Калифея

***

В 2009 году экономика Греции была истощена. Денег в бюджете не было. Люди с ужасом пытались вообразить себе сумму государственного долга в триста миллиардов евро – она казалась просто невероятной. Раньше чиновникам как-то удавалось латать финансовые пробоины и создавать видимость надежды на выход из сложной ситуации, но те времена остались в прошлом, а на смену им пришел страх перед неизвестностью. Если бы Греция была человеком, она бы, вероятно, завернула в платок Библию, сложила в чемодан свой любимый учебник по истории античности, взяла сменное белье и уехала бы куда подальше от бремени грядущего дня.

Жители ее так и готовы были поступить: в едином порыве они поглядывали искоса на сложенную в стопку одежду, на скудную мебель, пустой холодильник и на простодушные взгляды детей. Те, ничего не понимая, хлопали близорукими глазами и самозабвенно стучали по экранам телефонов, стараясь не замечать серых лиц своих родителей.

Последние вести усадили перед новостными каналами всю страну. Финансы, кредиты, проценты, долг, снова кредиты и снова долг. Одни ничего не поняли и переключили канал, другие, открыв банку пива, осыпали телеведущего бранью, третьи зевали, а четвертые просто тяжело вздыхали.

Приам Илиадис в тот день сидел с пультом в руке, и, не замечая, что телевизор уже включен на полную громкость, пытался прибавить еще. На экране раз за разом сменялись графики, вяло перетекающие от зеленого цвета к оранжевому, затем резко переходящие в красный – туда, где были критически низкие показатели.

«И как строить дом без материалов? – спросил он себя. – Чем заделать брешь, через которую в детскую комнату начнет дуть ледяной ветер, когда отнимут последнюю дощечку?..»

Он нажимал на кнопку, листая каналы. Вещались сотни историй, шли прямые трансляции со всех концов света. Приам был сам не свой: его распирало от злости, но он не понимал, отчего именно ему так плохо. Если это накопительный эффект, то почему не получалось вспомнить хоть один случай, чтобы он был счастлив от накопившихся мгновений радости?

Глава 1

Он вышел из аудитории чуть в спешке, набросив пиджак на согнутую руку, быстрыми шагами спустился вниз. Пришлось подать знак таксисту, чтобы тот развернулся и пригнал свою старую Тойоту к главному входу. Приам слышал кокетливый смех пары первокурсниц, но ему это уже не льстило. Не обращая на них внимание, он быстро дошел до автомобиля и сел на заднее сиденье.

– Добрый день.

– Здравствуйте, – отозвался водитель.

Приам был не из тех, кто любит поговорить с водителями такси, продавцами или парикмахерами. На это ему хватало лишь двух фраз для приветствия и прощания. Раз в несколько лет волонтеры-студенты бесплатно принимали у него донорскую кровь, но и тогда он все делал молча, словно его попросили налить томатного сока. Зато, зайдя к себе домой, он мог вести долгий чувственный монолог с телевизором, который был его привычным раздражителем.

Дисбаланс гормона кортизола вызвал болезнь, которую называли гипергликемией. Два года назад врач сказал, что содержание глюкозы в сыворотке его крови больше принятой нормы на три миллимоля на литр. Это означало, что с донорством покончено, но не покончено с головной болью, постоянной сухостью во рту, мышечной слабостью и гиперактивностью. Последние два пункта противоречили друг другу и доставляли много неудобств.

Приам смотрел в окно, качая ногой и облизывая пересохшие губы. Пальцы по привычке скользнули в карман и, вынув зарплатную карту, стали отстукивать по ней, насчитывая и отделяя секундной паузой три-по-семь. Он повторил это два раза, потом его перебил вопрос таксиста, уточнивший адрес: «Агиос?..». «Да», – коротко и почти раздраженно ответил Приам, что прозвучало как «отвяжись». Пришлось начать сначала. Пальцы делали это не в первый раз: раздавался точный щелчок, пульс, чеканка.

Его всегда раздражал запах пластмассы. Даже в грязных бумажных деньгах, прошедших через сотню-другую немытых рук, есть молекула, взятая от корней живого дерева. В пластмассе нет жизни? Но ведь жизни нет и в гитаре, пока не стукнешь по ее струнам. Если когда-то давным-давно Бог не вдохнул бы в человека жизнь, тело так и осталось бы лежать бездыханным прахом. Все сущее имеет право на жизнь, и, если пластмассе придать смысл, она исполнится желанием сыграть вам на руку.

Звук двигателя такси был приятным. Приам Илиадис стал считать фонарные столбы. «Чтоб меня!», – подумал он, насчитав до приезда ровно семь столбов. И только нога его ступила из машины на асфальт, как все фонари разом зажглись. «Да ну! Они же должны зажигаться от цепи, с падением освещенности до определенного уровня, но на улице еще светло. Это к удаче. Это определенно к удаче!»

Он встал перед билбордом, на котором были изображены гномы, купающиеся в золотых монетах. Между ними находилась необыкновенной красоты Белоснежка, больше походившая на Афродиту. Приам подошел ближе, подмигнул красавице и взглянул на небольшой отель, утопавший в цветущих померанцах. На первом этаже заведения влиятельный, но известный лишь в узких кругах хозяин отеля, разместил казино.

