшей хвои с листьями.

– Опусти оружие. Сюда идут мои люди, их много, – она подождала немного, надеясь услышать ответ, но ответа не последовало, – Опусти оружие и сможешь спокойно уйти! – уже более уверенно повторила она.

Никто не ответил. Она медленно, осторожно сделала шаг назад, затем подняла голову и осмотрелась.

– Никого?.. Куда он делся? И почему не выстрелил? – она вытащила оружие, сняла с предохранителя и приподняла на уровне лица.

Под ногами она нашла камень и бросила его туда, где должен был быть капкан. Едва камень соприкоснулся с землей, как почва вместе с лесным покровом схлопнулась. Лязгнули острые железные зубы. От одной мысли о том, что эта пасть могла впиться ей в ногу, стало дурно.

– Спасибо, – спокойно сказала она, убирая оружие, – Кто он?! – уже громче, – Кто этот мальчишка?! – крикнула она, оглядываясь.

Она ещё около получаса ходила по поляне кругами там, где они ходили ранее, надеясь найти нужные мысли, которые помогут ей понять, что в этот раз не так с новоприбывшим. Ведь обычно, как она была уверена, случайные прибывшие оказывались в Соболево по определенной причине, и Орден практически сразу брал их в оборот, используя себе на благо. Но что она видит теперь? Израненный человек лежит в её собственной кровати, в месте, изолированном от влияния Ордена вследствие распрей между её отцом и дедом.

– Что-то точно здесь не так, – мучаясь в догадках, размышляла Ксения, – Здесь что-то есть. И ил этот… Какого хрена?! Почему он не сказал мне сразу обо всём, что хотел?! Я же спрашивала! Он мог сказать правду, и я поняла бы её!.. – Ксения осеклась, – Только если правда не такая же, как и всегда. Он, наверное, подумал, что я снова отмахнусь от его предостережений, и решил в этот раз защищать меня через неведение? Это что же такое может случиться, если он решился на такое?..

Боммм!..

Колокол ударил, и вороны разом взмыли в воздух, зарезав тишину своими криками. Сквозь их карканье Ксения услышала ржание лошадей, донесшееся откуда-то с озера. Идут.

Боммм!..

Боммм!..

***

– Разве ты не должна быть у отца? – тихо, чтобы другие не слышали, спросил Дмитрий.

– Я была у него, но он ничего не сказал.

Дмитрий посмотрел на Ксению. Она уловила на его лице удивление. Пока остальные были заняты делом, они отошли немного в сторону.

– Возможно, он действительно не знает.

– Нет, – Ксения помотала головой, – Он проигнорировал мой вопрос дважды, сделав вид, что не слышал его, – она нахмурилась и сложила руки на груди.

– Расслабься. Ты же знаешь, что всё, что он говорит – должно быть сказано, а что не произнесено, тому еще не настало своё время.

Ксения резко, так, что волосы приподнялись, обернулась на него и зло прищурилась.

– Давай ты ещё мне эти сказки расскажи!..

Дмитрий приложил указательный палец к губам.

– Отец говорил мне как-то, когда я спрашивал о тебе, что ты склонна видеть только то, что удобно тебе, сестрёнка, и поступаешь так же. Поступаешь так, чтобы твоё видение имело реальность. Ты хочешь, чтобы все тебя любили и уважали, и ведёшь себя так, как нужно, чтобы это действительно происходило. Но ты – это не то, какой тебя видят окружающие. Неужели ты не можешь допустить, что существует что-то за гранью твоего видения?

– Это когда он тебе такое говорил? – возмутилась Ксения.

– Когда только приютил. В самом начале. Я тогда спросил, почему он не отговорил тебя от службы.

Ксения промолчала, смущенная тем, насколько хорошо отец понимает её.

– Вот, к примеру, стоим мы с тобой сейчас и смотрим на то, как Плокин с Терешенко снимают с дерева труп, да? Другие, что привели лошадей, что они делают сейчас? Там, за кустами. Ну, по-твоему.

– По-хорошему, должны уже тащить металлолом наружу, к озеру.

– Но ты этого не видишь, как и дерева, которое стоит у тебя за спиной. Но всё это существует. Так же существует множество вещей, в том числе необходимость отца скрывать от тебя те или иные вещи в определенных ситуациях. Твой взгляд на мир губителен в первую очередь для тебя.

– Раньше ты такого не говорил, – с упреком в голосе возразила Ксения.

– Времена и обстоятельства меняются, Ксюш. Возможно, вечером отец будет более разговорчив.

– А ты откуда знаешь?!

– Я же Наблюдатель, – он хитро подмигнул ей, закуривая сигарету, – Видишь? Даже сейчас твоё мировоззрение трещит по швам, а казалось бы, какая маленькая оплошность – ты думала, что я не знаю того, что на самом деле знаю. Открой глаза, наконец, и осознай, кто ты и где находишься. Тогда и поймёшь что происходит. Отец не шутит. Всё, что он говорит, правда. Всегда.

– Либо он просто заставил тебя в это поверить!

– Долго ещё будешь отмахиваться?..

Что-то хрустнуло. До их ушей донесся звук, похожий на тот, что издаёт ткань, когда ее рвут на части, а потом что-то глухо, как мешок с мукой, упало на землю. Закричали вороны. Это была верхняя половина Копылова Сергея Владиславовича шестьдесят третьего года рождения.

– Гришка, твою мать! Ты чего, не слышал меня что ли?! – крикнул Терешенко.

Ксения нашла Плокина глазами среди сосновых ветвей. Он весь сжался, пытаясь удержаться на дереве, пока его одолевала рвота. Ксения отвернулась. Дмитрий остался смотреть.

– Почему вы с отцом всегда думаете, что именно вы правы?

– Потому что мы правы. Мы не ждём ничего от других, как ты, мы исполняем свой долг. Понимаешь? Наша картина мира не привязана к чужому одобрению, поощрениям и симпатиям. Мы просто делаем своё дело, и это позволяет нам видеть вещи такими, какие они есть. Ты видишь вещи вокруг себя через призму своих ожиданий, Ксюш.

После этих простых, полных уверенности слов, Дмитрий отправился к упавшей части тела. Ксения обернулась, чтобы проследить его путь. Она увидела, как он залез в штаны покойника и поняла, что телефон он тоже не нашёл, иначе зачем еще ему шарить по карманам?

– Даже если они с отцом что-то знают, то мне они не скажут, защитники хреновы, – поняла Ксения, глядя брату в спину, – Придётся всё выяснять самой. Или не придётся? Посмотрим, что скажет отец.

***

В лесу отряд провозились довольно долго, и всё это время мысли Ксении были поглощены тем, что сказал ей сводный брат и тем, что не сказал отец. Когда они наконец вернулись в деревню, близился вечер. До возвращения в Нору еще нужно было подождать. Ксения решила потратить свободное время на прогулку. Она гуляла, общалась со старыми друзьями и знакомыми. В общем, окончание дня выдалось неплохим. Оно было таким до тех пор, пока она вновь не услышала звон колокола. Все, кто расхаживал по площади, по улицам, между домов и среди улочек, разом, словно по повелению Единого Разума, повернули в сторону храма. Достигнув центральной улицы, улицы Соболева, они стали ждать, когда появятся остальные. В этот раз она решила присоединиться к ним.

Процессия, тянущаяся от самого озера, вскоре показалась на площади. Ксения поспешила присоединиться к ней в самой её голове, где её с улыбкой на лицах встретили служители церкви, обрадованные тем, что рядом с ними снова идёт член семьи Соболевых. Поток добрался до церкви, расположился внутри, и сразу же началась проповедь. Отец Симеон, пользующийся безмерным уважением и властью над умами всех деревенских, тепло приветствовал паству.

– Братья и сестры! Я благодарен Ему за то, что вы снова пришли сюда, в обитель нашего Владыки, чтобы услышать Его слово. Были ли среди вас те, кого благословил Владыка? – священник оглядел толпу исподлобья, приспустив очки на нос.

– Нет, батюшка. Никого не было, – ответил кто-то из стариков, подняв руку со сжатой в ней шапкой.

– Что ж, таково Его Желание. Блаженны те, кому ниспослано Его Благословение, братья и сестры. Ибо они, и только они могут узреть Владыку собственными глазами.

Старик поднялся на небольшую кафедру, оглядел паству с возвышенности и, поплевав на указательный и большой пальцы, перелистнул страницу большой книги. Ксения, в отличие от большинства здесь присутствующих, видела эту книгу много раз, и даже держала в руках. Более того, она даже видела, сколько редакций этой книги существует. Симеон листает лишь одну из нескольких десятков. Каждой общине, верной делу Владыки за пределами Соболево полагалось своё собственное писание. В общих чертах они были одинаковы, но всё же содержали тонкие отличия, обусловленные самобытностью каждой паствы и её пастыря. В руках Симеона находится самая первая редакция Писания, составленная Виктором собственноручно. Это самое настоящее рукописное Евангелие от Виктора.

– Итак. Утром я начал беседу о том пути, которое ведёт к Благословению. И я говорил, что "Благословение" как таковое, согласно словам Магистра, а точнее – искание и получение этого Благословения, является наиболее трудным делом, так называемым, если прибегать к крылатым выражениям греков, "геракловым трудом".

Ксения редко слушала слова Симеона. Причиной тому служила твёрдая вера в то, что всё происходящее – это всего лишь представление для обывателей. Это всё не по-настоящему. Истории про Владык и Спасителей не новость для этого мира, и всякий раз эти истории связаны с каким-нибудь лидером. Будь это пророк, апостол или Владыка, как в ситуации с Соболево, всё для неё было одинаково. Всё было создано и существовало лишь ради того, чтобы обеспечить высших лиц организации властью. Вот то единственное, что интересовало её во всём этом. Власть. Она не вслушивалась в слова Симеона, не пыталась постичь их смысл, не хотела вникать в двойные и тройные смыслы сказанного. Не пыталась выслушать отца, который усердно пихал ей расшифровки под нос. Она лишь наблюдала, как интонации и акценты влияют на людей, наблюдала за их реакцией на каждое слово и каждый жест настоятеля. Вот что её интересовало. Власть, а не правда. Своё отношение ко всему происходящему она не стала менять даже тогда, когда узнала, какова цена этой власти.

– По сравнению с этим трудом, – продолжил пастырь, – всё остальное бытие человека представляется детской игрой – настолько сильны рациональные узы в уме человека, связывающие и опутывающие все аспекты его жизни. Магистр, а тем самым, Владыка, призывают нас к упорству, неизменному, прилежному терпению. Он защищает нас от спешки. Он говорит, что всякая нетерпеливость исходит от искушения ложным Богом, которым обмануты люди за пределами нашей общины. Но и мы не должны вести себя праздно только лишь из-за того, что нам открылась Истина в служении Ахнаиру. Мы должны работать со страстью, не поддаваясь унынию и не позволяя сбить себя с пути. Иначе то, что мы начали, будет обречено на провал. Наш Владыка не заявляет и никогда не заявлял о том, что он выше нас или могущественнее нас, ибо он жаждет нашей помощи. Без неё он не может пробудиться. Без неё он не может восстать. И именно поэтому мы радуемся всякий раз, когда кто-то из нас обретает Благословение. Именно поэтому! Располагай же нашими нечистыми телами, Ахнаир!

– Располагай моим нечистым телом, Ахнаир!.. – повторила толпа, а с ними и Ксения.

Давным-давно превращенная в податливый пластилин, паства впитывала новое слово Симеона, меняя форму в согласии со сказанным. Они привыкли к этой мимикрии за десятки лет проповедей. Да, кто-то был старше, а кто-то моложе. Детям разрешено было приходить в церковь через месяц после рождения. На них действовало лишь одно исключение: они не проходили причастие. Причаститься дозволялось тем, у кого начался период полового созревания. Ксения много раз наблюдала как меняются её сверстники после того, как проходят первое, второе, третье причастие. Они становятся слишком серьезными для своего возраста. Они наполняются религиозным рвением, а слова Симеона становятся для них путеводной звездой. Ксения же всегда пропускала всё мимо ушей, и ей было странно видеть эти изменения, которые, по какой-то причине, её не касались. Так было и сегодня. Ей не давали покоя её собственные мысли. Сидя в самом далёком и тёмном углу храма, она не обращала внимания на проповедь, лишь изредка, для виду, кивая в такт остальным.

– Главная трудность здесь это… – священник сделал паузу, подбирая слова, – Это найти золото внутри своей души. Это будет звучать метафорично, но многие, я надеюсь, поймут эту метафору и объяснят её тем, кому она не поддастся. Старатель может обрабатывать скалу, медленно пробираясь в ее глубину, чтобы найти золото. И пусть его упорству можно позавидовать, но то золото, которое он найдёт, вульгарно. Мы же ищем истинное золото, истинное благо в глубинах своей сути. Наше золото – суть самоотдача, самоотречение, преобладание блага Владыки над благом личным. Понимаете? И когда наш внутренний старатель вдруг занесет кайло в последний раз, чтобы ударить и наконец увидеть золото, оно должно стать мягким и податливым, как вода, чтобы заполнить, захватить вас целиком, братья и сестры. Этому нужно позволить овладеть собой так же смиренно, как смиренно вы приходите сюда каждый день. Это должно быть чем-то естественным для вас, чем-то необходимым даже. А в какой-то степени и жизненно необходимым. В этом вся трудность нашего дела.

Симеон оглядел паству, примечая её реакцию. Он посмотрел на одного, другого, третьего человека и сделал вывод, что был хотя бы частично понят. Перелистывая страницу, священник прочистил горло, глотнул из кубка и продолжил.

– Наша рациональная часть, крепко сидящая в наших мозгах, станет сопротивляться. Мозг вообще склонен обманывать человека. Он настолько втянул человеческую личность в ложь и самообман, что всякий давно убеждён, что верить нужно именно мозгу, рациональному естеству, а не сердцу или душе. Интуиция – вот голос души. Тот, кто научился, кто умеет его слушать и взывать к нему, редко поступает опрометчиво. Но не мозг. Мозг ищет для своего тела комфортных условий. Ищет, как бы поместить тело в тепло, уют, глупые развлечения, где в изобилии будут наличествовать плотские утехи и неконтролируемое размножение. Вот чего он ищет. В решении математических уравнений ему нет равных, но Бытие – не математическое уравнение. Не нужно слушать то, что говорит вам мозг, оперируя к разумному – к своему же собственному творению. Только стремление к иррациональному, к абстрактному, интуитивному, чувственному и эмоциональному может провести вас по ступеням из темного подземелья рационального на свет, на свежий воздух иррационального. В объятия нашего Владыки. Это действительно титанических усилий требует. Но ещё больших усилий требует фиксация этого состояния. Постоянное удержание себя в иррациональном существовании требует неописуемых усилий. Против вас поднимется абсолютно всё. Первым будет, как я уже говорил, мозг и его разум. Следом поднимутся против вас близкие, кто ещё не нашёл должного рвения для того, чтобы отыскать, наконец, золото в своей душе. Не серчайте на них, не гневайтесь – придёт и их время. Затем против вас поднимется сам рациональный, материальный мир. Он будет подсовывать вам события и явления, которые будут оспаривать ваши убеждения. Он будет подсылать вам людей, которые ловко оперируют логикой, способной пошатнуть вашу веру и лишить вас фиксации в благословенном состоянии. Будьте осторожны, братья и сестры, и да наградит вас Владыка своим Благословением. Не бойтесь труда этого, но стремитесь к нему. А теперь давайте же обратимся к Владыке нашему через молитву, – Симеон опустил голову и за ним повторили все, – Из глубины к тебе воззвав…

Вечерняя молитва затянулась. Симеон бубнил дольше обычного, и с ним бубнела вся паства. Где-то посередине к Ксении подсел Плокин, смиренно опустивший голову, с наслаждением читающий молитву вместе с остальными. Ксения молчала, стеклянными глазами глядя в пол храма.

***

К тому моменту, когда Ксения пришла, Нора уже опустела. Столы сверкали чистотой, стулья были сложены друг на друга, а приглушенный свет способствовал игре воображения. Оно сразу же взялось дорисовывать плавучие силуэты по тем углам, где темнота уже успела загустеть настолько, что разглядеть в них что-либо, кроме воображаемых фигур, было почти невозможно. Старик, протирая стаканы, уставился в орущий телевизор. Из темноты нарисовался Никитка, встал рядом и стал наблюдать вместе с Ксенией за Егором Викторовичем.

– Пап, – тихо позвала Ксения, испытывая слух отца, но тот и ухом не повёл, – Пап! – сказала она уже громче, но не громче, чем орал телевизор.

– Да он глухой уже давно, – подсказал Никитка.

Ксения повернулась к мальчику и улыбнулась ему. Жилистый, темноволосый, кареглазый. Это он теперь помогает Егору Викторовичу с делами – он носит еду посетителям, он моет полы и поднимает стулья, он бегает в кладовую за съестным, он же остаётся за главного, когда отца нет на месте.

– Знаю я его, притворяется он. Ему просто досмотреть хочется, – Ксения шутливо отмахнулась.

Одного её пристального взгляда хватило, чтобы Никита тут же растаял. Щеки налились багровым румянцем, и парень как-то подзавис. Ему всего пятнадцать, но бушующие гормоны уже дают о себе знать. Ксения много раз замечала, как подросток заглядывается на неё. Она приподняла его подбородок и ласково погладила щеку большим пальцем.

– Спасибо тебе, что отцу моему помогаешь, – она подмигнула ему, зная, что после такого он точно всю ночь глаз сомкнуть не сможет.

Мальчик, растерявшись, застыл как статуя с открытым ртом.

– Никита! Давай сюда! – прогремел голос отца.

Мужской голос мигом расколдовал мальчишку. Никита криво улыбнулся и, довольный собой, понёс ведро, не решаясь еще раз взглянуть на девушку.

– Молодец, что пришла, но пацана мне не путай. Причащалась? На вот, компотику выпей, – он поставил на стойку заранее подготовленный стакан.

– Спасибо, не откажусь, – Ксения села за стойку и вспомнила вдруг, что у неё в кармане остался пирожок, – У меня и закусить есть.

– Кто это тебя угостил? Пахнет здорово.

– Юлина мать. Помнишь их? Лугины.

Егор прищурился, пытаясь вспомнить.

– Юля погибла ребёнком, её медведь в лесу задрал.

– А-а-а! Да, теперь вспомнил. Так что же, ты в гости заходила?

– Пока служба шла. Не переживай, я оставила записку с благодарностью. Не смогла мимо пройти, так пахло!.. А внутри, знаешь, как будто умерло всё, в самом доме. Умерло как будто вместе с Юлей.

– Так и есть, – отец медленно покачал головой, – Наташка так и не оправилась тогда полностью. Да и как тут оправишься? От такого нельзя оправиться, к этому не привыкнешь.

– У Юли сегодня годовщина смерти или день рождения видимо. Там фотка её стояла со свечкой.

– Вот оно как. Понятно, – отец достал из-за стойки бутылку настойки, налил себе рюмку и выпил, – Царствие ей Небесное.

Ксения оглянулась, убедившись, что в Норе точно никого нет.

– Обалдел? Ты чего говоришь такое?

Отец только отмахнулся.

– Чего ты руками машешь? – возразила Ксения, – Осторожнее с этим. Понял?

Отец поднял правую бровь, насупившись.

– Всё-всё, я поняла, – тут же сдалась Ксения, поднимая руки.

– Доедай и наверх. Закроюсь и поднимусь к вам.

– К нам? – Ксения округлила глаза, – Он очнулся?!

– Нет ещё. Но он же там.

Соболева согласно кивнула и продолжила есть. Когда дело было сделано, она отправилась наверх, напоследок глянув в окно. Над лесом поднялась луна.

– Чистое небо. Завтра, может, будет солнечно, – сказала она отцу.