Приам размял пальцы и вошел в отель. На входе ему косо улыбнулась и поприветствовала уже знакомая и приятная на вид консьержка.

– Сегодня людно? – отведя руку за спину, спросил гость, продолжая разминать пальцы.

– Почти никого, но ближе к вечеру ждем притока, – вежливо ответила девушка.

– По пути я насчитал ровно семь фонарей, – взяв у нее клубную карту, сказал Приам. – А потом они все разом зажглись! Как вам такая интрига. Как по мне, это чудесное начало вечера.

Таких вечеров на его счету было уже немало. Загорались фонари, прохожая старушка в бреду молвила что-то о несметных богатствах, на ладонь ложились гроздья винограда, число которых было известно еще до того, как он их сосчитал, и даже падала звезда в ту самую минуту, когда он подходил к порогу игорного дома.

Консьержка мило рассмеялась.

– Удачи, кириэ1 Илиадис.

Благодушно склонив голову, он последовал в игровой зал, разделенный на несколько комнат. Каждая представляла свою стихию: рулетка, слоты и карточные игры, среди которых был популярен греческий холдем2.

Приам зашел в уборную, привел себя в порядок, купил воды и вернулся в зал. Он не решался подходить к столам, где играли на тысячи, а иногда и десятки тысяч, сначала решил прощупать удачу за одним из слотов. Слегка опустив голову, он направился в комнату слева и заметил, что в ней почти никого. «Удача не любит свидетелей», – подумал он, приготовив карту.

Уже второй слот дал ему победный спин3 в лабиринте Минотавра. Звон золота в игровом автомате привлек внимание двух молодых парней, которые, судя по их настроению, уже спускали последние деньги. Через минуту они подошли к Приаму.

– Разрешите, мы за вас поболеем? Сегодня у нас не задалось, даже не успели насладиться процессом.

У обоих под глазами были синие, а местами и розовые, мешки. Вероятнее всего, они вошли в казино первыми, а уйдут последними. «Достанут», – подумал Приам.

– Извините, я люблю играть в тишине, один.

– Мы постоим, ниче? – с акцентом спросил его товарищ.

Приам отвлекся от слота и раздраженно посмотрел на того, кто с ним говорил. Хотелось ответить коротко и грубо, но этого не пришлось делать. Все поняв без лишних слов, они развернулись и, тихо переговариваясь, ушли.

Рука потянулась к красной кнопке, с ее нажатием барабан завертелся. Медленно, лениво завертелся, тяжело опускались в ниши один за другим Тесей, Ариадна, Минотавр, снова Ариадна и снова Тесей. По диагонали слева направо до оси пополз нитью выигрыш с небольшим номиналом, а затем контуром выделилось изображение Минотавра. Он забил себя по груди и ударил по своду барабана. Выпало семь бонусов, и в ту же секунду ладони игрока вспотели, а глаза стали жадно требовать монет.

Воздух наполнял легкие, но не мог их насытить. Приам едва не задыхался, но наживка, не отпуская его из своих лап, заставляла жить.

С полсотни евро ему удалось подняться почти до тысячи. Теперь, – подумал он, – можно и за рулетку. Пополнив карту суммой для более серьезной игры, он решил перебраться из комнаты низкого пошиба за солидный стол. Приам, повесив пиджак, зашел в уборную и снова привел себя в порядок. Он с хрустом выпрямил спину, закатал рукава и расстегнул вторую пуговицу на рубашке. Умывшись, вытерся бумажными полотенцами, затем вернулся в зал: он грезил о том, что фарт всегда на стороне смелых. Но почему же тогда и смелому не быть на стороне фарта?

Сам того не заметив, мужчина уже провел за автоматами целый час. Комната, где крутили рулетку, уже кишела людьми. Несмотря на это, там стояла почти идеальная тишина, которую нарушали только щелчки кнопок. Дым клубился под вытяжкой. Приам поторопился занять место за тем столом, где было меньше игроков.

На таблице минимальная внутренняя ставка, как и внешняя, начиналась с пяти евро; максимальная внутренняя – сто евро, тогда как внешняя значилась в пять тысяч.

Илиадис получил фишки красного цвета номиналом по двадцать евро. Крупье, подписав стоимость фишек, положил их на край стола.

Любопытно, что за пределами стола фишки не представляют никакой ценности, но пока игрок сидит за столом, у него при взгляде на них перехватывает дыхание, и едва сердце не уходит в пятки, когда их забирают руки дилера.

– Джентльмены, позвольте присоединиться, – сказал Приам, окинув взглядом троих молодых людей.

Его высокомерно встретила голубоглазая девушка с распущенными ниже плеч каштановыми волосами, разминавшая плечо богато одетого друга. На один только бриллиант, украшавший ее шею, Приам мог месяц не выходить из игорного дома. Хотя, подумал он, все зависит от того, как поведет себя рулетка.

– Начнете с наружных ставок? – исподлобья спросил мужчина. Он протянул руку и представился: – Меня зовут Прочорос, а это – мои друзья, Саймон и Кальяс. – Анни, поздоровайся с новым игроком, – обратился он к девушке, оплетшей его шею. – Может, теперь станет интереснее.