Отца погода не заботила, поэтому он промолчал.

***

В комнате всё осталось так же, как и было утром. Даже Андрей, казалось, слился с интерьером и остался неподвижен. Теперь ей предстоял обстоятельный, длинный разговор. Ксения ещё в лесу решительно заявила себе, что не уйдет, пока не получит ответы на все интересующие её вопросы, и отца не отпустит, пока он их не даст. Но теперь, когда она вернулась, пламя её уверенности немного поугасло. Этого упёртого старика не заставишь, если он сам не захочет.

– Как день прошёл? А то я так и не спросил, – поинтересовался отец, едва появившись в дверях.

В одной руке он нёс трехлитровую банку с компотом, а в другой поднос, на котором стояло два стакана с чаем в серебряных подстаканниках. От чая вверх поднимались струйки пара. Кипяток.

– Ну, утренние мои дела ты знаешь. После тебя пошла прогуляться назад, к лесу. Вместо службы в церкви.

– Зачем? – отец удивился.

– Ну ты же мне на вопросы не ответил, вот и пришлось задницей рисковать.

Егор Викторович закряхтел, выдавив этакое "хе-хе-хе".

– Если я не ответил на вопрос, это не значит, что нужно чем-то рисковать, – спокойно ответил он, – Это значит, что нужно подождать, когда придет нужное время, – он снова выдавил смешок.

– Чего смешного?

– Смеюсь над тем, как ты ловко закидываешь манипуляции. Мне кажется, даже не подозревая, что делаешь это. Дед научил? Много ты мужиков этим подлавливаешь?

– Хватает.

Егор покачал головой, глядя на Ксению.

– Потерянное поколение.

Ксения закатила глаза. Отец уселся за стол и жестом пригласил дочь присесть напротив.

– Садись, чаю попей. Чай хороший, бодрит. На травах, – он подул в стакан и шумно отпил немного, – Так и что? Риск твой был оправдан?

– Не знаю. Нет. Я ничего не понимаю.

– Сейчас самое время задавать вопросы. На всё отвечу. Задавай.

– Хорошо. Что это за грязь? Откуда она внутри машины и на деревьях? Как машина могла упасть с неба?! Её что, десантировали? Ерунда какая-то. И вот этот, – она не глядя указала на Андрея, – Это кто? Чего ты о нем печешься? Ты никогда новоприбывших не держал у себя. Ты же не участвуешь во всём этом! Ты только нашим приезжим комнаты сдаешь и тем, кого мы завозим. Да и то больше не ради денег, а так, ради поболтать, ради новостей из внешнего мира. Чего ты вдруг вмешался?

Слушая вопросы, Егор задумчиво помешивал чай. Когда Ксения замолчала, он отвернулся к окну и тяжело вздохнул.

– Что? Что опять не так? – раздраженно спросила Ксения.

– Ничего. У меня есть ответы на все эти вопросы, и ответы очень простые. Хотя, придётся рассказать пару историй, причём достаточно длинных.

– Так давай, я не тороплюсь. До полуночи время есть, – девушка демонстративно заняла самое удобное ей положение.

– А ты слушать будешь? Или опять, только охи и ахи? Ты же не веришь тому, что я говорю про Орден. Особенно про то, что касается твоего деда. Ведь если моя правда о нём действительно окажется правдой, тогда…

– Моё мировоззрение треснет по швам? Пускай. Я готова проверить свои убеждения на прочность. Давай.

– Я так понимаю, Димку ты тоже донимала вопросами, – отец хитро улыбнулся, – Его слова.

– Нет. Он просто пытался дать мне понять, что, якобы, если ты не отвечаешь на вопрос, значит, ещё не время для ответов.

– Ну так всё правильно. Разве он не прав?

– Да! Да, он оказался прав, – неохотно признала Ксения, начиная нервничать.

– Успокойся. Не заводись. Ещё будет время.

– С вами успокоишься… – Ксения провела рукой по лицу, – Начинай давай.

– Обожди. Давно ты деда последний раз видела?

– Пару дней назад. Может, дня три. Не так давно, в общем.

– В каком он сейчас состоянии?

– Ты о чём? Не поняла.

– Ну… не замечала за ним изменений? Странностей? Может, говорит по-другому, или ещё что? То, что непривычно за ним наблюдать. Например, что он заранее знает, что ты ему скажешь. Или знает то, что ты только что подумала. Бывало такое?

– Да нет, вроде. Я за ним вообще такого не замечала никогда.

– Хорошо. Тогда мы можем говорить спокойно.

– Вообще мы лично мало общаемся, как семья. Больше как магистр и та, кто ему служит. Я его понимаю, на нём слишком много ответственности. Держать такую легенду на плаву не просто, особенно для его возраста.

– Легенда, – старик криво улыбнулся, скорее испытывая отвращение к сказанному, чем если бы оно его веселило, – Ты вот называешь это легендой, а сама в это веришь, а ведь это не легенда. И чтобы получить ответы на твои вопросы и остаться ими удовлетворенной, ты должна уже осознать это. Ты должна понимать своей головой, что всё то, что вокруг происходит, не сказка и не вымысел. Это всё по-настоящему, понимаешь?

– А что происходит? Что происходит-то? Всю деревню опаивают наркотой, а потом всякую религиозную херню в головы льют? Это происходит? Я это понимаю. Мне это не то, чтобы нравится, но это факт, – последние предложения Ксения произнесла тише, как будто сама в своих словах сомневается, – Благословенные эти – те, кто "навнушался" сам себе. Топятся во время от слишком ярких приходов. Чего только их всех к воде тянет?.. Может это какая-то общая особенность восприятия, чёрт её знает…

– Ничего ты не понимаешь. Точнее, понимаешь, но так, чтобы тебе жить удобно было. Не совестно. Торгуешься сама с собой, вот и выдумываешь себе оправдания. А ведь он не зря тебя взял в дружину, а не в наблюдатели, – старик покачал головой, – Так ты будешь на безопасном расстоянии от правды и получишь то, чего больше всего желаешь – свои любовь и власть, а твоё нежелание искать правду оградит тебя от остального. Я это давно понял, но сейчас в очередной раз убедился. Закрываешь глаза даже на убийства ради своей власти. Так ведь? Что там происходит с теми, кто… Как ты там говоришь? Навнушался?

– Их топят, – нехотя выдавила Ксения.

– Вот. Во-о-от! – он ткнул в неё пальцем, – Вот оно. Если это всего лишь легенда, зачем топить людей?

– Так ведь там Старшие присутствуют. Для них тоже должна быть легенда, пап. Ну ты-то должен понимать, что чем дальше, тем выше ставки. Так с любой ложью.

– А тебе не кажется, что история с легендой существует только у тебя в голове? Ладно, спасибо, что хоть в этом ты хорошо разобралась – в ставках. Даже оправдание для чужой смерти себе придумала.

Ксения смутилась. Она позволила подловить саму себя, и от этого ей стало неловко. Неловко и страшно от того, что отец может быть прав.

– Хорошо-хорошо, – остановила она отца, – С этим мы разобрались. Я – зависимая от чужого мнения и собственной власти лгунья. Дед – глава апокалиптической секты, которая на самом деле не секта. Всё там по-настоящему. А ты у нас кто, выходит, невинный ангел?

– Опять виноватишь? И я Ему служил. Если бы не ты, если бы не мать твоя, то и я бы не смог вовремя остановиться. Не смог бы вовремя понять, если бы ты не родилась. Теперь мой долг – остановить тебя. А что до невинности… – он взглянул на Андрея, – Это, наверное, к нему. Не зря он здесь появился в такой момент.

– Какой момент? И кто он такой?

– Обожди.

Ксения всплеснула руками.

– Опять?!

– Да, – отец кивнул, – Самое время для истории.

– Я её не слышала раньше?

– Нет, – отец поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, – Раньше я не мог тебе это рассказать. Теперь всё иначе.

– Почему?

– Позже объясню. Сейчас я… Я хочу рассказать тебе историю. Это будет тяжело, – он кивнул, – Тяжело и больно, ведь как бы мы друг к другу не относились, Виктор всё ещё мой отец, и я помню его таким, каким он был в моём детстве. Тогда он был самим собой. Он был обычным человеком. Когда-то, – Егор выдержал паузу, – а ведь когда-то он был неплохим ученым. Ты знала? Химиком. Но о славных деньках не сегодня. Сегодня я расскажу о том, как всё началось.

– Что именно началось?

– То, что ты считаешь сказкой, и то, что для меня является истиной. Этого не знает никто. Знала твоя мать, но… – Егор уставился в потолок, – Дима тоже не знает. Вообще-то, я сильно рискую, рассказывая это. Если Он слышит меня сейчас, у меня могут быть проблемы.

– Дедушка?

– Нет. Ахнаир. Хотя, теперь уже какая разница?

Ксения прищурилась, сделав максимально серьёзный вид, хоть в душе и посмеялась над отцовским суеверием.

– Когда мы с отцом приехали сюда, здесь был обычный посёлок. Кстати, раньше он назывался иначе. Я уже и не вспомню сейчас. На "К" как-то. На момент нашего приезда из других людей, с кем отец мог пообщаться на общие темы, был только врач. Ты знаешь, отец из тех людей, которые не могут говорить просто так, чтобы ни о чём. По этой же причине он с раннего возраста приучил меня читать. Постоянно. Не было такого промежутка времени, когда кто-нибудь мог задать мне вопрос "Какую книгу ты читаешь сейчас?", и чтоб я ответил "Никакую!". Хрен там. Пусть я не читал каждый день по несколько часов, но у меня всегда была начатая книга. Новую я получал только тогда, когда заканчивал старую.

– Так вот оно откуда, значит, да? – Ксения широко улыбнулась, хитро глядя на отца.

– Что? То, что я тебя заставлял читать? Ну да. Я на своём примере знал, какую пользу это несёт, поэтому и заставлял. Так вот.

– Ну тебе может и принесло, но я-то другой человек, – возразила Ксения.

– Какой другой? Такой же самый.

– Пап! Ну я – другой человек. У меня другие интересы, мне хочется другого.

– Ой, доча, не неси чушь. Ты смотришь на меня, старика, и равняешь свои интересы своего возраста с моими нынешними. Чушь! Ты знала меня, когда мне было двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Нет, не знала. И не узнаешь уже. Поэтому свои экспертные умозаключения можешь оставить при себе.

Ксения только вздохнула.

– Отвлеклись немного, идём дальше. Я уже не помню, какой конкретно это был доктор, и даже не помню его имени, но самое главное я запомнил на всю жизнь: там, в больничном бараке, у него была секция для карантина. Дверь железная, на ней написано трафаретом "Карантин", и за ней несколько палат. Вроде бы четыре. По две с каждой стороны.

– Это тот же барак, который сейчас под лазарет используется?

– Не совсем. Его перестроили частично, пристройку к нему сделали, наладили здание, где-то изменили планировку. От старого мало что осталось. Старый барак был предназначен для двух-трёх больных одновременно. Деревня-то была маленькая на тот момент. Ну и карантин в придачу. Так вот, в этой секции, в одной из палат у него сидел местный старик. Никто уже не мог точно сказать, сколько ему лет, и имени, вроде как, доктор найти не смог. В деревне его называли кто юродивым, кто сумасшедшим, кто святым, кто как, в общем. Кто-то говорил, что он бесами одержим. Тем не менее, когда врач в деревне появился, местные попросили его закрыть. Может чтобы подлечить, а может просто – избавиться уже от него. В целом он был не буйный, ни на кого не напал ни разу, но вот некоторые жаловались, что он посреди ночи оказывался у них на кровати. Жутковатая история, на самом деле. Просто рядом ложился и начинал бубнить свои молитвы. А иногда просто у кровати стоял. Как он в дома пробирался, – Егор пожал плечами, – Тоже никто понять не мог. Камер тогда не было. Сейчас-то можно было бы заснять, а тогда как? Никак. Кто-то говорил, что дверь забывали закрыть, кто-то форточку открытой оставлял. Ну он-то мог и в форточку пролезть. Худой был как спичка, мелкий, в плечах узкий. Мешок с костями. Как будто вообще без мяса. Руками и ногами, наверное, силой воли двигал, а не мышцами. Врач нам утверждал, что бабка, которая незадолго до нашего приезда отправилась на перегруппировку в Ад, рассказывала ему, что когда она девчонкой была, ещё при царе, он уже с ума сошёл и был точно старше её. И уже тогда никто не знал ни имени его, ни возраста. Такой вот любопытный персонаж.

– При царе? Бабка эта ничего не перепутала? – со смехом в голосе проговорила Ксения, – Это если ему при царе лет двадцать было, то… В каком году вы сюда приехали? Дак и какие двадцать-то? Старый это минимум три, а то и четыре десятка прожил. На те времена. Крестьяне быстро старели.

– В пятьдесят седьмом, за тридцать лет до твоего рождения. Да, я тоже считал тогда. Ему было точно больше двадцати лет, судя по тому, как пересказывал слова старухи этот врач. В общем, к нашему приезду этому юродивому должно было быть минимум лет семьдесят где-то, а то и все восемьдесят. Неплохой возраст для форточника, а?

Ксения молча согласилась. Тридцать лет, – подумала она, – тридцать лет до моего рождения. Где эти тридцать лет? Я ничего не знаю об этом времени. Что происходило эти тридцать лет?

– О чём задумалась? – вкрадчиво, и, как Ксении показалось, довольно спросил отец.

– Эти тридцать лет до моего рождения, что здесь было?

– Я не могу рассказывать об этом. Очень хотелось бы, но я правда не могу. Это опасно для тебя, для меня, для Димки… Для всех, кто меня окружает.

– Почему?

– Существует взаимосвязь между тем, что происходило тогда, и в каком положении в деревне я сейчас. Моя изоляция не с пустого места взялась.

– Опять ты про изоляцию эту, – Ксения по привычке отмахнулась, – Ты в лес ходишь за грибами, на охоту иногда. Какая изоляция?

– Это не та изоляция, о которой ты думаешь. Она не физическая. Она идеологическая. Я – социальный изгой, и даже те, кто приходит ко мне в Нору, не могут делиться новостями Ордена со мной. Этого не делает даже Дима. Ты, кстати, тоже.

– Но!.. Я же рассказываю, чем занималась. Всегда! Каждый раз, когда прихожу, я делюсь.

– Ты делишься своими делами. Только своими, – он ткнул в неё пальцем, – Не делами Ордена. Давай-ка компотику выпьем.

Отец встал с кресла и отправился к комоду за открывашкой. В это время Ксения задумалась. В попытках вспомнить хоть один раз, когда бы она действительно делилась какой-либо информацией об Ордене, пришлось обшарить все закоулки памяти. Ничего не нашла. Отец вскрыл банку, разлил содержимое по стаканам.

– Пей. Можешь не напрягаться, всё равно не вспомнишь ничего. Это общая проблема, – он постучал себя пальцем по виску, – Особенно выраженная среди тех, кто близок к Виктору. В общем, отец с врачом этим подружились, ну или вроде того, а может просто на общих интересах сошлись, вот он однажды отцу этого сумасшедшего и показал. Не сразу, но показал. Пытался, видимо, проверить его сначала, хоть каким-то доверием к отцу запастись. Здесь-то и начались все беды. В тот день мы с отцом пришли к нему за чем-то, чего я уже сейчас и не помню. Они с отцом пошли в карантин, ну и меня с собой прихватили. Карантинные боксы были с железными дверьми, как тюремные. Не знаю, чем нужно болеть, чтобы тебя за железной дверью хотели закрыть, но там вот были такие. Между прочим, я таких действительно нигде не видел больше. Возможно, мы не первые, кто здесь страдает от ахнаиризма. Были и до нас, но их просто за кованую из железа дверь сажали. А на двери было два окошка: одно, рассчитанное на выдачу пищи и передачу лекарств пациенту, и второе, зарешеченное, чтобы наблюдать и общаться. Ну вот он окошко открыл и говорит, мол, смотри. Отец в верхнее, а я в нижнее для еды уставился. Лучше б я не смотрел, честное слово, – Егор глаза закрыл и принялся переносицу мять, – Мне тогда всего десять лет было. Настолько сильное впечатление, что в память на всю жизнь врезалось. Я потом много чего видел, но этого… человека…

Егор замолчал, уставившись в пустоту. Ксения сглотнула, ощутив нарастающую в его голосе тревогу. Последний раз она его видела таким, когда мать пропала. Он тогда не знал, куда идти искать её, за что сначала браться, и места себе не находил, не спал сутками, и глаза у него были точно такие же. А тут какая-то история, да ещё и только самое её начало.

– Весь в говне, – внезапно обронил Егор, глядя в пустоту снизу вверх, будто до сих пор был тем самым десятилетним мальчиком, стоящим у дверного окошка карантинного бокса, уставившись на безумца, – Вонь так по носу дала, что глаза заслезились. У него там и окна нет. Не было, то есть. Обросший, ногти обкусаны до мяса, весь в ссадинах каких-то, будто расчесанная кожа такая, знаешь? И голый полностью. На вопрос отца, почему пророк такой грязный, врач ответил, что панически воды боится, отказывается в нее лезть. И пол у него в палате был разобран, по центру яма выкопана. Он туда свой матрас скинул с кровати и всё остальное, и там спал. Пытались ему пол починить, но он снова разобрал.

– Пророк?..

– Ага. Пророк. Это уже потом отец его так в записях своих называл.

– Почему пророк? – не унималась Ксения.

– Потому что открыл правду.

– В смысле? Какую правду-то?

– Дальше поймёшь. И кстати, врач утверждал, что человек этот не спит вообще.

После этих слов Егор исподлобья посмотрел на Ксению, как бы спрашивая, ничего ли ей это не напоминает. Ксения смутилась.

– И знаешь, я когда на него смотрел, я не только отвращение испытывал, но еще и страх. Такой страх, который объяснить тяжело. Парализующий, животный страх. Вот ты смотришь на него, и страшно так, что трясет, но оторваться при этом не можешь, как будто покоряешься ему, как будто тянет к этому ужасу прилипнуть, что ли. Не знаю, как это объяснить. Я… – голос у отца задрожал, он остановился, прерывисто и глубоко вздохнул и решил глотнуть еще компота, – Я не спал потом. Ну, то есть спал, но спал очень плохо, мне всё время казалось, что он рядом стоит, у кровати. Это долго не проходило, и я сильно вымотался тогда.

– А дед?

– Они с врачом войну прошли. На сумасшедших насмотрелись. Поэтому им и не страшно было. Страшно не было, но мне казалось всегда, да и сейчас кажется, что если я испытывал липкий этот страх, то они к нему питали такой же прилипчивый интерес. По нему видно было, что он другой. Мне даже человеком его назвать трудно – язык не поворачивается. Существо. Это было другое существо, как будто грань человека он перешёл. Презрел всё человеческое: стыд, совесть, предрассудки – всё. Ты не знаешь, не читала, но в Библии изначально люди были такие. Ну, то есть, похожие. Не знающие стыда, добра и зла. Их Бог такими создал. А потом, когда они вкусили знание, им открылся стыд и прочее, Бог их изгнал. Так вот этот как будто вернулся туда, к началу, как будто прикоснулся к божественному.

– Библия? Где ты взял её? Это же книга ересей, она под запретом, – почти шёпотом спросила Ксения, подавшись к отцу и по привычке оглянувшись.

– Книга ересей? Тогда и Симеон еретик. И все мы. Весь ахнаиризм – инверсия этой книги. Ну или почти весь. Вообще, с идеологией всё сложно там. Чтобы понимать, надо много знать.

Ксения подалась назад, навалившись на спинку кресла. В глазах её, широко распахнутых, показалась растерянность.