– Добрый день, – лениво ответила девушка.

– Приветствую всех и желаю удачной игры, – сказал Приам улыбаясь.

В такие минуты кириэ Илиадис ощущал прилив бодрости и неподдельную радость. Его окружали незнакомые люди, и каждый, оставив свои заботы, приходил сюда, словно для того, чтобы погрузиться в иную реальность. Кто-то видел в играх шанс разбогатеть, кто-то тешил свое самолюбие, искал славу, а кто-то добровольцем вступал в ряды партизан непровозглашенных карточных войн.

Началась напряженная игра, за первые двадцать минут которой Приам выложил все, что выиграл в слотах. Сперва подвел цвет: он ставил на красный, а выпал черный. Затем он рискнул, поставив на первую дюжину, но и тут колесо фортуны покатилось мимо. Тогда он попробовал поставить на нечетные, а после неудачи повторил, решив взять упрямством, но и в этот раз руки крупье безжалостно забрали небольшую стопку его фишек в пользу казино. Приам рассмеялся, но уже готов был съесть свой галстук. Он взял паузу и попросил у Прочороса сигарету.

Кириэ Илиадис не курил. Иногда лишь брал в руки сигарету, считая, что нужно сбивать жизнь с привычного ритма, дабы она не застоялась. Маленькие уловки, считал он, помогают идти большими шагами. Конечно же, мысленный монолог был не о сигаретах.

В казино стягивалось все больше людей. Стало очень накурено. Вытяжка не справлялась: дым висел уже прямо над головами гостей. Девушки, сопровождавшие мужчин, кашляли и, вдоволь напитавшись вниманием не самого благочестивого общества, сошлись у барной стойки.

Среди игроков были иностранцы из ближнего зарубежья. Они вели себя как дома, не проявляя особой вежливости и шутя с крупье о том, что в скором времени опустошат денежный карман казино «Эпос-Рояль».

Приам затушил сигарету, размял шею и утер лицо липкими от пота пальцами. Семь фонарей, – вспомнил он. – Семь.

В новом спине Прочорос поставил на крест, получив шанс восемь к одному, Саймон поставил на шесть номеров, надеясь поднять в ставке пять к одному, а Кальяс выбрал колонну, поставив на двенадцать номеров, что дало бы ему в случае успеха двойной выигрыш при незначительных потерях.

– Ставлю все на семь, – закрыв глаза, объявил Приам. – Здесь ровно пятьсот евро.

«Ставлю ВСЕ на СЕМЬ» – вернулось эхом в его сознание. Это означало, что шанс выиграть – тридцать пять к одному. Иногда он видел собственное безумие. В этот раз оно сидело рядом и докуривало за него сигарету.

Прочорос рассмеялся, пальцем поманив Анни. Почуяв запах победы, она сделала глоток вина и, оставив подруг, вернулась к столу.

– Я все равно ничего не понимаю, – нежно сказала она. – Мы выигрываем?

– Нет, малышка, ты же знаешь, в чем мой главный выигрыш. Прижав губами сигарету, он погладил ее бледную, почти белую руку.

Будучи уверенной в его состоятельности, она смущенно смеялась.

– Кириэ Приам поставил все на кон, – уточнил для нее Саймон.

– Ставки сделаны, господа, – поторопился крупье, готовясь дать шарику ход под мастерски отточенным углом, так, чтобы вероятность выигрыша казино возросла.

Приам откинулся на спинку кресла и вновь стал отстукивать по карте три-по-семь. Крупье щедро улыбнулся, потер ладони, толкнул колесо против часовой стрелки и пустил шар по кругу рулетки. Шар несколько раз перепрыгнул с ячейки на ячейку, разогнался по циферблату и резким скачком занял положение на выигрышной ячейке – семь.

– Семь! Семь, чтоб меня! – завопил Приам.

Прочорос схватился за голову и вскочил с места.

Можно было все отдать, чтобы еще раз увидеть их опешившие взгляды. В этих глазах сияли зависть, восторг и каннибализм. Приаму так и показалось: они словно готовы были его съесть.

– Господа, – обернувшись, сказал Прочорос, параллельно с этим ослабляя воротник. – Зашла ставка ва-банк, тридцать пять к одному.

Несколько человек с двух ближайших столов повернулись в креслах и замерли. На видном месте сидел щекастый мужчина, с трудом вытянувший едва заметную шею с несколькими блестящими складками.

– Сколько? – спросил он.

– Пятьсот, – ответил Саймон.

Толстощекий равнодушно фыркнул и повернулся обратно к своему столу.

– Хорошая игра, – безвольно заключил крупье. – Ваш выигрыш – семнадцать тысяч пятьсот евро.

Приам почувствовал, как от счастья, гордости и беспокойства ему распирает грудь. Он бросил на разгоряченную Анни нахальный взгляд и попросил у крупье счет.

Анни была слишком хороша для Прочороса, как и выигрыш, который был слишком хорош для Приама.

Глава 2

– Иди-ка, послушай, – обернувшись к другу, сказал Приам. – Скоро и мы останемся без работы. Чертовы бюрократы проели все съедобное и несъедобное.

– Тебе ли жаловаться, золотой мальчик? – прозвучал ответ.

С оплетенной виноградом веранды, вылив на высушенную солнцем землю черный кофейный осадок, вышел Александрос. Крепкий-малый, он был ростом ниже среднего, но имел внешность атлета; не обладая особым складом ума и при относительной привлекательности, умел правильно себя подать в любой обстановке, к тому же, он был настоящим трудягой – его грубые, мозолистые руки явно привыкли к тяжестям. Еще мальчишкой он в одних трусах щеголял по оливковым рощам, помогая отцу аккуратно собирать плоды в корзину, а по полудню слонялся на рынке, привлекая своей харизмой прохожих дам к небогатому прилавку. Его отец был стар, и когда он умер, сын, неплохо зная свое дело, пытался сохранить лавку, но грубые взрослые совсем не собирались поддаваться ему: они не дали подростку шанса выиграть в сложной финансовой игре. Александрос хорошо знал ее правила, но не подозревал, что для победы взрослые готовы их нарушать. Прошло время, он пытался писать картины и лепить скульптуры, но их никто не покупал. Уже юношей стал заниматься спортом, выступал с переменным успехом – денег это ему не принесло. Тогда он открыл ненадолго свой тир, но для кишащих туристами Афин это было подобно плевку в океан. Сумма аренды победила сумму арендатора: Александрос с трудом покрыл долги и устроился в маленькую строительную фирму, которая теперь была на волоске от разорения.

– Слышишь? – опять окликнул его Приам.

– Ну что?

– На границе столпотворение. Никто уже не верит, что жизнь наладится, все бегут, как крысы.

– Их можно понять, у них семьи, дети. Я могу представить, на что готов отец ради своих детей. В том году мы с Лачезис думали, что у нас будет ребенок.

– Алекс, брось рассказывать мне свою личную жизнь, особенно такие подробности, – смутился Приам.

– Да нет, нет, послушай! Меня в тот момент обдало жаром! А потом, спустя несколько минут, я успокоился и, знаешь, почувствовал себя настоящим героем. Я представил, как иду через ветер, огонь, держу в руках своего сына, защищаю от беды. Я полюбил Лачезис еще сильней. Конечно, мы с ней потом обрадовались, когда узнали, что она не…

– Говорю же, хватит! Свое личное надо держать при себе! К тому же, ты ее бросил.

– Бросил, потому что люблю.

– Искусный лжец. Даже себя смог в этом убедить.

– Если и лжец, то самых честных правил.

– Я запишу это, – чуть слышно сказал Приам. – Голова раскалывается.

– Говорил же, сколько за виски не заплати, результат будет один, – ответил Александрос, крутя в руке стакан с водой. – Только деньги перевели.

– Ладно, ладно, ты глянь сюда, – Приам кивнул в сторону телеведущей. – Она же настоящая модель! И дурак к экрану прилипнет. Вещает про огромный финансовый долг и про то, с чем нам всем придется смириться, а сама говорит так спокойно, что сразу понятно: ее это не коснется. По ту сторону экрана все лгут.

– А я по эту сторону. И про Лачезис я не врал. Я бросил ее только на время, потому что она решила быть из нас двоих главной.

– Опять ты со своей психологией.

– Теперь, когда я ушел, – продолжал Александрос, – она осознает, что манипулировать не выйдет и вернется, когда поймет, что в наших отношениях есть только один мужчина. Потом будет держаться за меня, как утопающий за проплывающий мимо спасательный круг.

– Бревно? – Приам почесал блестевшую, как шпинель, черную бороду. – Ты – самовлюбленный прагматик.

– Я просто вижу их насквозь, – ответ Александроса прозвучал так буднично, будто он зевнул.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Во всяком случае, твоя уверенность заразительна, – признался Приам.

– Уверенность – это единственное, что отличает нас от баб.

– Эти рамки давно стерты. Хотя, возможно, ты прав.

Для себя он заметил, что рамки эти стерты только для тех, кто недостаточно хорош, чтобы считаться мужиком, и для тех, кто слишком туп, чтобы заметить разницу между мужчинами и женщинами. Приам выключил телевизор и встал.

– Нам как будто больше не о чем поговорить. Давай пройдемся до Йоса. У него мать болела, купим гостинцев.

– Я с собой не взял денег, да и посмотри на мой вид, – потянув за край рубашки, сказал Александрос. – Надо идти домой, меня наверно обыскались.

– Уверен?

Александрос заметался: – Да, они ж забудут мое лицо.

– Иди, иди, и обязательно передай от меня приветы кириэ Филоменесу и кирии Агати.

– Да уж. От твоей официальности еще не вешаются студенты? Нэаре!4 Дэспинис!5, будьте так добры, прошу вас к доске, – Александрос самодовольно рассмеялся.

– Все эллины знают правила приличия, но следуют им только спартанцы, – как бы невзначай сказал Приам.

– Тоже мне, спартанец. Слушай, а когда ты навестишь своих родителей?

Тут Приам чуть не закипел, но его охладила внезапная головная боль.

– Они в Серре.

– Я знаю, где они.