– У отца этот сумасшедший вызвал неподдельный интерес, как я уже говорил, и они решили его безумие поглубже исследовать. Вместе с врачом. Как же ж его звали?.. Не помню, хоть убей. Да и сейчас уже нет того, кто мог бы вспомнить. Коллективная амнезия, – отец усмехнулся, – В общем, начал отец с ним регулярно общаться, пытаться выяснить, откуда он, сколько лет ему, и всё такое. Ну а чем ему в деревне еще было заниматься? Тут хоть какая-то исследовательская деятельность подвернулась. Он пусть и не психиатр, но всё же химик, голову надо чем-то занимать. Они так довольно долго с ним ковырялись, пока в один прекрасный день пророк не услышал, что отец химией занимается. Я подробностей не знаю, но вышло так, что как только он услышал об этом, сразу в решетку вцепился, довольный такой стал, начал отца звать. Отец, значит, как он рассказывал, подошёл к решётке, а сумасшедший начал ему числа диктовать, по кругу. Четыре или пять комбинаций надиктовал точно. Вроде так. Да, кажется так. В общем, отец голову не долго ломал, почти сразу числа эти узнал и понял, что это удельная масса элементов. Так закончились его психотерапевтические увлечения и начались химические.

– Удельная масса элементов? Рецепты какие-то?.. Так вот откуда он получил рецепт этого наркотика?.. Так ведь пророк этот сумасшедший был! Откуда он-то знал какие-то там удельные массы веществ и вот это вот всё? Не складно как-то звучит. Ты не прикалываешься надо мной, пап?

– Прикалываешься? Прикалываешься?! – Егор грозно посмотрел на дочь, – Я рассказываю тебе то, что было. То, что я своими глазами видел! Больше этого никто уже тебе не расскажет, кроме Виктора! И не наркотики это! Ты что, до сих пор… – в этот раз уже он махнул рукой, понимая, что пока не закончит, спорить бесполезно, – Ай, ладно, в тысячный раз даже объяснять не хочется.

– Ладно, пап, хорошо!.. – поторопилась успокоить отца Ксения, – Продолжай пожалуйста. Что это тогда? Если не наркотик, то что? Я сто раз видела, как ведут себя люди после причастия, это же очень похоже на наркоту! Не всегда, но порой всякое случается…

– А ты откуда знаешь вообще, как наркотики действуют?

– Ну так, слышала, видела на вылазках всякое…

– Ну, это не они. И формул там было много. Я не могу утверждать точно, сколько именно Виктор уже разгадал, но началось всё с трёх. Когда первый состав был готов, мы пошли опять к этому пророку. Я отнекивался как мог, не хотел идти, но разве отцу было дело?.. Ещё похуже меня был в этом плане. В общем, пришли мы, отец пророку про свои успехи рассказал и показал колбу с составом. А тот и говорит, мол, дай понюхать. И отец дал. И пророк этот, когда понюхал и убедился, что всё как надо, весь дёргаться начал, как будто пританцовывать, знаешь, но движения были резкие у него такие, рваные, неупорядоченные, не плавные и не живые какие-то. Вот представь его: весь в дерьме, грязный, голый, трясётся как демон… Потом кувыркаться начал, смеяться. Сильно обрадовался, видимо. Было чему. В общем, в конце концов успокоился, опять к отцу и говорит ему, мол, ты выпей, выпей водичку эту. А потом пальцем в яму свою тычет и добавляет, так вкрадчиво и шепотом, мол, Его-о-о, Его-о-о услышишь, понимаешь? Я этого не выдержал, вырвался из руки отцовской и на улицу убежал. Не смог больше смотреть на него и голос его слушать. Да и отец уже как опьяненный был, про меня и думать забыл. В беседу с этим существом погрузился.

Егор Викторович вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Вздохнул прерывисто, будто плачет. Когда он убрал руки, чтоб глотнуть компота, Ксения заметила наворачивающиеся на глазах старика слезы.

– Это был последний раз, когда я видел отца нормальным. Последний раз. Он умер в тот день, пророк его убил своим предложением.

– Как это убил? – вмешалась Ксения, – ты чего, пап? Вон он, живой. Живее всех живых!..

– Это не он! – рыкнул Егор и тут же осёкся, – Извини.

– Ничего, пап, бывает. Тебе тяжело рассказывать? Может, завтра продолжим?

– Нормально. Не, давай сегодня. Я это каждый день вспоминаю, но рассказывать об этом оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Так, с годами, пока всё это только в своей памяти держал, начал иногда думать, что всё это не по-настоящему было. Понарошку. А сейчас, когда тебе рассказываю, всё снова мясом обрастает. Снова настоящим становится.

– Почему ты говоришь, что дед в тот день, ну, умер? – осторожно спросила Ксения.

– Потому что он стал одержим этой идеей. Ему захотелось услышать. Уж я не знаю, что там ему пророк понарассказывал за всё то время, пока они с ним говорили без меня днями напролёт, но что-то, видимо, на отца сильное влияние оказало. Однако, состав он пробовать не спешил. Разумный человек всё-таки, ученый. Сперва решил на животных пробовать.

Егор остановился и замер, взглядом устремившись в пустоту. Ксения поняла, что он вспоминает, и воспоминания эти держат его в плену. Будет действительно лучше, если он сейчас выговорится, – подумала она. Вот только внутри у неё, где-то в самой глубине, начал зарождаться страх. Страх того, что вся эта история, которая погружается всё глубже и глубже в пучину безнадеги и несчастья, действительно может оказаться правдой. Той самой правдой, которая разрушит её мир, как говорил Дима и как считает её отец. И если это всё же так, то кто же тогда тот человек, которого она считает своим дедом?..

– Он долго исследования проводил, – неожиданно продолжил отец, отрывая Ксению от мыслей, – Сперва он где-то на месяц погрузился в книги. Выписывал их из городской библиотеки, да и в местной было кое-что.

– Библиотека?

– Да, когда-то здесь и библиотека была. Небольшая, но была. Пришёл в итоге к выводу, что сами по себе те элементы, из которых состав сделан, особого вреда принести не могут, особенно в таких мелких дозах. Плюс там в ходе реакций какие-то нейтрализуются, он что-то такое мне рассказывал. Проверить, правда это или нет, был только один способ. Испытать на животных. Дикими мышами отец побрезговал, они могли и заразу разносить какую-нибудь, поэтому решено было приручить несколько дворняг деревенских. Приручали, кормили их кашей с куриными лапками, а в кашу добавляли состав. Неделька-другая и половина собак приходить перестала. Через недельку все пропали. Долго искали, пока до пруда не дошли. Они там бултыхались. Осень была, никто уже не купался, а рыбаки в другое место ходили, поэтому никто не видел. Рыбаки, кстати, нам тогда рассказали, что пруд этот – местечко дурное, и рыбу из него они не удят. Не ошиблись.

Ксения понимающе кивнула. Количество людей, погибших в водах местного пруда доподлинно никому неизвестно. Есть приблизительные данные в сводках, в архиве Ордена, но подсчитывать их никто не брался. Да и незачем было. Только посчитаешь и снова нужно кого-нибудь добавлять. Была, правда, в деревне одна традиция: на доме маленькую табличку с именем вешать, а над табличкой либо иконку с Владыкой, либо просто символ веры в круг, как на шевроне у Наблюдателей.

– Так вот, они там в камышах запутались, собаки эти. Вскрыли пару самых свежих с врачом. Он, конечно, не ветеринар, но общие симптомы причин смерти, видимо, похожи у собак и людей. Я не знаю, – он пожал плечами, – Умерли они от того, что утонули. Не от отравления или иных причин, а именно от того, что нырнули и захлебнулись. Собаки, понимаешь? Собаки нырнули, пытались под воду уплыть. Ты можешь себе такое представить? Сейчас я уже могу, но когда я это услышал тогда, в то время, у меня волосы дыбом встали. Я себя ощущал персонажем страшной книги какого-нибудь Гоголя. После того случая отец нашёл способных мужиков в деревне, чтобы те ему сколотили вольер на десять клеток. У кого-то из соседей дворняга ощенилась, там алкаш какой-то жил тогда. Отец у него за пару литров чистого спирта весь помёт и выкупил. И примерно на год эксперименты прекратились. Мне нравилось за щенками ухаживать. Целых десять, ты можешь себе представить? Можешь представить, какая радость для ребёнка?

– Но они же были для экспериментов, да? Ты же понимал?

– Понимал, но обманывал сам себя. Ребёнком ещё был, жизнью не научен. Да и надеялся, что отец привяжется к ним тоже и не станет им вредить. Мысль, что и эти будут в пруду пухнуть, я отгонял, слишком страшной она была, чтобы мой детский мозг мог её осознать. Я просто наслаждался процессом их роста. Дерьмо за ними убирал, еду им готовил, играл с ними, дрессировал и всё прочее. Отец тем временем продолжал рыться в литературе, начал писать научную работу о своих наблюдениях и экспериментах. Жизнь как-то нормализовалась более-менее. Нормализовалась, а потом пошла под откос еще стремительнее, чем в прошлый раз. К тому моменту, как собаки подросли, он уже второй и третий составы вывел. Собак разделил на три контрольные группы, по три пса. Одного он всё-таки разрешил оставить. Хорошая собака была, на службе мне тоже помогала. Не долго, правда. Это пёс был, я его Диким назвал, но звал обычно просто – Дик, – Егор глупо усмехнулся и добавил, – Английского я тогда вообще не знал, кроме хеллоу и бай-бай, поэтому о смысле загадочной клички не догадывался, сама понимаешь, – он пожал плечами, – Первая группа получала ежедневную порцию первого состава. Того, который сейчас используют для причастия. Одна собака получала большую дозу, вторая среднюю, а последнюю он прикармливал буквально по паре капель на кормежку. Во второй группе все получали второй состав в такой же пропорции, а в третьей, соответственно, третий. Со второй группой не произошло абсолютно никаких изменений, и отец сперва думал, что совершил ошибку, как-то не так смешал, и бегал к пророку, чтобы он понюхал. Пророк подтверждал, что состав изготовлен верно, но говорить, для чего он нужен, отказывался. Так же и про третий. Однако, свойства третьего мы узнали быстрее, чем второго. Собаки, которых поили третьим составом, выглядели здоровее и сильнее остальных – шерсть блестела, активность зашкаливала, дрессировке поддавались лучше. Ну а первая… – отец почесал затылок, – Тот пёс, что под большой дозой, сдался буквально за неделю. Ночью выбрался из вольера, а утром мы его уже в пруду вылавливали. Кусок шкуры на сетке оставил. Металлическую сетку порвал, понимаешь? Ну, не порвал – вырвал, уж не знаю, как. Бился об нее, не иначе. Второй вёл себя странно. Мы его перестали выпускать, иначе кусался. Ночью как-то шёл мимо вольеров в туалет, а он смотрел на меня. Все смотрели, но в темноте у него одного глаза светились. Жёлтые.

– Жёлтые… – угрюмо заметила Ксения, – Так вот кто был первым.

– Ага, – подтвердил отец, – Днём незаметно было, а вот ночью – да. И рыл постоянно. Доску разрыть пытался. Последний из группы, кличек я уже не вспомню, по-моему мы их по номерам просто называли… Так вот, последний из первой группы был более-менее в адеквате, но тоже рытьем увлекался. И всё как лиса, знаешь? Вниз смотрит, уши навострит, и башкой крутит. Будто слушает что-то. Через месяц после первого, вторая собака начала есть сама себя. Мы ей намордник одели. Обглодала лапу себе до костей!.. Представляешь?

Ксения не нашла, что ответить. Весь рассказ в целом можно было охарактеризовать этим риторическим вопросом. Представлять всё это ей не хотелось, хоть и приходилось.

– Сбежала так же, как и первая. Отец не старался укрепить вольерную сетку. Ему нужно было знать, сколько времени потребуется, чтобы довести собаку до безумия, и он это узнал. После этого случилось перераспределение. Последнюю собаку из первой группы он продолжал кормить, подмешивая в еду несколько капель первого состава. Оставшиеся шесть собак снова были поделены на три группы, по две. Маленьких доз первого состава больше никто не получал, только средние и большие, и при этом каждой собаке выдавался первый состав, и когда, по наблюдениям отца, было пора, они получали другой состав. Первая группа – второй, вторая группа – третий, а третья группа не получала ничего. Не получившая никакой состав группа отказалась принимать пищу без капель. Они умерли от голода. Так он выяснил, что животное, получившее первый состав, не может от него отказаться. Он пробовал давать еду и капли отдельно, когда собаки отказались. Получив состав, они ели обычную еду, но только если сперва им дадут капли. Они даже от воды сразу отказывались. Не знаю, что тогда творилось в голове у отца, но… Ты можешь себе представить, какую власть он обрёл? Понял ли он это тогда?

– Ты можешь подмешать состав кому угодно, а он и не поймёт, но при этом, не сможет без него. Это полный контроль над чужой жизнью, – медленно произнесла Ксения.

В её стройную, упорядоченную систему мировоззрения, где всё всегда было расставлено по полочкам, забрался слон. Неуклюжий, неповоротливый, он каждым своим, пусть даже самым незначительным движением ронял крупицы этого мировоззрения на пол и они лопались, как стеклянные шарики, одна за другой. Теперь Ксения поняла, о чем говорил Дмитрий, предупреждая её о том, что её взгляд на мир начнёт трещать по швам. Она-то думала, что это просто сарказм, просто издёвка, но это оказалось горькой, жестокой правдой.

– Именно, – мрачно подытожил Егор, – Абсолютный контроль.

– А остальные?

– Получавшая третий состав после первого группа очень скоро самоуничтожилась уже известным тебе путём. Осталась последняя, и самое интересное и одновременно ужасное происходило с этими собаками. Схема была следующая: сперва один день первый состав, потом один день второй состав; затем два дня первый, следом два дня второй. И по нарастающей. Очень скоро мы выровнялись по срокам. Опытным путём выяснили, что второй состав вступает в реакцию с первым только единожды. Не нужно его давать повторно. Вреда от этого нет, но и смысла на тот момент в этом не было. Начали делать так: один день первый, потом второй; два дня первый, потом второй; и так шли, пока не показался эффект. Чем дольше собака принимала первый состав, тем более бурной была реакция на второй. Та, что получала самую большую дозу, пыталась сбежать однажды ночью, но не удалось, сетка выдержала. На утро мы застали её в попытках пробиться на волю. Вкололи второй состав. Так предпоследняя испытуемая собака сошла с ума. Видимо, мозги не выдержали и перегорели. Сумасшедшая собака вызывала во мне такую жалость, что я каждый день в подушку ревел перед сном, пока отец не усыпил её. Мозги у неё, как оказалось в процессе вскрытия, сварились. Просто сварились, понимаешь? Побелели, как мясо куриное белеет, когда его в кипяток опускаешь. Она всё ходила, повесив голову. Голова болталась и язык висел. Ходила, не видя преград, и постоянно головой трясла, будто отряхнуться хотела, но никак не получалось. Жутко и жалко было. Позже такая же херня произошла и с последней собакой, а потом и с той, которая продолжала до перераспределения получать первый состав минимальными дозами. Так мы выяснили, что второй состав нейтрализует первый, но только в том случае, если успеть вовремя. При больших дозах чем быстрее, тем лучше. Ну а третий состав оказался целебным.

– Это получается… – Ксения нащупала на поясе небольшой кожаный кармашек на застежке, открыла его и извлекла колбу с белой этикеткой, на которой латинскими буквами было написано "Profundum", – Это он? Третий состав?

Егор Викторович молча кивнул, задумчиво глядя на колбу.

– Эта штука пару раз спасала мне жизнь. Ранение не затянет конечно, но… Ты пользовалась?

– Нет. Ни разу.

– Это хорошо. Оно не лечит, ты знаешь? – Егор взял паузу, чтобы подобрать нужные слова, – Оно… оно не даёт умереть. Оно как будто останавливает процесс умирания твоего организма. Многие думают, особенно молодые, что это исцелит их раны, но нет, оно просто даст шанс добраться домой живым. Однако, если ты потеряешь слишком много крови, к примеру, пока действует состав, ты не умрешь, но как только действие закончится, ты умрёшь. Парадоксальная вещь. Не удавалось зайти с её проверками слишком далеко. Ладно, сейчас не об этом…

– Подожди! – вдруг перебила его Ксения.

– Ммм?

– Первый состав – это ты про него говоришь?

– К этому мы придём уже очень скоро, дай мне только ещё немного времени. Тебе ещё не надоело слушать?

Ксения, кажется, не услышала его вопрос. Глаза её уставились в пустоту, как два стеклянных шарика у куклы. Она, не дождавшись ответа отца, сама задумалась над ним.

– Ксюша!

Ксения вздрогнула.

– Тебе ещё не надоело?

– Н-нет, продолжай. Продолжай.

– А ты слушай. Не витай в облаках. Мне важно, чтобы ты услышала всю историю полностью, и поняла, о чём я говорю и почему я это говорю. Усекла?

– Да. Продолжай, – она кивнула.

– Открытым оставался один вопрос: что видят и слышат собаки? Что заставляет их рваться наружу? Почему они топятся в озере? Почему едят сами себя? Ответ можно было получить только одним способом, но отец долго не мог решиться на испытания на человеке. Порой я просыпался от того, что он стоит в дверях моей комнаты и смотрит на меня. В голову мне начала закрадываться мысль, что он может подмешивать состав в мою еду, и именно поэтому он наблюдает за мной. Ждёт, когда я встану и пойду туда, к воде. С тех пор я начал бояться. Я и без того жил в страхе, но теперь уже начал бояться его самого. Жизнь стала невыносимой из-за постоянных подозрений, паранойи и попыток выяснить, являюсь ли я подопытной собакой, или нет? А если да, будет ли ему так же всё равно, как было всё равно, какая судьба ждет собак? Я же не собака… На подобной почве многие люди сходят с ума, знаешь ли.

Егор закряхтел, снова наполняя стакан. Себе и дочери.

– Но в итоге всё пошло совершенно не так, как я ожидал или мог себе представить. Когда ему надоело гадать, он просто собрался, взял составы прозапас, и отправился в одну из тех палат, которые находились за железной дверью с надписью "карантин". Я готовил еду и носил ему по три раза в день. Отец добавлял состав в еду малыми дозами и вел дневник наблюдений. Всё это время пророк, который находился в самой дальней от него палате, ржал как конь, пока не сорвал голос. Потом он просто хрипел. Я тогда думал, что же его могло так насмешить? Почему этот грязный во всех смыслах человек так смеётся? А теперь мне кажется, нет, я уверен, что он смеялся от счастья. Он знал, что скоро будет свободен. Знал, что передал свою заразу, свою Чёрную Смерть в другие руки, и руки эти оказались очень подходящими. И он знал, что скоро сможет спокойно умереть, прекратив своё мучительное существование. Так и случилось. На какой точно день я уже не помню, но он вот так смеялся, смеялся, и замолчал. Я как раз только пришел к отцу с едой. Вместе с врачом мы решили узнать, что случилось, заглянули в палату и увидели свернувшийся калачиком труп. Грязный и уродливый труп. Это был первый труп человека, который я видел. Прозвучит нелепо, но мысль, что этот человек больше не живёт, вызывала у меня искреннее счастье и облегчение. Недолгое, но… В тот момент это был единственный проблеск в мрачной картине моего существования. Первый эксперимент отца закончился ничем. Он вернулся домой через неделю после начала эксперимента, принял второй состав и чувствовал себя вполне хорошо. Между тем, он стал готовиться ко второй попытке, но уже с увеличенной дозой. Ну и пытался вывести остальные формулы, ведь пророк ему надиктовал их целую кучу. Если я правильно понимаю, тогда он уже добрался до четвертого состава. Это единственный состав, который получил имя сразу. Insomnia. Бессонница. Так отец перестал спать. Наверное, он думал… Хотя, откуда мне знать, о чём он думал? Я не знаю. Я мало чего могу объяснить логикой из того, что с ним происходило. Могу только пересказывать то, что видел своими глазами и чувствовал в тот момент. Понимаешь? Ты веришь мне?

– Да, – чуть помешкав, ответила Ксения, – Наверное… Это всё звучит как кошмар. В кошмары верится с трудом, но иногда они существуют вне зависимости от того, способны мы в них поверить или нет. Им как будто плевать на нашу веру. Есть и всё.

Егор несколько раз медленно кивнул в ответ на слова дочери, ему как будто бы они понравились. Свободное на этот вечер место в голове у Ксении начало заканчиваться, и каждый новый ужасающий элемент отцовского рассказа приходилось впихивать туда с усилием. Вот-вот, и коробочка треснет, расколется и все детальки рассыпятся на пол, разлетаясь кто куда.

– Я и сам не особо-то уверен в том, что мог бы в такое поверить. Но это было. А дальше – только хуже. Чем дольше отец не спал, тем чаще я слышал его разговоры за стеной. Время от времени он уходил на недельку-другую назад, в палату, и с новыми силами повторял эксперимент. Всегда выглядевший опрятно, он стал похож на неряшливого алкоголика. Забывал мыться, менять одежду, даже есть забывал. В один прекрасный день он вернулся с очередного эксперимента. Я открыл дверь и увидел на пороге пророка. Клянусь, я видел пророка, а не отца. Приглядевшись я, конечно, узнал его, но поначалу я подумал, что мертвец из карантина вернулся с того света и не на шутку испугался. Вскоре после этого случилась точка невозврата.

– Невозврата куда? – уточнила Ксения.

– Отсюда. Из области Его власти, Его… Желания. Отец вломился ко мне ночью. У него была истерика. Он мешал слова с отрывистыми вздохами и брызгами слюней, с текущими слезами и надрывным голосом. Он кричал, что это не он. Не он пишет в дневнике, что это не его слова. Кричал, что не знает того, что там написано. Я вжался в угол кровати и…

– И что? – чуть подождав, спросила Ксения.

– Я обмочился. Ты же понимаешь, что об этом никто не должен знать?

– Да, пап. Это же давно было!..

– Не важно!

– Хорошо, хорошо. Даю слово.

– Он этого даже не заметил. Схватил меня за руку и вытащил из кровати. Тащил меня, не слыша моих криков, до самого своего стола, где всучил мне дневник и заставил читать. Я не смог. Это было невозможно. Записи велись на непонятном языке, пусть и русскими буквами. Какие-то рисунки там были, но что было нарисовано – этого мой мозг понять не мог, он отказывался воспринимать такие неправильные формы, они явно были не от мира сего, как мне тогда показалось. Я даже не смог бы ответить на вопрос, как отец мог их нарисовать? И в словах, и в рисунках всё было чужое, все нездешнее. Я так ему и сказал, что не могу. А он: вот именно! – говорит, – И я не могу! Потому что это не мои мысли, говорит, и не я их сюда написал. Рука моя, говорит, но не моей головой это всё выдумано. Упал, отполз к стене и начал рыдать. Я, пользуясь моментом, убежал из дома. Ночевал у одной знакомой бабки. Утром я нашёл его на том же месте.

Ксения подняла ноги на край кресла и обхватила колени руками. Ей стало по-детски жутко. До смешного страшно. Из слов отца значило, что Виктор, её дед, кажется, сошёл с ума. Когда-то давно, но это случилось. Это случилось ещё даже до её рождения, когда ее собственный отец был мальчишкой десяти лет. Но как это возможно, – задавалась вопросами Ксения, – Как это может быть правдой, если сейчас он управляет такой сложной структурой, как Орден, и всё, что к нему прилагается? Ведь он общается с ней как человек в здравом рассудке, а его ум способен дать фору любому молодому гению в Соболево.

– И тем же утром начался заключительный эксперимент. Так что, – отец усмехнулся, – скоро конец моей сказочке. Дослушаешь до конца?

– Конечно, пап, говори. Не думаю, что смогу уйти отсюда, не дослушав. Всё, что ты говоришь, это что-то новое. Что-то, о чем я не подозревала, и если это правда…

– Есть сомнения? – перебил её Егор.

– Нет, сомнений нет, но ты же понимаешь. Нужны доказательства, чтобы окончательно убедиться. Я вижу поступки Виктора, и могу утверждать, что он точно не сумасшедший. Он всякий раз судит разумно, принимает взвешенные решения…

– Это не он принимает их, – снова перебил Егор, – Ты разве не слышала? Только что я говорил, что…

– Да! Я слышала, я слышала. Это не он, это что-то… – Ксения попыталась подобрать нужные слова, – Что-то в его голове, да? Но это бы значило, что Виктор сумасшедший. Шизофреник. Шизофрения имеет свойство прогрессировать, и к сегодняшнему дню он был бы, скорее всего, полностью невменяем.

– Он не шизофреник. Он одержим Ахнаиром, – прошептал старик со всей присущей ему серьезностью.

Ксения уставилась на отца стеклянными глазами, упала на спинку кресла и задумалась.

– Твои слова, они… – наконец произнесла она, – подразумевают существование сверхъестественных сил.

Отец ничего не ответил. Он просто продолжил рассказ.

– Он заперся в подвале нашего дома. Не взял с собой ничего, кроме теплой одежды и спального мешка. Мне было поручено спускать ему еду с уже добавленным составом, и к моменту, когда он поедет, как те собаки, дать ему второй состав. Так же, с едой или водой. Риск сойти с ума больше не пугал его. Кажется, к тому моменту он уже перешёл эту черту. Спать я там больше не оставался. Ночевал у той же бабки. Ты её не видела, она умерла очень скоро после всего этого. Мария Михайловна её звали. Спасибо ей большое. Всё шло спокойно. На 19-ый день приёма состава, отец потерял над собой контроль – перестал говорить, откликаться на своё имя, перестал быть собой. Я позвал врача для того, чтобы обезопасить себя, и просто, чтобы не было так страшно. Мы дали ему второй состав. И знаешь что? Он не подействовал. Отцовский мозг как будто сопротивлялся. Виктор начал головой об стену биться, видимо зудело сильно в мозгах, так что нам пришлось связать его и на всякий случай обвязать голову полотенцами. Он стонал день и ночь, ночь и день. От заката до рассвета. От рассвета до полуночи и так по кругу. Не помню сколько дней. И головой мотал. Так же, как собаки. Каждый раз, когда я пересекал порог дома, я погружался в царство страданий. Он стонал, глухо бился об стену, пытался вывернуться из наручников. Ему хотелось к воде. Но одним пасмурным утром я, наконец, застал его спокойным. Он посмотрел на меня ясными глазами, такими же ясными, как в то утро, когда мы пошли в больницу, где нам впервые показали пророка, и когда он еще не был одержим всем этим. Такой у него был взгляд. И он сказал мне тогда, что кто-то ему всё объяснил. Мне поплохело. Я спрашиваю, что объяснил? А он мне отвечает, что есть у него только два выхода из сложившейся ситуации. Первый – выпить первый состав и услышать Его, но уже на совершенно ином уровне. Второй – не выпить, говорит, и сегодня ночью Он разорвёт, мол, мой разум и я умру. А потом добавляет: если мы хотим жить, нам нельзя уезжать, Егор. Нельзя. И вырубился. Доктор ему что только не колол – разбудить мы его не смогли. И когда уже он ушел, посоветовав мне просто дождаться, когда отец проснется, я, будучи напуганным ребенком, дал ему первый состав. Лишь бы он не умирал! Я был уверен, что он найдёт выход, тешил себя этим. Отец очнулся сразу. И после этого я прежним его никогда уже не видел, – тут отец не сдержал слез и едва не зарыдал в голос, – Я не знал тогда, что вот так всё обернётся!

Ксения бросилась утешать отца.

– Этот состав, его дают на причастии? – тихо спросила Ксения.

– Да. Разбавленный, но это он. Микро дозами быстро никто топиться не бежит. Ну, за исключением некоторых излишне восприимчивых личностей. Что с ними дальше происходит, ты сама знаешь.

Ксения кивнула.

– Примерно раз-два в месяц Симеон проводит "праздничные" службы, на которых действие первого состава сбивают вторым.

– И тех, кто не способен был прийти самостоятельно, навещают церковники, проводя им причастие на дому, – кивнув, подвела итог Ксения.

– Да.

Ксения локтями уперлась в колени и обхватила руками голову.

– Ты теперь понимаешь, почему я всегда пытался тебя отговорить от вступления в Орден?

– Это эксперимент? – спросила Ксения, игнорируя вопрос отца, – Он до сих пор пытается что-то выяснить? Что?

– Нет, это не эксперимент. Он давно уже всё понял. Ему больше не нужны подопытные.

– Тогда для чего всё это?

– Всё это? Всё это… – Егор засмеялся, – Ахнаир – не выдумка. Да, его, скорее всего, не так зовут, а может быть у него вообще нет имени. Имена – это людское. Оно существует, и вряд ли Оно озабочено нашим благом. Виктор контролирует всю деревню, медленно вскармливая Его, – отец перешёл на шепот, – Очень скоро наступит момент, когда поворачивать назад будет уже поздно. Возможно, он уже наступил. Этот мальчишка здесь не просто так оказался, – Егор указал на Андрея, – То, что ты видела, это не ил. Похоже на ил, но это не то, чем кажется. Я не могу объяснить это словами, это одна из вещей, которые можно понять только тогда, когда хотя бы раз их увидел. Когда ощутил. Понимаешь? – он вкрадчиво, будто сумасшедший, хрипел каждое слово, – Кое-кто подозревает, а я с ним согласен, что ждать развязки этой долгой партии, длящейся вот уже полсотни лет, осталось совсем недолго. И это совсем чуть-чуть уже на расстоянии вытянутой руки. Может, пару месяцев. Может, месяц. А может и меньше.

Ксения замотала головой, отказываясь верить в безумные россказни отца.

– Какая развязка? Какой Ахнаир? Папа! Да это же просто идиотизм какой-то! – раскрасневшись, прокричала Ксения, – Ты с ума сошёл?! Ты сейчас мне утверждаешь, что у нас вся деревня одержима демонами какими-то, или что?! И хочешь, чтобы я в это поверила?!

– Ты можешь относиться к тому, что я тебе рассказал, – спокойнее ответил Егор, – как тебе хочется. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Я своё дело сделал. Умереть тебе я не позволю. И ему – тоже, – он указал на Андрея, – Этот человек оказался здесь не просто так. Большего я сказать тебе не могу, иначе Виктор обо всём узнает.

– Что, думаешь сдам тебя?..

– Тебе не нужно ничего говорить, он и так всё узнает. Возможно, он уже знает, – Егор поднялся с кресла и встал у тёмного окна, сложив руки на груди, – Сейчас ты должна выбрать сторону, Ксения.

Ксения, разинув рот, слушала отца. Она не могла поверить в то, что он ей говорит.

– У тебя есть два варианта: первый – остаться с Виктором и помогать ему, и второй – остаться со мной, снять этот мундир, как я снял его когда-то, и ждать решающий момент, чтобы противостоять ему.

– Я не хочу, нет, я не могу между вами выбирать. Я понимаю, что вы рассорились в пух и прах уже очень давно, пап, – взмолилась Ксения, – Но заставлять меня выбирать между вами двумя – это не по-человечески, так нельзя!

– Ты выбираешь не между нами, доченька, ты выбираешь между жизнью и смертью.

– Чьей?

– Своей, моей, всей деревни, – отец махнул рукой, будто окидывая всех жестом, – Всех людей.

– Господи, какая же каша у тебя в голове, пап, – она потерла лоб ладонью, затем смахнула слёзы и посмотрела на Андрея, – Из того, что ты рассказал, я не услышала ничего, что подтверждало бы твои слова. Ничего, пап. Только подтверждение тому, что дед спаивает химией целую деревню и держит её тем самым под контролем. Плюсом к деревне идёт несколько мест за её пределами.

– Несколько?! – Егор хохотнул, – Их было несколько лет сорок назад, а сейчас их, должно быть, десятки! Если не сотни. Это дерьмо, оно же расползается как эпидемия. Не веришь… Значит, тебе нужно увидеть всё своими глазами. Я понял. Ну, необходимость выбора у тебя никто не отменял. Я и жизнь, либо Виктор и смерть. Ахнаир и смерть, я подозреваю, если не одно и то же, то, как минимум, близкие родственники. Вот, держи, – он достал из стоящего неподалёку комода два пузырька: один был обозначен единицей, другой двойкой, – Ты знаешь, что делать. Я буду ждать снаружи.

– Это нужно делать именно сейчас?! – возмутилась Ксения, глядя красными от слёз глазами на отца.

– Да, – он не посмотрел на неё, ведь знал, что увидев детские слёзы, не может уже оставаться твёрдым.

Его вышел. Ксения осталась наедине с Андреем. Голова её трещала, грохотала шестеренками в попытках перемолоть всё то, что рассказал отец. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться и подвести итог: её дед получил рецепт химии, действие которой похоже на сильнодействующий наркотик, опоил этим наркотиком кучу людей и за счёт этого укрепился в деревне в качестве головы.

– Ну и что? – подумала Ксения, – Здесь есть жизнь, и жизнь эта теплится в Соболево только благодаря всему этому. Какая смерть? Он дал им идею, дал веру, дал возможность жить там, где у них есть будущее. Другие деревни, вон, – продолжала убеждать себя Ксения, – вымирают, пустеют, а наша процветает. За это его и обожают, за это он и наделен властью, а через него и я. Нет, он точно не может быть злым. Да даже если так. Какая разница? Главное же, что он делает ради людей! И уж точно не может служить смерти или какому-нибудь там Ахнаиру. Тем более в рассказе отца об этом только в самом конце. Подумаешь, деду в подвале привиделось там что-то, а папа, который был тогда совсем ребенком, испугался и пошёл на поводу у крепко подсевшего на тот момент деда, его отца. Маленький же был, впечатлительный. Сейчас времени столько прошло, что мозги что угодно дорисуют. Я же читала, такое бывает!.. Причем читала в одной из отцовских же книг. Ничего, кроме семейной драмы с наркотиками, здесь нет, – твердо решила она, – А значит, и выбирать мне не обязательно. Выдумал тоже, – она усмехнулась, – развязочки какие-то, концы света. Ой!..

Ксении полегчало. За ширмой хрупкого, но удобного вывода, выпирали черные щупальца жестокой правды. Им помогало лезть наружу желание довериться отцу и некоторые события из ее жизни, подтверждающие, что отец никогда не ошибался, что отец не может врать. По-крайней мере ей. Но она разогнала эти сомнения, сделав вид, что всё хорошо. Чтобы отвлечься, она встала, и решила поговорить с третьим человеком в комнате.

– А ты у нас, – тихо произнесла она, – видимо, Избранный? Ну-ну, – она ущипнула его за большой палец ноги, – Вэйк ап, Нео.

Нео не очнулся. Ксения пошла за дверь, сунув свой пузырёк обратно, в кармашек под мундиром. Отцовские остались стоять не тронутые.

За дверью Ксению ждал отец. Они встретились глазами. Она с минуту смотрела в покрасневшие от слёз отцовские глаза, решая, что ей сказать.

– Знаешь, пап. Я выбираю третий вариант. Этот выбор не будет актом преданности тебе или деду. Это будет актом преданности самой себе.

Егор Викторович поднял брови, раскрыл глаза и приоткрыл рот, пытаясь найти подходящие слова, но не успел – Ксения уже спустилась вниз и ушла.

– Не поняла, – тяжело произнёс Егор, глядя на пустую лестницу, – Ничего не поняла…

День второй. Виноградарь и его гроздь.

На утро небо не изменилось.

– Пять? Или шесть? – считала Ксения дни, пытаясь вспомнить, как давно серая пелена окутала деревню и лес.

Семёрка, найденная ее отрядом в лесу, упала вчера с неба и врезалась сперва в землю, а потом и в её сознание. Семёрка принесла с собой ворох вопросов и не меньше проблем. За один день Ксения получила такой головняк, которого не было у неё за всю службу.

– Андрей, – она нахмурилась, произнося это имя, – Андрей… Андрей, Андрей, Андрей… – повторяла она, делая шаг за шагом, надеясь понять хоть что-нибудь из того, что происходит.

Она представила, как лесник, спасший вчера её ногу, тащит из залитой кровью и кишками машины Копылова Сергея… Владимировича? Ивановича? Какого года – шестьдесят пятого? Она уже не могла вспомнить, настолько ей было всё равно на этого человека. Всё, что она знала о нём теперь это то, что он растворится в едином, став частью леса. Лесник вытащил Андрея, распотрошил его вещи и утащил к отцу. Зачем?.. Почему он не вспорол ему брюхо или не расколол ему череп, как он это обычно делает со всеми, кого встречает в лесу? И почему именно сейчас, что именно сейчас должно произойти такого, что отец потребовал сделать такой выбор? И как этот Андрей с этим связан? Мысли в голове гудели как рой пчёл.

Туннель не кончался. Казалось, что с каждым разом он растягивается и растягивается, не желая останавливаться. Шаги отдавались в ушах сухим щелкающим эхо. Тишину нарушали только пищащие в темноте мыши.

– А ведь вчера вечером я видела луну, – вспомнила Ксения, глядя на свет в конце туннеля, – Думала, что хоть сегодня будет ясно. Но ясности нет. Ни в уме, ни на небе. Спасибо, папа, – она нахмурилась и остановилась за несколько шагов до того, как выйти на улицу, – умеешь ты озадачить.

Под солнечным светом, серым, из-за облаков, сквозь которые силился пробиться, она увидела уазик-буханку, окутанную клубами сизого дыма. В ноздри ударил едкий запах угарных газов. Ксения закрыла рукавом нос, пытаясь разглядеть очертания в клубах дыма.

– Дима?.. – на её лице появилось выражение отчаяния, – Еще и курит стоит, в такой-то вони. Сумасшедший!..

Стало тошно и грустно. Грустно до отчаяния. Не из-за того, что она увидела брата, а просто так, безо всяких причин. Ей вдруг захотелось развернуться и уйти. Назад, по коридору, через катакомбы к храму, а уже из храма вернуться к отцу, в Нору. Поверить ему, встать на его сторону и смириться с той ролью, которую он ей предлагает. Снова стать девочкой – маленькой, беззащитной, окруженной заботой. Никаких вылазок, никаких убийств, никаких Андреев и разорванных пополам людей. Висящий на ветках Копылов появлялся перед ее глазами всякий раз когда она закрывала глаза. А когда открывала, улыбалась своей выдержке, ведь она не подала и виду, что ей плохо или страшно из-за того, что она увидела там, в лесу. К мерзким запахам она привыкла с детства.

Она оглянулась. Там, сзади, только темнота. Ничего нет. Как и прошлого, о котором она вспоминает. Поворачиваясь обратно, к свету, она тяжело вздохнула, отпуская мысли о возвращении. Здесь она – служитель Ордена, в руках которой сосредоточена власть, пусть и небольшая. Власть, уважение, любовь окружающих – эти три столпа её жизни, эти три главных ее ценности, – всё это рухнет, если она встанет на сторону отца. Отца и этого…

– Андрея… Папа, папа. Вселил-таки сомнения. Ничего. Когда-нибудь успокоишься и сам всё поймёшь. Поймёшь, что выдумки твои – это только твои выдумки. Нет никакого Ахнаира, нет никакого приближающегося конца света. Это всё только у тебя в голове. А я пока до Старшей дослужусь, и тогда всё станет ещё лучше. Гораздо лучше, – она шагнула на свет, отбросив всякие сомнения и мысли о возвращении.

Уговорила себя.