– В Серре им хорошо.

– Наверняка.

– Я не вижу проблем, если у них все хорошо.

– Думаешь, твой приезд доставит им проблемы?

– Скорее наоборот, этим приездом я доставлю проблемы себе. Они не просто так уехали. В душе они оба еще молоды, у них большие планы.

– Отправишь им долю с выигрыша?

– Я решу, – ответил Приам, меряя его сердитым взглядом.

– Ладно, не хочу лезть. Ты от меня тоже передай привет Йосу. И нечего так трястись по поводу кризиса. Не бери кредиты – и будешь спать спокойно. По большей части, кризисов стоит бояться должникам. А ты вон как вчера поднялся – на целых десять тысяч… десять штук! Такие деньги на дороге не валяются.

Приам мысленно извинился за то, что солгал ему, назвав не всю сумму. Потом успокоил себя тем, что не обязан ставить всех и вся в известность о своих финансах.

Они пожали друг другу руки. Деловито приподняв подбородок, Александрос пошел вниз по улице. Проводив друга, Приам проверил счет на карте. Семнадцать с половиной. Неужто не сон?.. От недосказанности, если не сказать лжи, все внутри него горело. Это чувство влекло за собой тревогу и страх.

Механическая память заставила его взяться за пульт и включить телевизор на секунду раньше, чем рассудок успел себе в этом отказать. Картина не изменилась. Те же графики, та же ведущая.

Он вдруг понял, что наличие денег не принесло ему счастья. Радость была мгновенна, едва ощутима, а теперь ее будто нет совсем. Секунда успеха стала равносильна внезапной бренности. Азарт породил мысль, что вчерашняя победа не сделает его вновь победителем на рассвете нового дня. Он почувствовал, будто за спиной кто-то беззвучно над ним смеется, но, обернувшись, никого не увидел.

Илиадис вспомнил, что не прошло и суток с тех пор, как в кармане звенели последние монеты. Он тяжко вздохнул, затем резко потянулся к телевизору и выдернул шнур из розетки. Дом наполнился тишиной, а когда звон в ушах затих, за окном послышалось пение птиц. Он вспомнил: нельзя сидеть без дела, иначе сойдешь с ума от вездесущей духоты. В полдень, переодевшись в классические брюки и белую рубашку, он вышел из дому.

С помутившейся от смешанных чувств головой Приам добрался до входной двери Йоса, уже дважды постучал и только потом понял, что забыл купить для его матери фруктов. Было совсем не до апельсинов, когда он в полудреме бился за свое будущее, борясь с призраком, подавляющим волю.

Безликие толпы шли мимо одной угрюмой полосой: люди бурно обсуждали серость своих дел, стояли в очередях и топтались у стоянок, докуривая остаток жизни. Совсем недавно все было хорошо: он окреп, возмужал и всерьез стал думать о том, чтобы найти себе спутницу.

По пути, он вспомнил слова кириэ Полиэна, одного из своих преподавателей: «Когда Древо жизни зеленеет, люди не задумываются о том, что осенью его листья опадут». Теперь он понял, о чем размышлял всю дорогу и почему забыл купить апельсины.

Стало неудобно перед Даной Мораитис, но теперь обратно пришлось бы идти не меньше десяти минут. Он потянулся к двери, чтобы постучать в третий раз, но в ту же секунду она открылась.

Перед ним был Йос. Настолько худой, что нос, губы, глаза и брови казались приделанными к узкому детскому лицу. Он все время носил черные неглаженые футболки, вероятно думая, что черный цвет измятым не бывает. Плечи до самых краев были завалены целыми сугробами перхоти. Любому собеседнику хотелось ее стряхнуть, пока от тяжести не рухнула тонкая конструкция его воробьиных ключиц.

– Привет, Прими.

Приам ненавидел, когда Йос его так называл. Он был единственным, кто называл его так с тех пор, как они начали заводить первых подружек. «Чтобы на тебя обратили внимание девчонки, – объяснял старший брат Александроса, – надо сначала забыть о своих побрякушках и идиотских прозвищах». К совету прислушались все, кроме Йо. Он продолжал себя так представлять, что неминуемо обрекало его на одиночество и безответную любовь к компьютерным играм.

– Йос, привет, – раздраженно улыбаясь, ответил Приам. – Как мама? Все еще болеет?

– Иди, сам глянь, – он подвинулся и пригласил Приама в дом.

Приам вошел и сразу же справа от себя, на кухне, встретил смешно переступающую с ноги на ногу под музыку Дану Мораитис. Она обернулась и заметила гостя только тогда, когда ее золото, ее драгоценный сын Йос, выключил музыку. Кисти рук у нее были в муке, фартук перекосился на бок, взгляд был одновременно умный и наивный, как у школьных старост, которых назначили только за то, что они тряслись от ответственности. Ее волосы всегда были собраны в пучок, а краешек носа постоянно был красным – и создавалось впечатление, будто она пять минут назад плакала.

Увидев ее, Приам вспомнил одну девчонку в школе. Каждый раз подходя к учителю она начинала плакать, еще не успев произнести ни слова. Даже когда ей просто надо было передать справку от врача или задать вопрос, волнение выплескивалось из нее искорками слез. «Разрази меня!.. – подумал Приам. – Одно лицо».

– Здравствуйте, кириа Дана, как ваше здоровье? – Приам уже знал, что она оправилась от болезни, но этот вопрос необходимо было задать хотя бы из вежливости.

– О, ты очень вовремя зашел, Приам! – Она весело шагнула в сторону, открыв вид на «шведский стол», на котором пирамидами была сложена еда – хлеб, овощи, мясо. – Как считаешь, к чему это я так готовлюсь? – она смешно трясла головой и вертела пальцами под нескладную музыку, которая звучала только в ее собственной голове. Дана Мораитис широко улыбалась и ждала реакции, но не дождавшись, выдала то, что сын оттягивал вот уже несколько месяцев. – Наш малыш Йос сделал предложение малышке Анисии.

Губы Приама вывалились вперед, он поджал их и, обернувшись к Йосу, ненаигранно закашлялся.

– И ты молчал, да? – с дружеским упреком спросил Приам. – Куда ж тебя… погоди-погоди… Анисия?.. – он отвернулся от матери Йоса, еще крепче сжал губы и закрыл глаза.

В этот момент Йос скрестил руки за спиной и зашмыгал носом.

– Пошли, Прими, покажу тебе кое-что.

Приам, поглаживая затылок, пошел за ним. Иногда он ловил себя на том, что уже давно не друг, а старший брат, взявший на себя бремя его взросления.

Комната Йоса была по всем углам обклеена светодиодными лентами. На каждой стене для поглощения звука были установлены по четыре квадрата из китайского поролона. На столе был дорогой игровой компьютер, на который Йос потратил трехмесячную зарплату официанта в кафе «Диагор».

– Смотри! – тягомотно сказал Йос. – Какой микрофон купил! Теперь нельзя чавкать на стримах: он записывает даже работу желудка.

– Вы меня не разыгрываете? Ты серьезно собрался жениться на Анисии? – спросил Приам, сменив тему с неинтересной на удручающую.

– А что такого? Она классная! – протирая компьютерные очки, сказал Йос. – Теперь он взял в руки беспроводную мышь, немного поковырял, потом, сбросив с табурета джинсы, поставил его к гардеробу, поднялся, взял из коробки запасную батарейку. – А? Ну, че скажешь? Буду зарабатывать на стримах, этого хватит на жизнь, даже с запасом. Вечером с Ани будем смотреть киношку, можем даже позволить себе пару бокалов вина.

Приам уже хотел влепить ему сухую затрещину, но, подальше от греха, убрал руку в карман. В начале декабря, примерно восемь лет назад, Александрос перестал встречаться с Анисией Левидис. Видя ее легкомысленный характер, он немедля ее бросил, не допустив наступления поры привыкания, обид и сожалений. Потом Анисия крутилась вокруг Приама, но так ничего и не добилась. Спустя два-три месяца после этого он заметил, как Анисия открыто намекает Йосу о своей симпатии, но и тому было не до нее: он копил на свой первый компьютер, собирал коллекции игрушечных моделей пассажирских самолетов и каждому встречному пересказывал западные комиксы. Все, что могла в нем найти Анисия, – это утешение или месть.

Что могло двигать ею теперь, спустя столько лет? – спрашивал себя Приам. – И почему она решила после длинного ряда разношерстных отношений вернуться к самому слабому игроку этой бескомпромиссной партии? Может, она просто устала бегать за красивыми мальчиками и решила позволить себя любить тому, кто долго об этом мечтал? Если в жизни есть справедливость, тогда Анисия должна хорошо обжечься, ошибочно думая, что к людям можно приходить и уходить при любом удобном случае. Но есть ли в жизни справедливость? Есть она или нет… а Йос теперь помолвлен.

– Хочешь анекдот? – спросил Йос, заранее начав свой безжалостный смех.

– Да, только сначала расскажу я, а потом ты.

– Ну давай.

– Мышь Йос-Йос решил жениться.

– Да-да, смешно.

– Вот и я думаю, так себе анекдот.

– Да пошел ты, Прими.

– Сколько тебе лет, Йос? Ты же на год младше меня?

– Если тебе двадцать семь, то да.

– А почему ты решил именно сейчас жениться?

– Вот анекдот послушай, тогда и поймешь.

– А ну давай, – пробормотал Приам.

– Подходит сын к отцу и спрашивает: «Па, а что значит жениться?» А тот ему: «Помнишь, я на день рождения подарил тебе плеер? А ну-ка дай мне его сюда. Гляди-ка, сколько у него тут песен!» Он удалил все песни, оставив только одну. «На, сынок! Вот что значит жениться».

Приам тихо захохотал:

– Так что ж ты тогда женишься?

– Хочу острых ощущений.

– Дурачок ты, Йос, не взрослеешь. И хорош меня так называть. Прими! Прими!.. Будто нам по двенадцать лет.

Йос рассмеялся.

– Да, ты ревнуешь, брат. Я читал про такое. Не хуже синдрома Отелло, но тоже штука опасная. Друзья не должны ревновать, когда кто-то из компании женится, а, наоборот, должны радоваться.