Но фундамент ее мировоззрения дал ещё одну трещину. Трещину сомнений.

Первый же шаг наружу утонул в глинистой грязи, а уже через несколько таких же идти стало заметно тяжелее. На ботинки налипла грязь и от этого они потяжелели вдвойне.

Справа, среди свалочной грязи, она увидела измазанного в грязи мужчину, которого не смогла узнать. Здесь вываливали и складировали добро, добытое снаружи. Мужичок, увидев Ксению, приложил руку к груди и чуть поклонился. Ксения ответила ему улыбкой и пожеланием хорошего дня. Вот оно, – подумала Ксения, – то, от чего я не могу отказаться.

Слева находился местный автопарк, состоящий в основном из уазиков, жигулей, пары нив и четырёх буханок. Всё то, что можно починить на ходу или здесь. Главное – без помощи извне. Этим и были заняты люди в мастерской, примыкающей к автопарку. Втроем они окружили семёрку, упавшую с неба вчерашней ночью.

Снова она.

Один залез снизу, другой нырнул под капот, а третий ковырял что-то под приборной панелью.

Перед глазами появилась комната, окно, а у окна кровать. На кровати Андрей.

Всё это сопровождалось отборным матом и взаимным подтруниванием. Так работают мужчины в своем мужском коллективе, постоянно прощупывая друг друга, постоянно выясняя друг у друга, кто здесь "главный". Вздохнув, Ксения продолжила свой тяжелый путь к буханке.

– Андрей… Кто ж ты такой-то?! – проворчала Ксения под нос, перемешивая глину сапогами.

Двигатель резал утреннюю тишину так грубо и безразлично, как режет глотки Дима, когда этого требует долг. А вот и он сам – стоит в дыму с сигаретой в зубах. Смотрит на неё. Ксения понимает, что он что-то собирается ей сказать, но ещё не может как следует разглядеть его лица, чтобы угадать по его выражению, что именно. Ей не хватает дойти всего семи-восьми шагов, как вдруг Дима выплевывает сигарету, падает на колени, ладони смыкает в замок у живота и роняет голову подбородком на грудь.

Ксения оглядывается.

– Виктор?.. – она пробегает глазами по окружающему пространству против часовой стрелки, пытаясь найти Владыку, – Или кто-то из Старших?

Мужик, который греб лопатой мусор на свалке, падает там же, на месте, прямо в этот самый мусор коленями. Так же как Дмитрий. Ребята из мастерской на той стороне автопарка в той же позе, все смотрят на тоннель. Ксения обернулась к проходу, из которого вышла, и там, в темноте, разглядела силуэт мужчины в монашеской рясе. Он поднял руку и подозвал её к себе ровно в тот момент, когда она уже сама была готова так же, как все, упасть в глину.

Двигатель буханки заглох. Все, кто был в машине – ее отряд и водитель – тоже выскочили наружу и попадали в грязь. Повисла гробовая тишина, и Ксения снова ощутила себя посреди тоннеля. Тишину нарушали ветер, птицы и хлюпанье ее сапогов в грязи.

– Магистр, – Ксения покорно склонила голову, наконец добравшись до начала туннеля.

– Подними голову, я хочу видеть твои глаза, – сказал Виктор.

Ксения послушалась.

– Он просыпается, твой Андрей.

Ксения дрогнула. Откуда ему известно?! Как он узнал?..

– А ты бунтуешь. И против меня, и против отца. Напрасно.

Резкие, тяжелые слова. Как железо тяжелые. Особенно из уст того, кто держит в руках всю власть этого места.

– Ты рискуешь остаться совсем одна. Однажды мы говорили с тобой о том, что такое выбор, и о невозможности его наличия здесь, где нашими нечистыми телами располагает Ахнаир. Ты помнишь этот разговор?

Ксения кивнула. Она помнит. Тогда дед объяснил ей, что выбора нет ни у кого. Всё предрешено и всё стремится к единому концу – к Пришествию. Точнее, к Опустошению, которое для прихожан и гражданских называется Пришествием. Чтобы крепче спали. Утверждая свою точку зрения, Виктор даже заявил Ксении в тот день, что выбора нет ни у его сына, Егора, ни даже у него самого. Этот разговор она большей частью пропустила мимо ушей, не желая вникать в сказанное, не желая верить. Тогда фундамент был крепче всяких сомнений. Всякий разговор с Виктором был пыткой, которую Ксения была готова терпеть только потому, что Виктор одаривает ее всеобщим почтением и какой-никакой властью. Делится с ней. Отцовские разговоры, при этом, терпеть ей было незачем. Никакой выгоды она в них не видела. В отцовской правде она видела для себя одни только минусы.

– Да, Магистр. Но как еще я могу разобраться, кто из вас говорит правду? – пролепетала она в ответ, боясь, что кто-нибудь ещё услышит её в этой тишине.

– Вот как, – сказал Виктор, а Ксения одними ушами услышала его улыбку, – А ты, стало быть, не веришь мне, и моему опыту предпочитаешь не доверять? Я это запомню, моя дорогая внученька. Молодая душа бунтует. Тебе это ни к чему, ты на другой стороне всякого бунта. На другой стороне от всякого… Н-да. Давай-ка… – он помедлил немного, прикидывая, – сегодня вечером. Ты уделишь своему старику час-другой внимания? Прямо перед ночным бдением. Хорошо?

– Конечно, я буду. Обязательно буду.

– И ещё, Ксения Егоровна…

– Да?

– Будь осторожна с тем кудрявым молодым человеком, – старик указал костлявым пальцем в сторону буханки, – Очень осторожна.

– Почему? Что с ним? – она обернулась туда, где стоял автомобиль, где среди прочих находился Плокин.

Когда он отвернулась, Виктор уже исчез, сказав всё, что хотел. Она прищурилась, вглядываясь в темноту туннеля, но разглядеть там его силуэт ей не удалось. Он просто испарился, оставив в душе Ксении неприятный осадок. Она сунула руки в карманы, а подбородок в воротник пальто.

– Откуда он знает про Андрея? Откуда он знает про бунт? Он знает, что я не хочу выбирать никакую сторону. Он знает!.. – поняла Ксения, ошарашенно глядя в тёмную пустоту.

– Ну… не замечала за ним изменений? Странностей? Может, говорит по-другому, или еще что? То, что непривычно за ним наблюдать. Например, что он заранее знает, что ты ему скажешь. Или знает то, что ты только что подумала. Бывало такое? – всплыл в её голове вчерашний вопрос отца.

– А он, выходит, знал, что Виктору уже обо всём известно, – она поежилась, оценивая ставки в игре, в которую её затянул отец.

Ставки оказались слишком высоки. Димка точно не мог её подставить. Кто-то другой следил за ними? Никитка?..

Ксения развернулась и пошла назад, к машине. Мужчина в загоне продолжил разгребать мусор, а мастера снова взялись за работу. Дмитрий, навалившись плечом на машину, ждал, когда она повторит свой поход через размокшую от ночного дождя грязь. В третий раз.

– Доброе утро, – с улыбкой произнёс он, когда Ксения была уже в двух шагах от него, – Магистр указал на меня. У тебя есть для меня послание?

– Доброе, Дима. Нет, – она обернулась к туннелю, до сих пор удивляясь, как Виктор мог исчезнуть вот так, почти у неё на глазах, – Как дела, все на месте? – она обняла сводного брата.

– Да. Плокин и Терешенко. Оба. Так и всё же, что он сказал, указывая на меня?

– Не на тебя, на Плокина. Сказал… – она нахмурилась.

– Ммм?

– Сказал, чтобы я была осторожна с ним, – она шепнула ему это почти что на ухо, – Как думаешь, что он имел ввиду?

Дмитрий задумчиво посмотрел на Ксению, затягиваясь сигаретным дымом с примесью газа. Остальной экипаж снова забрался в машину, двигатель завелся и снова стало шумно. Ксения посмотрела на брата вкрадчиво, пытаясь выведать его мысли, но у неё ничего не вышло. Ей показалось, что он и сам ещё до конца не понимает, что имел в виду магистр, хоть у него и есть догадки, которые он, наверняка, сейчас и обмозговывает.

– Планировали же втроем ехать, – она заглянула в салон через окошко.

– Не переживай, мы их на окраине высадим. Есть лист закупок от завхоза, вот я их и взял, чтобы нам время не тратить.

– Хорошо. Возиться с младшим на задании я не хочу.

Дмитрий улыбнулся.

– Никто не хочет, – он докурил и отправил сигарету в свободный полёт, – Поехали?

– Угу.

Дмитрий постучал в стекло задней двери, а сам направился туда, откуда вылез – на переднее пассажирское. Заднюю дверь для Ксении любезно открыл Плокин, протягивая ей руку. Соболева, поблагодарив, забралась внутрь, и, согнав младшего Терешенко с места, которое находилось как раз за спиной Дмитрия, уселась и дала команду выдвигаться. Водитель с хрустом воткнул первую передачу и машина, качнувшись, тронулась с места, разминая колёсами размокший грунт.

Вместо нескольких рядов сидений, стоящих в типичной буханке параллельно передним, внутри салона было что-то вроде плацкартного вагона. От перегородки, разделяющей пространство передних сидений и задних, поднимался стол на ножке, который, при необходимости, можно было опустить. На нём играли в карты, коротая время в длительных "командировках". Сиденья расположились вдоль стен кузова, а чуть выше висели натуральные вагонные полки для сна. Это тоже для длительных поездок. Не хватало только проводника с чаем. Иногда его роль выполнял Дмитрий. Он и сейчас, вынимая термос из рюкзака, спросил:

– Ксения Егоровна, чаю не желаете?

– Давай. Только когда на ровную дорогу выедем, а то шатает сильно.

– Прошу прощения! – отозвался водитель, – Дорога раскисла!

– Ничего.

Вылазки Ксения возглавляла не часто, но ей этого хватало с лихвой. Иногда это были лёгкие поручения: вроде забрать кого-нибудь подготовленного из внешнего мира, обычно из тех, кто отличился ревностным служением в рядах внешних общин; иногда что-нибудь посложнее, вроде похищения необходимого Ордену человека; а иногда и вовсе приходилось проливать кровь. Ксении вспомнился Николай – один из Старших – угрюмый и молчаливый человек, улыбающийся только на подобных заданиях. Улыбающийся только тогда, когда приходится кого-нибудь убить. Сначала он отнекивается, будто ему это не нравится, но потом, когда его кто-нибудь подозрительно быстро уговаривает, он устраивает настоящий Ад. Соболева всего лишь раз была с ним на вылазке, но этот единственный раз запомнила на всю жизнь. Тогда заигралась в ересь община где-то под Курском, в маленькой деревушке. Их глава провозгласил себя Владыкой и начал жутко неудобную Виктору компанию по переманиванию на свою сторону всех внешних общин. Пришлось прекратить это.

Прогоняя плохие воспоминания, Ксения осмотрела свой отряд. Все, кроме Терешенко, сегодня были одеты в милицейскую форму внешнего мира. Поверх мундиров – куртки дорожных рабочих, чтобы не привлекать лишнего внимания по пути. За пределами деревни в орденской форме появляться было строго запрещено. Обычно служители выезжали наружу в форме милиции. В ней легко пройти везде, где нужно. Главное не наткнуться на настоящую милицию.

Дима снова протянул ей чай, налитый в одноразовый стакан. В этот раз она не стала отказываться. Машину перестало качать. Ксения обхватила стаканчик ладонями, греясь. Как только машина вышла на ровную дорогу, стало заметно прохладнее.

– Мы там, где надо? – спросила она у водителя, – Холодно тут.

– Так точно, Ксения Егоровна, сегодня без сюрпризов, – отчитался он, открывая форточку, – Потерпите самую малость, сейчас воздух запущу, а то окна запотеют.

То же самое сделал и Дмитрий. Оба закурили. По салону загулял свежий ветер с примесью табачного дыма. Ксения накинула на голову плотный капюшон куртки, ругаясь про себя на ребят, заставивших её мерзнуть. В голове мелькнул Николай, вворачивающий в человеческое брюхо охотничий нож. Ксению передернуло. Она снова побежала взглядом по ребятам и встретилась глазами с Плокиным. Он смотрел на неё, но в то же время сквозь неё. И взгляд его, какой-то другой взгляд, не такой, как обычно, заставил что-то внутри неё съёжиться.

– Точный адрес-то какой там? – спросил водитель, и Ксения отвлеклась.

– Город Пермь, улица Архитектора Свизя… Свиза… Свиязева, дом 32. Твою мать! Ну и фамилия, – выругался Дмитрий.

Ксения усмехнулась, покачав головой.

– Хорошо. Ехать ещё где-то час, – отчитался водитель, включая магнитолу.

– Не забудь в строительный ребят забросить.

Водитель только молча кивнул в ответ. Своим грубым пальцем он тыкал в магнитолу, пытаясь добиться от неё хоть какой-нибудь музыки, но радио только шипело в ответ. Когда ему наконец удалось поймать волну одной из местных радиостанций, он довольно крякнул и, разинув рот улыбкой до ушей, вцепился в баранку. Все затихли. Старший Терешенко решил немного подремать. Младший отставать не стал. Дмитрий курил, потягивая горячий чай. Водитель так же, только вместо чая у него в руке дергался руль. И только Плокин, уставившись в одну точку, сидел сам не свой. Ресницы дрожат, брови подпрыгивают, но всё еле заметно. Только Ксении видно.

– Он как будто во сне, – подумала Ксения, – но с открытыми глазами, на яву. Что там, в его голове?..

– Будь осторожна с тем кудрявым молодым человеком, – сказал ей дед, стоя в темном углублении туннеля перед тем как растворился в воздухе.

– Гриша, – тихо позвала она.

Плокин не отозвался.

– Гриш! – шикнула она чуть громче.

Кудрявый вздрогнул, будто стряхивая с себя наваждение.

– Ты как? Нормально?

Григорий озадачился. Он не ожидал услышать этот вопрос от Ксении. Не ожидал этого и Дмитрий, медленно повернув ухо в сторону говорящих.

– Д-да, всё нормально. А что? – растерянно ответил Гриша.

Она намеренно задала этот вопрос. Вопрос, используемый Наблюдателями, как визитная их карточка. Если они задали тебе этот вопрос, то жди беды. Но вопрос задал не Дима. Его задала Ксения.

– Какой-то ты сегодня не разговорчивый. Всё никак водителя из головы выбросить не можешь?

Плокин кивнул, глядя на Ксению полными отчаяния глазами.

– Ничего, – утешающим тоном сказала она, – Сегодня развеемся. Работа хорошо голову прочищает. Чаю хочешь? Дим, налей ещё!

Гриша неловко изобразил благодарную улыбку, кивнул и принял стаканчик. Так же как Ксения обхватил его руками, потом с минуту поддерживал разговор, пару раз даже попытался отшутиться, но скоро замолк, уставившись в пустоту. Мышцы на его лице снова заиграли.

Заиграли, как играют у людей, которым снятся сны. Вернулись чувства, отброшенные в тоннеле, чувства о том, что неплохо было бы вернуться. Она погрузилась в воспоминания семилетней давности. Это было осенью 2005-го года…

– Послушай, – говорил ей отец, и разговор этот она вспоминала ещё много раз после, – эта деревня не всегда была такой. Когда-то давно она даже имела своё собственное место на карте. Это теперь её на карте не найти. Теперь она то там, то здесь… Там, где в данный момент Он пожелает. Там, куда Его воля тянется скрюченным, острым пальцем. Одним из этих пальцев станешь и ты!.. Я знаю, ты не веришь моим словам, ты думаешь, что это просто сказки, но послушай меня, ведь я – твой отец, и твои будущие страдания будут на моей совести, если я не уговорю тебя сейчас. Ты не обязана делать этого. Ты же понимаешь, что ты можешь отказаться?

– Ой, пап, – прорычала Ксения, – Не начинай. Ладно? Ну хоть сегодня!

– Когда, если не сейчас? И ведь уже в который раз… Ты что, думаешь, я просто так тебя пытаюсь отговорить? Я был там, я сам служил ему, и еле выбрался оттуда. Еле… Откажись от этой затеи, я тебя умоляю! Останься здесь, со мной. Будем вместе держать Нору!.. А потом, может, и выбраться получится.

– Хочешь, чтобы я каждый день, до конца своей жизни, убирала блевотину за твоими алкашами? Ну спасибо! – она сверкнула глазами, – Нет уж! Хватит. Я тебя совсем не понимаю. Любой другой, – она прыснула ладонью в сторону окна, за которым виднелись деревенские дома, – был бы счастлив, если бы его дочь или сына пригласили служить в Орден. А ты чего?

Егор Викторович тяжело, надрывисто вздохнул, наблюдая за тем, как его дочь собирает вещи. Сожаление о том, что она девочка, а не мальчик, заняло его голову. Он знал, что можно сделать с пацаном в такой ситуации – можно просто заставить его подчиняться силой, авторитетом или просто задавить логикой, но вот женщины, с их абстрактным мышлением и эмоциональным восприятием его логике не поддаются, да и леща всыпать дочери он никогда себе не позволит. И вот она бегает по комнате, собирает свои вещи, а он не знает, как её остановить.

– У меня там будущее! – поменяв злость на ласку, начала Ксения.

– Какое там может быть будущее, Ксюш? Ты вообще знаешь, чем там люди занимаются? – он на несколько мгновений замолчал, сдерживая злобу, – Пойми. Пойми пожалуйста! Это не театр какой-нибудь, где можно играть свою роль хорошо и за это все будут тебя любить.

Ксения на миг остановилась, растерянно посмотрев на отца. Егор знал, что его дочь действительно верит в то, что всё происходящее в деревне – просто представление. Затянувшаяся шутка одного умелого артиста, благодаря которой он взял под контроль всю деревню и отказался останавливаться на этом. Осознав наивную веру дочери, он расстроился ещё больше, спрятав лицо в ладони. Дочь взбесилась еще больше. Останавливаться она не собиралась. От отчаяния старик упал в кресло, спрятав лицо в ладонях. Ему нужно было продумать его последний удар, понять, как он может остановить ее прямо сейчас.

– В деревне все уважают тех, кто носит их форму, – неумело надавила на авторитет отца девушка, – которую когда-то, между прочим, носил и ты, – она ткнула в него пальцем, но Егор этого не видел, – Тебя до сих пор за неё и уважают, хоть ты и изгой.

Егор показал лицо из-за ладоней, подняв брови. Ксения встретилась с ним взглядом и поняла, что сказала лишнего. Она повертела головой, в очередной раз отмахиваясь. Она всегда так делала, когда что-то шло вразрез с ее представлениями.

– Меня уважают не за мундир, доченька. Как вообще кого-то можно уважать за то, что он носит? Ты головой-то думаешь хоть иногда? Меня уважают за то, что я из себя представляю. За то, чем занимаюсь, а не за то, что я когда-то носил мундир Наблюдателя, – всё это вырвалось у него на повышенных тонах, и Ксения, не успев дослушать и половины, закатила глаза и отвернулась, застегивая чемодан.

– Ну давай, наори ещё на меня перед переездом, самое время! – прошипела Ксения, нажимая на спрятанную глубоко в подсознании отца кнопку с надписью "чувство вины".

Отец вздохнул, сложил руки на груди и пробубнил в ответ:

– Виноватить будешь своих молокососов безмозглых, на меня такое не действует. Я ору потому, что порой мне кажется, что и ты от них не так далеко ушла. И возраст тебе мешает меня послушать. Была б ты парнем, я б тебе уже задницу надрал!.. – он показал дочери кулак.

– А что слушать? Давай послушаю, – вызывающе сказала Ксения, уселась на кресло и, подражая отцу, сложила руки на груди.