– Тебя в Анисии все устраивает? – серьезно спросил Приам.

В этот момент цвет диодов сменился и перекрасил их лица в красный.

– Конечно, не все, – неуверенно сказал Йос. – Но когда любишь…

– Ладно, Йос, извини.

Приам посоветовал ему полистать трактат Сунь-Цзы «Искусство войны», узнать, как себя вести с дамочкой, чтобы она тебя не переиграла.

– Смешно, правда смешно. А что значит, чтобы «не переиграла»?

– Это как партия в шахматах. – Приам почувствовал, что во рту у него пересохло. – Налей, пожалуйста, воды.

Йос принес стакан холодной воды и протянул другу.

– Спасибо, вкусная вода.

– Пожалуйста. Ну, так что с шахматами?

– Сначала ты играешь в поддавки, а потом не можешь отыграться. Жениться – это не просто остаться с одним треком в плеере. Это еще каждый день распутывать наушники, переводить со словарем тексты ее песен, выставлять композицию на все музыкальные площадки, а еще организовывать концерты и подыгрывать ее ежедневным модуляциям на дудке. Ладно. Слушай, мне нужно в туалет.

– Это все твоя гипер?..

– Супер-Пупер-Гипергликемия. Постоянно сушит, заливаюсь литрами воды и часто бегаю в туалет. Почему ты каждый раз спрашиваешь? Я же тебе сто раз это говорил.

– Извини, мне казалось, что тебе от этого неловко… не хочу, чтобы тебе было неудобно, вот и говорю, что это все из-за болезни.

– Нет, это уже лишнее. Ладно, сейчас вернусь.

Приам вернулся и вновь осмотрелся в комнате друга. Он прекрасно знал о капризности Йоса. Если выходила новая игра или выпускалась модель нового самолета, он не думал о пустой хлебнице, холодильнике или о просроченной аптечке: все, что его заботило, – новый экспонат в коллекцию. Теперь он решил жениться.

– Жену не получится стримить, – неосознанно сказал Приам. Теперь уже было поздно, он произнес это вслух, поэтому пришлось завершить мысль. – И в сервант ее не пихнешь, слишком уж тяжелый лайнер.

– Думаешь, я ни на что не способен? – с обидой сказал Йос. – Я зарабатываю больше, чем ты.

– Молодец какой! А я помню твоего отца. Хорошим был человеком и запомнился своими поступками. Но разве он был богатым?

– Причем тут мой отец?

– Для того, чтобы стать во главе семьи, нужны не деньги, а большая воля. Как думаешь, могильщик ждет, пока кто-то умрет, чтобы заработать? А есть люди, которые находят там, где не искали и на что не надеялись.

– Ты постоянно все усложняешь. Зашел меня поучать? Видел, как моя мама рада? Попробуй теперь ей что-то объяснить.

– Так это она тебя убедила, что тебе пора жениться? Эх, Йос-Йос!

Возвращаясь домой, Приам обещал себе на какое-то время забыть о просмотре новостных каналов. Из-за них головная боль становилась более ощутимой. Но совсем отказать себе в этом было нельзя. Раз в два дня он преподавал у студентов второго курса политологию, где помимо лекций об отмене долговых камней Солоном ему приходилось обучать молодых и чересчур либеральных людей политическому «благоразумию».

Провел всего несколько семинаров, и вот, настал этот день:

Сегодня сва-,

сегодня свадьба!

В красивом саду,

В красивом саду!

На лесенке дрожал от волнения щуплый мальчишка со скрипкой. Двое мужчин играли на гитарах, а третий хрипло и весело подпевал им, успевая тянуть в проигрышах сигарету. Кто-то из гостей, сев рядом, размахивал бубном и сиял золотыми зубами. Несколько стариков завороженно отстукивали твердыми, как деревяшки, пальцами по краю стола, а женщины упоенно хлопали в ладоши, поблескивая кольцами и браслетами. Звук рассыпался от грохота и шума.

Восемь, быть может, десять человек стыдились своего присутствия и, скрючившись, обсуждали яркое будущее собственных детей. На другой стороне целых пять женщин окружили стол, за которым горько и уродливо, как показалось Приаму, сжав сразу все мышцы лица, плакала Дана Мораитис. Она была безутешно счастлива.

По старой семейной традиции вино разбавили с водой, но особо находчивым гостям никто не запретил принести с собой что-то крепкое. Старики хорошо знали свое дело: рюмки резво гуляли под столом через цепочку трясущихся седовласых рук и, завернутые в платок, стукались друг о друга без единого звона. Ближе к ночи четыре фонарных огня над открытым рестораном превратились в глазах гостей в десятки разноцветных гирлянд. На всю улицу звенели шальные танцевальные мотивы.

Стало ясно, что с этого дня суденышко по имени «Йос» больше не удержит на причале маленький якорек. Теперь его парус наполнен колдовским дыханием Анисии Левидис.