– Послушай, послушай. Тебе же дед не говорил, чем тебе придется там заниматься? А если и говорил, то не правду. Или ты согласилась, что за его идеи ты готова убивать? О-о-о, – прорычал он, заметив реакцию дочери – её глаза округлились – и продолжил, – что, разве нет? За своих мальчишек в форме ты готова убивать? Людей свинцом шпиговать-дырявить готова? За тряпку эту, которую ты формой называешь?!

Егору показалось, что он ударил по нужной струне, когда глаза Ксении от удивления раскрылись шире обычного. Тогда он, уцепившись за эту ниточку, начал тянуть её изо всех сил.

– Что такое? Не говорил? Так я тебе скажу. Я поэтому свой мундир и снял, что надоело с руками по локоть в крови ходить. Меня не слушаешь – у Димки спроси, скольких людей он кончил уже за свою короткую службу!

– Тебя за бунт звания лишили, – вставила она, – знаю я эту историю. Пошёл против деда, власти наверное захотелось, – едко ввинтила она, зная, что отцу станет жутко неприятно услышать это.

– Бунт начался с того, что я отказался снова топить людей заживо!.. Я всё время пытаюсь тебе объяснить, но ты не слушаешь меня, как будто я тут сказки сочиняю. Это не игра, понимаешь?! Не фикция, не… Как ты там говоришь?

– Мистификация, – пробубнила под нос Ксения.

– Не мистификация! Всё устроено так, что когда ты спустишься вниз, назад дороги уже не будет! – Егор раскраснелся и стал срываться на крик в полный голос, – Ты можешь не верить сейчас и отрицать то, что на самом деле здесь делается, но когда ты спустишься, Ксюш, ты всё осознаешь! Только будет уже поздно!.. Понимаешь? Поздно! Всё!

Ксения как будто в лице переменилась. На миг Егору показалось, что у него получилось. У него наконец получилось её переубедить! Но потом, в одно мгновение, она не смогла сдержать улыбку и высунула кончик языка сквозь губы. Егор махнул рукой, рыча что-то на русском матерном и отвернулся, уставившись на рамку с фотографиями из прошлых лет. Там, на одной из них, он как всегда разглядел свою жену, стоящую с ним в обнимку. На руках у него Ксюшка, ещё совсем маленькая, только-только полгода исполнилось. Ещё не ходит, не говорит, и не принимает глупых решений. Сейчас ей почти восемнадцать. Пойди, объясни ей что-нибудь. Всё без толку.

– Была бы ты здесь, с нами, – подумал Егор, – Ты бы всё объяснила. Да и не пришлось бы. Глядя на тебя, она поняла бы всё сама. Нас бы уже и не было здесь.

Егор вдруг почувствовал, как руки дочери обвивают его туловище. Ксения прижалась к его спине всем телом, тяжело вздохнула и стала ждать, пока отец оттает.

– Вон, посмотри на нее, – мысленно сказал он фотографии жены, – манипуляция на манипуляции. Как так выходит, что использует она их так часто, но не может сообразить, что сама же является жертвой другого манипулятора?..

Егор повернулся, взял дочь за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Спасибо, пап, что обо мне заботишься. Но я хочу вырасти. Я хочу увидеть что-то кроме Лисьей Норы, Соболево и леса вокруг. Дед дал слово, что служба будет простой, и продвижение по службе будет быстрым. Мне точно никого не придётся убивать. Точно.

– Ложь, – сказал Егор Викторович, поцеловав дочь в макушку, и ушёл, – чистая ложь. Настанет день, когда ты придёшь ко мне, а у тебя внутри, – он ткнул ей пальцем в рёбра, за которыми пряталось сердце, – вместо всей твоей теплоты, всей твоей жизни, будет одна только пустота. Вот увидишь!

Холодная комната в стиле монашеской кельи стала новым домом для Ксении. Она находилась глубоко под местной церковью, среди бесконечной сети катакомб, выстроенных здесь за десятилетия существования Ордена. Ксения находилась так глубоко, что ей теперь казалось, что она где-то за пределами деревни, возможно под озером на южной окраине или даже под лесом, окружающим деревню со всех сторон. В углу, в нише с воздуховодом, тихо потрескивали дрова – это был единственный способ обогреть комнату.

– Наверное поэтому от них постоянно несёт кострами, – пробормотала Ксения, нюхая свою одежду, – Ничего, немного потерпеть можно. Дед сказал, что через недельку-другую к ней в келью заведут общее отопление от котельной. Такую привилегию, по рассказам отца, имеют немногие. Можно ведь, да? – она посмотрела в зеркало, стоящее на столе и сама же себе ответила, – Да.

Мысли о запахе костров напомнили ей о том, как в детстве детишки шарахались от солдат Ордена и особенно от наблюдателей, воображая, будто они сжигают людей заживо на кострах. Такие в Соболево у детишек игры. В этих играх Ксения часто была водой, ведь ее отец был наблюдателем, и пусть он не жил под землёй, но проводил там много времени. Благодаря этому от него пахло костром не меньше.

Ей было непривычно и тесно в "ящике" под землей. Здесь не было окон, и из-за этого она чувствовала себя неуютно и даже жутко, и поэтому не могла понять, из-за чего по её телу то и дело бегают мурашки – из-за страха или из-за холода. Скорее всего из-за того и другого в совокупности. Было и ещё кое-что…

Она уже закончила развешивать вещи в шкафчик, когда взгляд её скользнул вниз, на стол, затем правее, за подсвечник и к самому краю. Туда, где лежало ее собственное оружие. Ксения медленно подошла к столу. Холодный и пугающий, черный пистолет был обернут в кобуру из коричневой кожи.

– Зачем мне оружие? – вспомнила она вопрос, который задала оружейнику. В ее памяти голос зазвучал растерянно.

– Зачем? Обычно его используют в трёх случаях, Ксения Егоровна. Первый – это когда тебе кого-то надо напугать, или просто заставить делать то, что тебе нужно. Некоторые люди, вроде твоего отца или брата, в таких случаях могут обойтись без пистолета, – он тогда ещё хохотнул как-то странно, кровожадно, что ли, видимо, припомнив какой-то случай, – Второй – когда нужно разрядить обстановку. Если все вокруг на взводе, спорят, а может быть уже и морды друг другу месят, берёшь пистолет, направляешь ствол в небо и жмёшь курок разок-другой. Обычно все остывают мгновенно. Ну и третий. Это когда тебе придётся в кого-нибудь выстрелить, если первые два метода не сработают. Мой тебе совет, а я знаю, о чём говорю, Ксения Егоровна: если понимаешь, что стрелять нужно наповал, не сомневайся, бей наповал; но если видишь, что можно обойтись ранением, бей по ногам. Не бери на себя лишнее. Поняла? – и он вручил ей свеженький ТТ, спрятанный в кожаную кобуру тёмно-коричневого цвета.

– Но дед… Магистр заверил меня, что мне не придётся ни в кого стрелять, – возразила она.

На эти слова оружейник только посмеялся, сопя переломанным носом. Сейчас, когда пистолет лежал перед ней, прямо на её столе, она не ощущала чувства защищенности. Тревога – вот что владело ей сейчас. Всё-таки, с оружием лучше, чем без него. Ей, быть может, и не придётся ни в кого стрелять. Но что если кто-то решит выстрелить в неё? Ксения помотала головой, отгоняя дурные мысли, и вскоре вернулась к своим делам.

Покончив с ними, она собиралась пройтись по коридорам подземелья. Показываться на людях в черт знает каком виде он не хотела, поэтому села за стол и взялась за расческу. Стрелки часов приближались к одиннадцати, а в полночь она должна была быть готова: дед пообещал отправить за ней человека. Глядя на себя в зеркало, она расчесывала золотистые волосы и с радостью думала о том, что ей больше не придется вытирать полы в Норе, убирать недоеденную еду, мыть посуду дни напролёт и оттирать рвоту с пола. Особенно она была рада последнему. И пусть обычно отец заставлял убирать рвотные массы тех, из кого они вышли, всё же иногда этот кто-то был просто не в состоянии это сделать.

– Пускай наймет себе кого-нибудь другого, я больше рвоту вытирать не буду, – она кивнула своему отражению, – Вот сто процентов ведь мальчишку найдёт какого-нибудь. После меня ему вряд ли захочется иметь дело с девчонкой. Хотя, у нас половина деревни дурочек. Захочет – найдёт.

В тусклом огне свечи ее отражение, на которое она всё это время пристально смотрела, начало расплываться и меняться. Ксении уже казалось, будто оно и правда ей отвечает. Она зажмурила глаза и открыла их снова, но на смену размытому отражению пришли цветные пятна. К моменту, когда она наконец проморгалась, тишина, которую она старательно разбавляла разговорами с самой собой, разрослась до невообразимых масштабов. Зазвенело в ушах. Ксения снова почувствовала себя неуютно.

– Главное, чтоб не я, – наконец продолжила она, – Пусть хоть… – она оборвала свой монолог на полуслове и прислушалась.

Она и не была до конца уверена, но ей показалось, будто бы до ее ушей донесся шорох. Такой странный и как будто нарушенный был этот шорох. Словно сотню раз отразившись эхом от стен катакомб, он из последних усилий тянулся до ее слуха. Она повернулась к двери, прищурилась и замерла: свет, до того сочившийся из-под двери в келью, потух. Нарастающая снова тишина начала пугать. Ксения даже дышать перестала, чтобы как следует прислушаться. Шорох, разбитый на осколки эхом, повторился вновь, а потом снова, и снова, и снова, и с каждым разом чуточку громче, чем раньше. По коже побежали мурашки. Теперь-то Ксения точно убедилась, что ей не слышится. Вслушиваясь в темноту, она заметила не только пугающие шорохи, но и то, что звук шагов, принадлежащий патрульным, пропал. Они ходили туда-сюда день и ночь и успели порядком ей надоесть, но теперь просто исчезли, будто по волшебству. А ещё… Келья Ксении была утоплена в стену длинного коридора, и выйдя наружу, она могла пойти налево или направо, а теперь ей казалось, пусть она и понимала, что ощущение могло быть обманчивым, что шаркающие шаги доносятся до нее с противоположной стороны и очень издалека. Шаги сбитые, неровные, неправильные.

Сквозь щель под дверью начал проглядывать белый свет, совсем не похожий на тот, что был в коридоре. Ни у кого из патрульных она не видела электрических фонарей, способных источать такой яркий, белый свет.

Кто же это?

В голове заметались панические мысли, перебивая друг друга, но одна была самой громкой и звучала голосом оружейника: если понимаешь, что стрелять нужно наповал – не сомневайся, бей наповал.

Через секунду свет стал настолько ярким, что сама собой пришла уверенность в том, что его источник вплотную приблизился к двери. Догадку подтвердил глухой удар в дверь.

– Если это часовой, он бы постучал и назвался. Это не они. Это точно не они, – она дрожащими руками, не сводя глаз с двери, начала искать рукой кобуру, лежащую на столе.

Снова удар. И ещё один. И каждый сильнее предыдущего.

– Да что ж такое то, – уже вслух прорычала она, наконец ухватив кобуру – осталось только открыть ее и достать пистолет.

С ужасом для себя Ксения поняла, что не умеет пользоваться оружием.

Удар!.. И дверь распахнулась. Старый засов, держащий её закрытой, не выдержал и вылетел вместе с гвоздями. В келью ввалилось нечто, похожее на человека. Оно было покрыто облаком белого дыма. Ксения так быстро, как только могла, выдернула пистолет, судорожно перезарядила его так, как перезаряжал его отец, собираясь на смену, и направила на человекоподобное существо.

– Стоять! – еле слышно выдавила она из груди, сжавшейся от страха, и тут же нажала на курок, но ничего не произошло.

Нечто, ворвавшееся к ней, упёрлось руками в пол, переваливаясь со спины на бок, а затем и на живот. Оно медленно поднялось на ноги и выпрямилось в полный рост. Ксения, вжавшись в стену, казалась сама себе крошечной и беззащитной, глядя на него. Но у неё было оружие! Она нащупала предохранитель и щелкнула им. Пока она делала это, нечто смотрело на неё краснющими, опухшими глазами, и уже было готово кинуться на неё, но за миг до этого рывка, за миг до конца, раздался выстрел. От оглушительного хлопка у неё едва не остановилось сердце. Отдача была настолько неожиданной, что руки Ксении не удержали оружие. Пистолет упал на пол, глухо стукнувшись об выстланный деревом пол. Существо упало сразу после того, как упал пистолет. Оно сжалось и застонало.

– Попала! – пронеслось у неё в голове.

Наконец выйдя из оцепенения, встала на ноги и подбежала к двери, чтобы позвать на помощь, но увиденное ввело её в ступор: там, в дверном проеме, сразу напротив, раньше была стена с лампой. Теперь же она видела длинный коридор из белого камня, заполненный плотной белой пылью. Тоннель уходил далеко вперед, и ей казалось, что тьма, поселившаяся в нём, живая. Живая и голодная. Она буквально почувствовала, как что-то тянется к ней и манит, манит к себе, хочет окутать, хочет поглотить. Волосы на её руках встали дыбом, и, позабыв о том, что существо, напавшее на неё, всё ещё рядом, Ксения с силой захлопнула дверь, подперев её спиной. Ноги у неё тряслись от ужаса, стоять на них она больше не могла, поэтому сползла на пол, слушая, как подстреленное нечто корчится из последних сил, с каждым разом всё слабея и слабея, пока, наконец, не затихло совсем.

Снова воцарилась звенящая тишина. Вместо звона, в ушах застучал пульс. Облако, окружающее существо, ворвавшееся к ней в келью, постепенно улеглось. Она осторожно приблизилась к нему и толкнула его ногой. Тело перевернулось и Ксения с ужасом поняла, что это был простой человек. То облако, из-за которого она не могла разглядеть его как следует, оказалось обычной пылью. Ксения вытерла лицо, и только теперь поняла, что у нее текут слезы. Она присела на корточки рядом с человеком, пытаясь найти красное пятно на его одежде. От вида простреленного живота её тут же стошнило.

– Спасибо, пап, что обо мне заботишься. Но я хочу расти. Я хочу увидеть что-то кроме Лисьей Норы, Соболево и леса вокруг. Дед дал слово, что служба будет простой, и продвижение по службе будет быстрым. Мне точно никого не придётся убивать. Точно, – пронеслось у неё в голове, а потом и её собственные мысли, еще совсем недавние, – я больше рвоту убирать не буду!..

И вот она, ещё час назад уверенная в том, что ничего этого не случится, сидит рядом с подстреленным её собственными руками человеком, не имея возможности позвать кого-либо на помощь. Пытаясь не вляпаться в лужу собственной рвоты, утерев слёзы и рот, Ксения сомкнула два пальца и положила их на шею человека, надеясь нащупать его пульс.

***

В глухой темноте раздался щелчок. Загорелся экран смартфона, ткнув иглой яркого света в глаза. Андрей проморгался, прищурился, и сквозь слипшиеся ресницы увидел время: 03:15.

– Рано ещё, – пробормотал Андрей, хотя, ему казалось, что он это произнёс только в мыслях.

Обнимая подушку, он чувствовал, как разливается счастье по его телу. Счастье и спокойствие. Запах любимой подушки, тепло мягкого одеяла… Всё это значит, что он дома. Он никуда не поехал. Всего, что ему приснилось, не было. А что приснилось? Андрей открыл глаза и попытался вспомнить свои сны, но в голове было больше ощущений и эмоций, чем четких образов. Музыка орала, машину трясло. Потом он проснулся. Почему? Ярко было. И громко. И дух перехватило. Так перехватило, будто на качелях качаешься и ребёнок бежит наперерез, и ты вот-вот его ударишь ногами по голове. Вспомнил ещё, что выдернул наушники из ушей и они, кажется, порвались, и начал будить водителя. И всё было так по-настоящему! Но водитель как будто бы не мог проснуться. Что было потом? Потом… Андрей начал вспоминать, пробираясь через провалы в памяти так же, как если бы пробивался из-подо льда, покрывавшего озерную воду, в которой он оказался каким-то неведомым ему образом. Вспомнилось, что машина скреблась боком о дорожный ограничитель, и скорость была высокая, а водитель в это время лежал лицом на руле, придавив гудок. Уснул? Не похоже, что уснул. Андрей подумал про сердечный приступ. Столько курить, всё время сидеть в машине – мало ли какие проблемы у него могли быть со здоровьем? Да и это не важно уже! Всё это просто сон, пусть и очень красочный, продуманный разумом до мельчайших деталей. Сон, который уже кончился. Но что там было дальше?..

От воспоминаний Андрея отвлек монотонный шум. Он нарастал, заполняя собой комнату. Звук этот напоминал гул провода под высоким напряжением. Начала болеть голова и захотелось пить. Он поднялся и сел, пытаясь уловить, откуда идёт этот въедливый гул.

– Под это не уснёшь, – подумал Андрей, раздражённо щурясь.

Лицо слушалось плохо, мышцы еле двигались. Между тем ему вспомнилось, как дорожный ограничитель вдруг закончился, и семёрка (да, точно! семёрка!) вылетела с трассы, отправившись в свободный полёт. Прямо в кювет. Всё в машине приподнялось, включая самого Андрея, сердце которого сжалось до размеров грецкого ореха. Когда бампер машины вот-вот должен был столкнуться с землей, ничего не произошло. Что-то пошло не так, как обычно, и полет продолжился. Уцелевшая фара перестала дотягиваться светом до чего-либо, её свет просто утонул в темноте. В первую секунду всё сущее внутри Андрея протестовало против случившегося, и ему казалось, и казалось смешным, будто что-то внутри головы требует, чтобы удар всё-таки произошёл! Миг, другой – к тому времени Андрей в машине уже приподнялся над креслом довольно высоко, оказавшись в подобии невесомости, – и в свете фары нарисовались вершины деревьев. Головные системы, протестовавшие против отсутствия удара, казалось, просто вышли из строя от увиденного. Страх, подпитанный неадекватностью происходящего, стал настолько силён, что к моменту, когда автомобиль достиг верхушек деревьев, Андрей уже был без сознания. Потом скрежет, хлестающие кузов ветки, удар. Удар и гудок, уплывающие в глубину сознания.

Андрей спрятал лицо в ладонях, оперевшись локтями на колени.

– Приснится же. Надо будет утром всем рассказать.

Всё ещё хотелось пить, поэтому Андрей встал и пошёл на кухню. По пути шум усилился, и он решил проверить розетку, которая примыкала к соседской, через стену. Приложил к ней ухо: она. Гудит, как сумасшедшая.

– Может, у соседей что-то включено?.. – подумал он и приметил, что когда он оторвал ухо от розетки, усилившийся гул никуда не делся. Обдумать происходящее он решил уже после того, как утолит жажду.

В коридоре он заметил, что у отца горит свет. Дверь, ведущая в его комнату, была наполовину стеклянной, но стекло было мутным. Андрей тихо подошел к двери, пригляделся и увидел, что внутри комнаты туда-сюда бродит тучный, размытый, черный силуэт. Вглядываясь, Андрей попытался понять, отец это или нет.

– Ну а кто ещё? – и чем сильнее он вглядывался, тем сильнее замедлялось пятно, пока, наконец, совсем не замерло.

Андрей нутром почуял, что пятно смотрит на него, и что пора бы ему идти дальше. Спрашивать о том, почему отец не спит в пятнадцать минут четвертого ночи, он будет утром.

На кухне тоже горит свет. Между отцовской комнатой и кухней ещё одна комната – гостиная. Зал. Андрей заглянул в темноту, но ничего не разглядел. Шататься там, пока мать спит, ему тоже не хотелось.

Путь на кухню занял больше времени, чем обычно. Андрей заметил, что метров пять, как минимум, были лишние. Или ему показалось? Он обернулся, чтобы убедиться, что ошибается – всё так. Показалось.

На кухне его ждал сюрприз – не спящая мать. Стоит у окна, локти сложила, и ждёт, пока чайник закипит.

– Мам, ты чего не спишь? – хотел спросить Андрей, но вопрос свой проглотил от испуга.

На кухне сидит кто-то ещё. Спиной к Андрею. Матери в спину смотрит. Не шевелится, но дышит тяжело. На нём надета изорванная футболка, точь-в-точь как та, которая сейчас на спинке кресла у него в комнате висит. Его футболка! А кожа под ней, там где лохмотья свисают, вся в ссадинах, порезах, синяках и крови. Буро-фиолетовая. Волосы у гостя взъерошенные, слипшиеся и тоже все в крови измазаны.

– Вы кто? – спрашивает Андрей, глядя то на гостя, то на мать, и сам не знает, почему к незваному гостю на "вы" обращается.

Гость вздрогнул, услышав вопрос, и неторопливо стал поворачиваться, упираясь руками то в стену, то в край стола, то в спинку стула. Было видно, что каждое движение, каждое сокращение мышц ему дается с великим трудом и отзывается в теле ужасной болью – так сильно его тело изранено, что ни одного живого места не осталось. Лицо у гостя как один сплошной синяк: глаза вздулись и слились с щеками, скулы сине-фиолетовые, на лбу уродливый, идущий слева-направо порез. Андрей невольно оскалился, глядя на этого человека. Ему хотелось увидеть его не заплывшим, целым. Узнать это лицо. Он посмотрел на мать, но та даже не повернулась. Она ведь точно слышала, что Андрей задал свой вопрос. Вопрос этот адресован был не только покалеченному незнакомцу, но и ей тоже. С кем она тут говорит на кухне, почему он так покалечен? Почему посреди ночи? Андрей начал перебирать в голове лица знакомых, но никто не подходил под это распухшее существо. И вдруг, где-то внутри, в самом сердце, ёкнуло. Он замотал головой, отгоняя мысль, но она потоком прорвавшейся плотины захлестнула разум. В голове начало гудеть ещё сильнее. Кровь прилила к голове и пульсацией своей начала бить по барабанной перепонке так, как били басы в семёрке, улетевшей в темноту куда-то вниз, сквозь землю.

Гость сидел, позволяя Андрею как следует рассмотреть себя, и когда Андрей схватился за голову, пытаясь отрицать увиденное, он всё же ответил, размыкая слипшиеся губы:

– Ты.

Слово это было наполнено такой мукой, с таким нечеловеческим усилием было произнесено, будто из последних сил. От этого слова всё вокруг, весь окружающий Андрея мир начал плыть и вздрагивать в такт пульсации, бьющей по голове. Андрей упал на стул прямо напротив гостя. Заплывшее кровью лицо его выражало осуждение и одновременно жалость. Это волнами от него исходило, и Андрей это чувствовал. Он уже не вспоминал сон, который ему так хотелось рассказать родным. Ему теперь казалось, что то, что происходит прямо сейчас, и есть сон. Страшный, безумный сон, от которого только под одеялом можно спрятаться, как в детстве.

– Что ты здесь делаешь? – на выдохе, справляясь с надвигающимся обмороком, спросил Андрей.

– Умираю, – равнодушно ответил гость.

В виски хлынула острая боль – раскаленную спицу туда вогнали. Андрей что было сил зажмурил глаза, стараясь отогнать наваждение, но когда они открылись, гость никуда не делся. Он продолжал шевелить губами, но Андрей уже ничего не слышал – так шумела голова. Чувство панического, животного ужаса охватило его целиком. Ему хотелось сейчас одного – исчезнуть, не быть здесь, просто раствориться в воздухе и снова очнуться в своей кровати, под мягким одеялом и на мягкой подушке, увидеть 03:15, выключить телефон и снова заснуть!.. Только бы не видеть всего этого, только бы сбежать отсюда!.. Андрей еле нашел в себе силы оглянуться назад, но увидел, что вместо двери, которая должна вести в коридор, тут почему-то оказалась дверь отцовской комнаты. Горящий свет заслонила собой черная фигура, и Андрей заметил, что ручка на двери начала медленно вращаться – Оно открывает дверь. Он отвернулся.

– Решено! – подумал он, глядя на мать, – оттолкну её и в окно! Точно!

Андрей уперся руками в стол, тщетно силясь подняться. Гость сделал то же самое, продолжая шевелить губами и ртом, да так усердно, будто сказанное им должно было точно что-то изменить. Тело не поддалось. Андрей не смог подняться и в отчаянии взвыл, но его вой превратился в мерзкое бульканье. Он посмотрел на себя самого и с ужасом понял, что растекается вязкой смолой по стулу. Вот уже его бока свисают, тянутся вниз, к полу. Он не удержал равновесие и потёк на бок, чувствуя, что сейчас всем своим телом прольётся на пол. Отвернулся, схватился за голову, и!..

Упал, ощутив твердый удар тела об пол.

– Приснилось, приснилось, приснилось, приснилось, просто приснилось, приснилось, – повторял он мысленно, пытаясь отдышаться.

Снова сон. Лёжа на прохладном деревянном полу, Андрей ощутил облегчение. Он почувствовал, как по мокрому лбу бежит капелька пота, пробегает висок и прячется в ушной раковине. Каждый глубокий вдох отдавался болью, но с болью, пришедшей к нему во сне, это не шло ни в какое сравнение. От сна остался только гул в голове.

Нет больше гостя с его изуродованным лицом. Нет чёрной тени в отцовской спальне. Нет страха.

Нет, есть.

Вот он! Андрей снова отчетливо ощутил его. Страх вернулся вместе с очередным воспоминанием: перед тем, как обморочная пелена полностью закрыла его глаза, его бросило лбом на панель автомобиля, а это значит, что всё то, что в кошмарном наваждении ему казалось приснившимся, сейчас, наяву, оказалось правдой.

***

Плокин, в полудреме смотревший в пол, не мог справиться со своими мыслями. Они лезли к нему со всех сторон. Они обволакивали и тянули в вонючее болото, доверху забитое кишками Копылова, на которые он вдоволь насмотрелся вчера. Отряд оставил его там, прямо посреди поляны, лежать на траве. Плокин ещё постоял рядом, глазея на разорванный труп. Сейчас он вспоминал это и не мог дать себе отчёта в том, что заставило его стоять и смотреть. Теперь он с трудом вспоминал это, с тревогой и беспокойством. Куда приятнее ему было представлять, что перед ним лежит не две половины одного человека, а Ксения Егоровна. Он поднял глаза, глянув на неё. Внутри что-то задрожало и дрему как рукой сняло. Мечта была манящей и такой же липкой как те страшные мысли, от которых он не мог избавиться, но манили они и липли совсем по-другому. Они тянули не в болото, а в заботливые руки страстного желания. Однако, зло проникло и сюда: вот перед ним лежит не труп, а Ксения, но такая же грязная, источающая аромат смерти. Сам же он вороном присел на ее лицо и, прицелившись как следует, ударяет своим мощным клювом прямо в ее глазное яблоко. Машина прыгает на кочке, мысль путается и вот он уже своими собственными зубами кусает раздвоенное тело с того края, где порванная кожа свисает лоскутами, смешиваясь с удержавшимися на своих местах органами. Он кусает ещё и ещё, а труп стонет от удовольствия, стонет и сам Плокин, но когда он открывает рот, из него вырывается пронзительный крик вороны.

– Приехали!

Голос водителя заставил Плокина прийти в себя.

Машина остановилась во дворе, состоящем из панельных девятиэтажек. Они, как и везде в России, стояли на большом расстоянии друг от друга, образуя квадрат. Внутри – детская площадка и железные гаражи. Двор как двор, ничего примечательного.

Ксения задремала очень скоро после того короткого разговора с Плокиным, и приоткрыла один глаз, когда высаживали Терешенко. Всё остальное время она спала, стукаясь головой об железный корпус уазика, просыпалась, чтобы удержать голову в удобном положении, и снова просыпалась от удара.

Соболева вылезла потягиваясь и зевая. Ей снилась какая-то ерунда. Она пыталась припомнить содержание своего сна, но не могла – слишком расплывчатым оно было, слишком сыпучим. Как пыль, развеянная ветром. Помнилось только одно: собачьи глаза, отливающие желтоватым светом в темноте, но принадлежали они, кажется, человеку, а не животному. Спасибо отцу.

Последним из машины вышел Дима, если не считать водителя. Тот всегда остаётся в машине на всякий случай. В милицейской форме её сводный брат всегда оказывал на окружающих не самое приятное впечатление: огромный, буквально олицетворяющий силу человек, одетый в форму, олицетворяющую власть. Сила и власть – опасная смесь. Шедший мимо какой-то мужик, тянущий за собой на поводке собачку, вдруг ускорил шаг и поторопился убраться из его поля зрения.

Обходя коричневую лужу, отряд прошёл вдоль ржавых гаражей. Ксения смотрела на них и лицо её выражало отвращение. Запахи города с его обоссаными гаражами были настоящим испытанием для носа, привыкшего к аромату леса и сожженных в печи дров. В деревне попахивало и навозом, но тот не имел такого резкого запаха.

Она шла за Наблюдателем нога в ногу и старалась не отвлекаться, чтобы не наступить на скользкую грязь. Упасть в лужу ей не хотелось. Однако, её глаз уцепился за какое-то едва заметное движение. Что-то как будто мелькнуло в одной из замочных скважин гаражей. Издалека казалось, будто это… глаз? Что-то похожее на глаз со зрачком – белесое и бегающее по кругу туда-сюда. Бегает и свет отражает. Ксения прищурилась, пытаясь разглядеть. Перед глазами снова встал человек из сна.

– Ксюш, ты идёшь? – поинтересовался Дмитрий у застывшей сестры.

Остальные уже обошли препятствие и были готовы двинуться к подъезду, но изображающая статую Ксения их остановила.

– Да щас, подожди, – невнятно ответила она, решаясь подойти поближе.

Шаг, ещё шаг – что-то шевелится там, мельтешит в скважине. Дети забрались? Ксения посмотрела на дверь – висячего замка нет. Точно дети. Она снова остановилась. Стоит ли? Точно стоит. Она подошла почти в упор, наклонилась над скважиной и уставилась в нее, ожидая увидеть там испуганный детский глаз. Вместо него она увидела рой копошащихся ос.

– Ха, – почти шепотом сказала Ксения, – Наверное гнездо в замочной скважине. Когда-нибудь хозяин провернёт ключ и вместе с ним вас, мои дорогие осы.

– Ну что там? – не отставал Дима.

– Да… – она махнула рукой, – Показалось. Осы.

– Осы? – пробубнил Плокин.

– Осы.

Вскоре все трое начали подъём по ступеням лестничных пролетов. Лифт оказался сломан.

– Ну и воняет же здесь, – пожаловался сквозь рукав Плокин, начиная очередной пролет, – Стены исписаны. Кошмар какой-то. Как они живут в этом?..

Ему никто не ответил. На восьмом этаже их встретила бабушка, выглядывающая из-за двери с натянутой цепочкой. Покинутая бабка с сумасшедшими глазами. Белесыми, как те, что померещились Ксении в замочной скважине гаража. На этот раз ей представилось, что вместо глазных яблок копошатся осы. Получилось жуткое зрелище.

– А вы, – прохрипела она, привлекая внимание, – А вы в какую квартиру?

Ксения переглянулась с Дмитрием, пожала плечами и ответила бабке, у которой в глазницах копошились насекомые:

– В двадцать седьмую. А что, есть жалобы? Как к Вам могу обращаться?

На плече у неё висел портфель на кожаном ремне. Она открыла его и достала планшет с формой протокола и ручку.

– Алевтина Георгиевна я. Да вот, как раз на двадцать седьмую и хотела пожаловаться. Уж Вы их там уймите, ради Бога!.. – старуха взмолилась, выползая из своего темного логова, – Вторую неделю на головах стоят. Как младший с армии вернулся, так и нет покоя. Пьють! День и ночь пьють, ругаются, музыку громко слушают, постоянно падает там что-то у них! А я, между прочим, уснуть не могу. А я уже старая, мне покой нужен.

Ксения снова посмотрела на Дмитрия, потом на Плокина. Все трое уже осознали, с кем им придется сейчас столкнуться. С пьяными, невменяемыми людьми, разговаривать с которыми будет очень тяжело. Ксению утешало одно – Дмитрий любого может угомонить, если понадобится.

– А как же Николай? Средний сын. Я с ним знакома. Мне он показался человеком приличным, спокойным. Разве не так?

– Ой, Вы знаете, – старуха стала кивать своей головой без остановки, как болванчик, – Коленька и правда золотой мальчик.

– Мальчик? Ему уже… – но она не успела вспомнить, сколько точно было лет Николаю Щербинину.

– Ой, Вы знаете, – снова начала бабуля, – для меня все дети, я же старая уже.

– А он там сейчас?

– Был там, кажется.

– Спасибо Вам, Алевтина Георгиевна. Будьте здоровы!

Бабуля закивала, сложив руки так, будто молиться собралась. Когда поднялись на лестничный пролёт между восьмым и девятым, Ксения всех остановила.

– Так, – начала она шепотом, – Гриша, ты стоишь здесь.

– Ксения Егоровна, позвольте с Вами! Мало ли что! – начал сопротивляться кудрявый.

– Нет, – отрезала Ксения, – На случай "мало ли чего" у меня есть Дмитрий. А ты – стой здесь и сними пистолет с предохранителя. И старайся в поле зрения глазка у бабки не стоять, сюда ближе прижмись, – она уже почти что двинулась наверх, к двери, но решила ещё добавить, – глушитель при себе?

Плокин кивнул.

– Прикрути на всякий. Не хотелось бы переполох на весь подъезд устраивать. Если что пойдет не так, сразу бери на прицел. При нападении стреляй по ногам.

– Так точно, – согласился Плокин, – Мент при стволе с глушителем, конечно, зрелище то ещё.

Когда Ксения и Дмитрий подошли к двери, оттуда послышался неразборчивый, смазанный мат. Такой мат она слышала много раз, когда гости отцовской Норы перебирали. Обитатели жилья тоже, видимо, были пьяны вусмерть. По-крайней мере один из них точно. Но… где один, там и трое, а может и больше. Ксения открыла кобуру и так, на всякий случай, сняла оружие с предохранителя. Затем нажала на звонок. Через секунду раздалось:

– Чо, ключи забыл что ли?!

Потом послышались неуверенные, но быстрые шаги, гулкий удар в дверь (это хозяин на неё навалился, чтобы в глазок посмотреть) и вопрос:

– Вам кого?

Ксения развернула ксиву и сунула её в глазок.

– Николай Степанович Щербинин здесь проживает?

– Допустим, – с недоверием в голосе ответил человек.

– Откройте дверь, нам нужно с ним поговорить.

– А его дома нету, он в магазин пошёл.

– Ну вот и отлично, как раз подождём, – сказал Дмитрий.

– А это кто там такой умный?

Дмитрий шагнул в область видимости дверного глазка и оказался за спиной у Ксении. Весь в глазок он не влез.

– Открывай, – скомандовал Дима, разминая плечи, – Если не хочешь новую коробку варить для двери.

Замок щелкнул, дверь открылась, и Ксению с Дмитрием обдал стойкий запах мочи, спирта и перегара.

Внутри квартира оказалась похожей на десятки других квартир, в которых сжигают свои жизни алкоголики. Это даже немного разочаровало Ксению. А Николай, если верить его матери, Антонине, даже если и бывает здесь, то точно только изредка. Живёт он, скорее всего, в другом месте. Антонина описала его как человека сознательного и умного. Много читает, много умеет, осознанно относится к окружающему его миру. Такие в деревне на вес золота.

Вот только… для чего? Для процветания Ордена или более скорого наступления апокалипсиса?

Хозяин открыл утопленный в стену шкафчик в поисках тапочек, но их там не оказалось, поэтому он почесал облысевшую макушку и предложил:

– А проходите так, в обуви. Можете сразу на кухню, в комнату пока не надо, там Стёпка ещё не отошёл. Младший мой. Красавчик, из армии вернулся недавно. Садитесь, – он пригласил Ксению присесть за стол.

Дмитрий остался в коридоре, прямо напротив дверей, из которых, судя по всему, они и слышали неразборчивый мат, когда стояли на лестничной клетке.

Ксения села, оказавшись рядом со вскрытыми рыбными консервами, засохшим сыром, колбасой сомнительного вида и качества, черствым хлебом, грязными тарелками и пустой банки из-под рассола. Запах от всего этого исходил в прямом смысле сногсшибательный, а хозяину хоть бы хны. Матёрый, видать. Ксения отодвинула часть беспорядка, положила на стол свой небольшой портфель карманами на себя, открыла его и приготовила бумажный конвертик, который лежал в специальном кармашке, отдельно от других. Размером конвертик был со спичечный коробок.

– Ну и зачем вам Колька понадобился? – просипел Степан, выискивая на столе потерянную пустую рюмку.

– Мы пришли поговорить с ним на счёт его матери, Антонины.

– Ха! А со мной поговорить не хотите на счёт моей жены?

– Насколько я знаю, – парировала Ксения, – она уже Вам не жена, Степан Олегович.

– Ну и чо теперь? – взъерошился мужчина, – Мне теперь не надо знать, где она ошивается?

Он налил себе водки и предложил Ксении.

– При исполнении, – отказалась Ксения.

– Как скажете. Ну так, что? Порадуете меня? Накрыли секту эту? Когда Тоньку домой-то ждать? А то она совсем перестала на телефон отвечать.

– Какую секту? – удивилась Ксения.

Степан Олегович закурил и пододвинул к себе кружку с фотографией жены. На кружке было написано: "От коллег на юбилей". Пепельница давно через край, поэтому хозяин решил стряхивать пепел туда. Такой выбор довольно ясно иллюстрировал отношение Степана к своей жене.

– Ну как? Она ж в секту попала. Не первый раз, кстати. А всё знаете почему?

Ксения помотала головой.

– Потому что дура она, вот почему, – наклонившись вперед, сквозь зубы процедил Степан, обдав Ксению перегаром, – Сколько не лупил её, никак дурь не смог из неё эту выгнать. Всё книжки свои читает, правила у неё, то нельзя, это не так, хоть вообще не живи.

– Вы её били? – с интересом уточнила Ксения.

Степан осёкся. Понял, что взболтнул лишнего.

– Да нет, это так, семейное. Без кулаков. Я – не, – он развёл руками, – Женщин не бью, чесслово, – Степан затянулся и скинул пепел в подарочную кружку жены.

Ксения ничего не ответила. Повисла тишина. Степан, не выдержав напряженного молчания, подскочил:

– О! Вот же! У меня ж письмо есть. Хорошо, что мусор не выкидывал, она мне его недели две назад прислала, – он достал конверт из мусорного ведра, открыл его и извлек бумагу, – Вы не смотрите, товарищ капитан, что оно из мусора. Конверт грязный, ну… а письмо-то внутри было! Чистенькое! Читайте на здоровье, – и снова сел за стол.

– Будьте так добры, Степан Олегович, достаньте письмо из конверта, – с натянутой улыбкой попросила Ксения.

– Пожалуйста. Чего эт вы, мусора боитесь?..

Мужчина ловко развернул конверт и положил письмо перед Ксенией, глядя на капитана прищуром. Ему его игра слов казалась остроумной, а вот человек, стоящий в коридоре, начал закипать.

Ксения взяла письмо в руки, развернула его, выровняла о край стола и начала читать то, что было выведено идеальными буквами на тетрадном листе в линейку:

Степан! Я знаю, ты подобных разговоров терпеть не можешь, но послушай, что я скажу. Прочитай до конца, ладно? Это чудесное место. Ты даже себе представить не можешь, насколько здесь хорошо. Деревня большая, постоянно новые дома строятся. Работать есть где – тут и цех мебельный есть, и мастерская, где машины чинят, и фермы, и хозяйство. Ты так давно не работаешь, Стёпочка, работа бы тебе пошла на пользу! Труд облагораживает человека, ты сам говорил это мне в молодости. Помнишь? Вспомни. Природа здесь замечательная. Иногда пасмурно бывает, но это ерунда! Когда солнце светит, здесь сухо и тепло. Есть и пруд, и река в лесу – можно рыбачить. Всё как ты любишь, Степан. Всё как ты любишь. И мужчины с золотыми руками здесь ценятся. Помнишь, ты говорил мне, что в городе никому не нужен? Здесь ты будешь нужен, Стёпа. Послушай Коленьку, он тебе больше расскажет, мы с ним постоянную переписку ведем. Он собирается ко мне. Приезжай и ты, и Степку тоже забирай. Что он будет делать там, после армии? Пить? Здесь ему тоже будет чем заняться. Заживем как в раю, Стёпа. А как приедешь, я тебя свожу в нашу церковь. Там несет службу отец Симеон, он монах. Я когда первый раз на службу его попала, я обомлела. Я такое счастье обрела, слушая его, причащаясь из его рук. Это же настоящее блаженство. Перед его святостью даже апостол Пётр меркнет! Как он проповеди читает, Стёпа, ох, ты бы слышал… Я не могу этого словами передать. Благая весть его устами… В общем, Степан. Приезжай. Здесь ты наконец обретёшь себя и Бога.

Твоя Тонечка.

Ксения сложила письмо и отдала Степану.

– Личные религиозные дела граждан нас не касаются, – заключила Ксения, – А на счёт работы она права. Антонина не вступала ни в какую секту. Отец Симеон – местный священнослужитель, который в нашей церкви службу ведёт. Я там сама бываю, по праздникам в основном. А Антонина работает на режимном предприятии. Многое сказать не может, оттого, наверное, и загадочность.

Степан Олегович докурил сигарету, затушил в кружку и снова налил себе. Ничего не говоря, он поднял рюмку, будто бы чокаясь с Ксенией, но только он хотел опрокинуть стопочку, как из комнаты раздался вопль:

– Батя! Нальвай! Я вернлся!

Дверь неожиданно для всех открылась и перед Дмитрием возник Степан Степанович Щербинин в дембельской форме – уже довольно грязной и заляпанной. Младший смерял Дмитрия пьяными, краснющими глазами, и решил атаковать. Обмякший кулак его правой руки воткнулся в живот Дмитрию, как в каменную стену. Дмитрий, не думая ни секунды, схватил своей ручищей дембеля за морду и толкнул обратно в комнату. Степан Степанович упал, что-то утянул за собой, раздался грохот, потом упало что-то тяжелое, явно не легче шкафа, и Дмитрий молча закрыл дверь.

– Сука! – раздался приглушенный крик из комнаты, – Батя! Менты на хате!

В квартиру залетел Плокин, стоявший на стреме. Убедившись, что всё в порядке, он спрятал пистолет и встал на пороге, закрыв за собой дверь на замок.

Пока всё это происходило, Степан Олегович продолжал держать стопку с открытым ртом, и опрокинул её только тогда, когда снова стало тихо. Шумно проглотил.

– Празднует сынок. Мне его винить не за что, – подытожил он, снова наполняя рюмку.

Ему захотелось закусить. Он начал рыться на столе в поисках еды.

– Может быть и так. Я про письмо. Но я-то её знаю, она вечно в говно какое-нибудь вляпается.

Наблюдая за Степаной, Ксения почувствовала, как что-то внутри нее сильно хочет, чтобы людей, похожих на этого, вообще не существовало. Что-то внутри неё за это готово было служить Ордену, если бы Виктор мог ей пообещать это. Чувство это Ксению удивило. Никогда раньше она не испытывала такого сильного отвращения, доходящего до желания уничтожить человека, его вызывающего, а тут вдруг… Нельзя. Просто они другие.

– Я Вашу точку зрения услышала, Степан Олегович. Когда Николай вернётся?

С той стороны входной двери лязгнули ключи. Замок пару раз щелкнул, дверь открылась, и в дверях показался Николай. Это был мужчина лет тридцати-тридцати пяти на вид, в опрятном костюме-тройке с вязаным галстуком. Ксения взглянула на него, а потом на его отца. Разница была чудовищная.

– Вот и он! – опрокидывая новую стопку, заключил Степан, изрядно уже окосевший, – Вспомнишь о… Ладно, проехали.

– Николай Степанович? – поинтересовался Дмитрий у ошарашенного мужчины.

– Да, это я. Что случилось? Что они натворили? – засуетился Николай.

– Ничего. Мы от Антонины.

Николай даже повеселел. Но не надолго – ему навстречу вышел отец, потирая руки, поглядывая на пакет с продуктами, принесенный Николаем.

– Ну, чо ты там взял? Давай сюда.

Пока Степан Олегович ходил в коридор встречать сына, Ксения достала тот самый конвертик, высыпала его содержимое в рюмку и наполнила водкой. Степан Олегович вернулся на кухню, лучась от счастья. Держа в руке покусанную булку черного подового хлеба, он пытался жевать, напрягая скулы.

– Опа, – рявкнул он, увидев, что рюмка снова полная, – Я ж выпил! Это Вы мне, товарищ капитан, налили? – он прищурился и заулыбался, но стопку всё равно опрокинул.

Ксения вышла из кухни, поприветствовала Николая и начала ему объяснять, что будет дальше. Николай давно изъявил желание присоединиться к матери, поэтому уговаривать его не пришлось. Он собрал нужные вещи и документы, упаковал всё в чемоданы и понес их вниз, к машине.

Только Николай шагнул за порог, как на кухне, так и не дожевав свой хлеб, лицом в грязную тарелку упал Степан Олегович.

– Грузите обоих, – скомандовала Ксения и пошла за Николаем, – Дверь закрыть не забудьте.

– Так точно, – ответил Дмитрий, зазывая Плокина в комнату, где под шкафом и грудой старых книг храпел младший Щербинин.

***

Дрему нарушил стук в дверь. Андрей, едва нашедший в себе силы забраться обратно на кровать после падения, почти сразу уснул. На большее у него не хватило сил.

В комнату вошёл мужчина в годах. Крепкий, коренастый, в фартуке и с белым полотенцем на плече. Андрей поймал себя на мысли, что мужчина этот похож на какого-то киношного персонажа, но никак не мог вспомнить, на какого именно. Как будто повидавший всякое Джон Рэмбо, под старость лет решивший обзавестись своей закусочной.

– Проснулся! Наконец-то.

В руках у мужчины был поднос, на котором дымилась тарелка ароматного борща со сметаной и зеленью, горячий компот и пару кусков серого хлеба. Всё это Андрей понял не глядя, только с помощью запаха. Обостренное голодом обоняние редко обманывало его. Старик поставил поднос на стол.

– Меня Егор Викторович зовут. Ты у меня в гостях. Это – комната моей дочери, – он указал на портрет над головой Андрея, – Так что смотри, беспорядок здесь не устраивай, она это не любит. Поднимайся, поешь. Я пока по делам спущусь, вернусь чуть позже.

Сил на ответ у него не нашлось.

– Ты как? – замешкался старик, – Сам встанешь? До стола сможешь дойти?

Андрей кивнул, хоть и не был уверен. Тогда Егор Викторович, вытирая руки полотенцем, вышел.

Телефон. Его нигде нет. По-крайней мере не видно. Одежда! Рюкзак! Тоже нет. Ничего, что ранее принадлежало бы ему, нет. Андрей приподнял одеяло и понял, что даже одежда на нём не его. Какая-то пожелтевшая от старости пижама. Сознание понемногу начала охватывать паника. Сдерживало ее только одно: запах вкусной еды. Ведь если паниковать из-за того, что ты оказался в чьем-то плену, то вряд ли этот кто-то будет тебя кормить такой ароматной едой, правильно? Или не правильно?

Путь до стола оказался настоящим испытанием. Ноги еле шевелились. Дышать полной грудью – больно. Шевелить головой – больно. Думать о том, что произошло – больно. Андрея вдруг посетила мысль: вот если его брат, Сашка, свалился там, в пещерах, куда-то вниз с высоты, и поломал себе ноги или рёбра, ему было так же больно? Сколько он там лежал, пока не умер от холода? Или от голода? С этими мыслями он приступил к еде. Вкус у неё был отменный, и Андрей, будто боясь, что сейчас её отберут, быстро всё съел. Стало одновременно и хорошо, и плохо. Он поторопился вернуться в кровать, боясь, что из-за головокружения всё полезет наружу.

– Я не умру, я живой останусь. От голода точно не умру, – прошептал парень, перекатываясь с бока на бок.

У него внутри нарастало чувство, которое ранее он никогда не ощущал, да и не мог ощутить. Ещё никогда он не оказывался оторванным от дома, от семьи, от матери, настолько полно. Оторванность – это именно то чувство. А там, за ней, страх перед грядущим.

Когда Егор Викторович вернулся, Андрей снова спал. Будить он его не решился. Просто запер дверь. На всякий случай.

***

В салоне буханки от перегара запотели окна. Водителю приходилось держать в одной руке тряпку, которой он протирал боковое стекло, а в другой по очереди то сигарету, то рычаг переключения передач. Лобовое спасал обдув. Николай, старший сын мертвецки пьяного тела, лежащего в салоне, растерял куда-то всю свою радость и был угрюм.

– Их, – он кивнул на тела, – Того?

– Не поняла.

Она слукавила. Ей давно стало ясно, о чём думает Николай, по одному его взгляду.

– Их убьют? Зачем они нужны общине? – он уставился на капитана, – Вообще-то они могут сгодиться. Не убивайте их, дайте им шанс. Пожалуйста.

– Жалеете их? Это не мне решать. Мое дело – доставить. Дальше от меня ничего не зависит.

– Отец хорошо в механике разбирается, – не унимался Николай, в голосе которого послышались нотки страха, – Да и Стёпка тоже, не успел просто на вышку пойти. Тоже технарь неплохой.

– На всё воля Владыки, – холодно ответила Ксения, и Николай взглянул на неё так, будто слова эти что-то в нём перевернули, что-то, что не было до конца сломано, продавили и это что-то наконец сломалось.

Ксения не ожидала от себя таких слов. Ей стало жаль Николая. Жаль по-своему, как будто она понимала его. Может и он не верил до конца, а теперь убедился? Может, ему страшно перешагнуть порог дома, в дверь которого он так усердно стучался вслед за матерью?

Николай покорно уронил голову на грудь.

– Располагай их нечистыми душами, Ахнаир.

– Быстро сломался, – подумала Ксения, глядя на Николая, – А выглядишь надёжно. Надёжнее, чем эти двое, – она перевела свой взгляд на пьяные тела, – Интересно, а вам сколько нужно будет, чтобы сломаться?..

В голове у неё зазвучали слова отца. Дорога дарит желание обдумывать жизнь. Прокручивать то, что болтается в голове тяжким грузом. Дарит возможность и время на принятие решений. Плокин, на которого Виктор указал как на человека, держаться от которого стоит подальше, выглядел вполне обычно. Разве что на бессознательные тела смотрел как-то недобро, с презрением. Не ей его за это осуждать. Ксения подумала, что Плокин, как, в общем-то, и она сама, не мог уложить в своей голове, зачем в Соболево нужны эти бесполезные мешки дерьма. Это было видно по его взгляду, полному презрения и отвращения по отношению к этим людям. Ксения отвлеклась и глянула на Диму. Тот задремал. Вот он – счастливый человек, которому для душевного спокойствия хватает приказа.

***

Антонина долго плакала от счастья, когда увидела Николая, но на мужа и младшего сына у неё даже поддельной радости не нашлось. Она как будто и не ожидала, что их всё же привезут сюда. Когда Терешенко выгрузили бессознательные тела из кузова, Антонина сперва, как показалось Ксении, подумала, что они мертвы. Когда пришло понимание, что они всего лишь спят, её лицо нервно исказилось, изображая улыбку. Женщина украдкой посмотрела на Ксению глазами, вопрошающими справедливости и свободы, но Ксения лишь пожала плечами, отвернувшись к закатному солнцу.

– Ничего, – повторяла Антонина раз за разом, – Уже завтра всё изменится. Завтра на службу пойдём!

Ксения в уме прибавила три. На три подопытных в Соболево стало больше, очередные собаки попали в вольер. И её как будто бы это устраивало. Как будто бы ничего плохого в этом она не видела, ведь она снова здесь, в Соболево, где её любят и уважают. Даже если она и загонщица подопытных дворняг.

К вечеру облака немного разошлись, и над лесом повисло красное закатное солнце. Всё стало напоминать об осени, которая неминуемо последует за летом. Всё стало алым и приятным для глаз. Всё стало красивым.

Мужчины запрыгнули в уазик и поехали туда, откуда утром выезжали всем составом.

Ксения отказалась. На неё накатила меланхолия, и она решила пройтись пешком. Их день закончился, а ей ещё нужно встретиться с Виктором. Запрыгни она в машину как не успеешь глазом моргнуть и ты уже в Храме. Бродить там, коротая время до встречи, не было никакого желания. А вот здесь, среди домиков и их залитых солнечным светом крыш, самое то.

***

Виктор стоял около зажженного камина, дожидаясь внучку. Даже мешковатая ряса не могла создать впечатления, что старик хоть сколько-нибудь плотен. Она висела на нём как на дверном крючке. Сила его заключалась не в весе или физических преимуществах. Вся она бурлила в его седой голове. Там, внутри черепной коробки, таилось нечто, создавшее когда-то всё то, что сейчас есть в деревне, в окружающих ее лесах, во всем мире и за его пределами. Глядя на деда, Ксения вспомнила, как описывал Пророка её отец. Теперь, глядя на деда, она видела того человека, скрюченного в яме. Стеклянные глаза Пророка-деда смотрели в потолок, а сквозь раскрытый рот не было слышно дыхания. Но это лишь видения, от которых она отмахнулась и села рядом. Тепло камина окутало ее снизу вверх, облизав горячим языком. Она поежилась, согреваясь.

– Интересно, похожи ли они? Живёт ли до сих пор там, в его голове, тот пророк, о котором говорил папа?

Стоило ей подумать об этом, как Виктор оглянулся. Так верно и так резко, будто затылком ее увидел. Он произнес слова медленно, как будто в полудреме или глубокой задумчивости.

– Здравствуй, внучка. Рад, что этот вечер ты посвятила мне. Не всё же с отцом вечера проводить, надо и мне оставлять немного, верно?

– Здравствуйте, Магистр.

Она ответила ему почти рефлекторно, пытаясь осмыслить всё, что он сказал только что. Занятно, что Виктор уже знал о том, что вчерашний вечер Ксения провела с отцом, а не в келье.

– Сегодня я не хочу говорить с тобой как магистр со служителем, – так же задумчиво продолжал дед, – я хотел бы представить, что я – твой дедушка. Без всего того, что есть между нами в рамках Ордена. Отбрось всё это, – он окинул рукой залу, – И представь, что ты просто моя внучка, Ксения. А я представлю, что я твой дедушка. Интересно, каким бы я был дедом, если бы не груз ответственности, который я несу? Как думаешь?

Ксении такое представлялось с трудом. За всю свою жизнь она привыкла, что дед у нее есть только на бумагах. В остальном, её дед это её же магистр, верховный главнокомандующий, духовный лидер поселения и тому подобное. Что угодно, но только не дед, которого можно ласково назвать "дедушка" и попросить слепить вместе снеговика или заняться какими-нибудь ещё детскими играми. Да, иногда они встречались вот так, общаясь не на служебные темы, но происходило это крайне редко. Ксении всегда казалось, что когда это происходило, с ней говорил не Виктор, а кто-то другой. Иногда даже тембр голоса менялся. Кто-то переключал тумблер в голове этого старика, возвращая его в привычный режим, и он действовал в соответствии с заданной программой, не обращая внимания ни на родственные связи, ни на какие-либо другие обстоятельства.

– Хорошо, дедушка, – тем не менее, ответила она, – Можем попробовать.

Виктор пару раз кивнул и оглядел Ксению с ног до головы.

– Ты выросла настоящей красавицей, ты знаешь это? Многие мечтают о тебе. Я, – он неловко покружил ладонью вокруг головы, – как бы сказать… Ладно, в общем.

– Обычно такое с внуками не обсуждают, – смутилась Ксения.

– Да? Прости мне мою неопытность, мы так редко с тобой общались. Но ведь у нас были дела поважнее, не так ли? – Виктор улыбнулся.

– Да, есть такое. Так что ты хотел мне рассказать?

Старик замолчал, разминая рукой подбородок. Бороды, и даже щетины, на его морщинистом лице не было. Она перестала пробиваться много лет назад.

– Хорошо… Понимаешь ли, дорогая моя, дело вот в чём. Мы как-то раз уже обсуждали это с тобой, но, я думаю, годы стерли это из твоей памяти. Ты тогда ещё была подростком, и вряд ли восприняла мои слова всерьёз.

К камину, громко стуча каблуками туфель, подошёл человек с подносом. На подносе стояли два бокала вина.

– О!.. Отличный пример, – загорелся Виктор, подхватывая бокал за ножку, – На лозе растет виноградная гроздь, так? Сначала она зеленая и кислая, когда ещё не поспела, но уже манит взгляд. Ты знаешь, что в будущем эта зелень превратится в ароматный виноград.

В голове у Соболевой промелькнула аналогия с тем, что до этого сказал дед: зелёный виноград – это маленькая Ксения, а зрелый – это красавица, которой он ее назвал.

– Когда гроздь созревает, вокруг неё, становящейся всё слаще и прекрасней, вьются трутни – мужчины из улья. И вот, в конце концов, гроздь созревает, и её срезают. Она безупречна, глаз не оторвать. Но одновременно с её триумфом красоты, возникает неопределенность будущего. Есть много разных путей, но основных – всего три. Ни один из путей сама гроздь выбрать не в силах. Первый путь – умереть, пройти определенные метаморфозы, затем переродиться и стать прекрасным вином. Главное, чтобы винодел оказался опытен, конечно. Не всякий способен сделать хорошее вино даже из хорошего сырья. В мире столько паршивого вина, ты знаешь? Второй путь – остаться нетронутой и высохнуть, скукожиться, покрыться складками и морщинами, потерять сок и мягкость, и стать изюмом. Для этого не нужно прилагать никаких усилий. Нужно просто подождать. Всё остальное обеспечит время. Третий путь – быть просто съеденной где-нибудь за праздничным столом, где ключом бьет жизнь, где радость и веселье. Как я и сказал, есть и другие пути, но виноградная гроздь не выбирает путь. Даже если бы она выбирала, это была бы лишь иллюзия, – Виктор остановился, делая глоток.

– Почему иллюзия?

– Почему иллюзия? Потому что виноградарь, который ухаживал за землей, на которой росла лоза; тот, который отгонял от неё ос, норовящих испортить ягоды; тот, который поливал лозу водой в засушливое время – этот виноградарь вырастил виноградную гроздь для того, чтобы она стала вином. Что бы она ни выбрала, её красота растворится в ритуале смерти и перерождения в ином, более качественном, бессмертном виде, поэтому её не съедят. Она не высохнет, не огрубеет и не станет изюмом. Она превратится в прекрасное вино, которое с годами не станет хуже, а напротив, только лучше.

Ксения потупила взгляд. Окончательная уверенность в том, что речь шла о ней, пришла к ней не сразу. Виктор умел говорить красивыми метафорами, превращая их в убедительные образы. Отцу потребовался весь вечер для того, чтобы рассказать ей историю, которая её не убедила, а деду хватило одной метафоры, чтобы вместить в неё всё, что ему было необходимо. Символы всегда бьют в самое сердце.