Глава 3

Приам чувствовал себя одиноким. Как-то раз по пути домой он зашел в книжный и, читая по старой привычке первые две страницы, хотел найти что-то близкое для себя. Все не срасталось: одна книга была донельзя красноречива, другая показалась не в меру грубой, третья – слишком простой… Он перелистывал уже седьмую книгу, когда в глаза бросились строки: «Есть люди, расставшись с которыми, уже не хочешь просить у Бога чистый лист, чтобы начать все сначала». Приам развернул обложку. Это был роман Андреа Филлини «Дом на веслах». Полистав еще несколько страниц, он приметил еще одну цитату: «…люди попадают в яму под названием «меланхолия» только потому, что ям под названием “счастье” нет». – Легко же вам в своей Италии писать о счастье и тоске, – фыркнул Приам. – Живете, не зная бед, а все скулите.

Он, будто отрекаясь, положил книгу обратно на полку и вышел из магазина. Рядом был банкомат. Походив кругами, Илиадис все же остановился и вставил карту в приемник. Огляделся по сторонам. Никого. Ввел пароль и как-то внезапно стал жалеть, что поспешил. «Больше одной зарплаты отправлять не стоит, заметят неладное. Но и меньше не надо, не дай Бог узнают, подумают, что жадность…»

Слишком долго раздумывал – время обработки истекло и сеанс автоматически завершился. Потом повторно ввел пароль и перечислил на счет отца сумму, равную месячному заработку без учета стимулирующих выплат и надбавок за помощь на кафедре. На экране блеснула галочка – это означало, что перевод успешен. Впервые за два года ему удалось выиграть сумму, которой можно было поделиться с родителями. Наивно было, но он почувствовал гордость. Тотчас выпрямил спину, зашагал мимо цветущих дворов и похожих на пещерки подъездов, обойдя знакомые хребты сутулых крыш частного сектора, стал спускаться по краю велосипедной дорожки. Там пролегал самый близкий путь в квартал, где скоро должны были заиграть пестрые огни казино.

У входа Приама встретил мужчина среднего возраста. На первый взгляд он походил на бродягу и, судя по «Лаки Страйк», тлеющей в его отекших пальцах, можно было лишь догадываться: либо он ее попросил у какого-нибудь постояльца, либо часом ранее был богат, но проиграл все деньги и до закрытия казино поселился в баре. Когда Приам подошел ближе и увидел, как тот крутит в руках часы, ему стало ясно: мужчина все проиграл.

Они молча поглядели друг на друга, потом Илиадис вошел в узкую высокую дверь казино «Калифея», известного в посвященных кругах шумной обстановкой и крепкой выпивкой.

Зазвонил телефон, но было поздно. Он должен был зазвонить прежде, чем нога игрока ступила в дом Тюхе6. Рука нащупала телефон и на несколько секунд зажала кнопку отключения. Секундная вибрация и – Приама словно дернуло током – в груди разлилось неповторимое ощущение: он вне зоны доступа.

Выпив сто грамм узо7,, он нашел за барной стойкой компанию, с которой договорился занять один из покерных столов. «Калифея» не имела тех проблем с сигаретным дымом, что были присущи другим игорным домам, но шум и азарт здешних игроков уже стал притчей во языцех. Клуб притягивал темпераментных гостей с Востока, задир и хвастунов.

– Тут никто в карман за словом не лезет, – предупредили его в первый же день, когда Приам только знакомился с карточными играми. – Если лезть в карман, то только за чеком. А слова игроку особо не нужны, достаточно сложить пару букв и выкрикнуть их в момент удачи или фиаско.

Среди частых гостей был один матерый старик: ловкий, смышленый и опытный в игорном деле. Владельцы казино его недолюбливали, но все до одного уважали за умение хранить клубные секреты. Один маленький человек в океане игорного бизнеса за годы падений и взлетов стал влиятельной фигурой. За ним были сотни небольших побед и десятки крупных выигрышей. Его удача означала неудачу владельца, и с каждым годом второй ощущал ее все болезненнее. При этих и всех прочих обстоятельствах ни одна уважающая себя персона этой большой игры не решалась поднять руку на удачливую пешку и положить конец городским легендам о теневом бизнесе казино.

Однажды Приам говорил с ним лично. Старик был в отличном настроении и оставил о себе приятное впечатление. Узнав, что его собеседник преподаёт в высшем учебном заведении, он с любопытством задавал вопросы, а затем делился своими собственными размышлениями. «Жизнь похожа на коробку конфет, – говорил старик по имени Михалис. – Глазом моргнуть не успеешь, как все сладкое уже съедено, и внутри – пусто». Приам с восторгом глядел в его серые глаза и жадно впитывал их мудрость. Во всяком случае он верил, что она там есть.

Беспокойство и сомнения преследовали Приама Илиадиса везде, и только ступив за порог казино, он чувствовал свое преимущество. Оно не заключалось в особых знаниях или хитрости, ему просто везло. Нередко бывало такое, что на ставках он исправлял свое финансовое положение, и даже стал замечать в этом некую стабильность.

В этот раз за столом сидели пять человек: кроме Приама еще трое мужчин и преклонного возраста женщина с острыми, как кинжал, ногтями и дорогими кольцами на руках. Каждый был уверен, что фарт на его стороне, все важно расправили плечи и всякое свое слово подкрепляли напористыми жестами свободной руки. Другая рука держала две карты, что отличало эту игру от Техасского Холодема. По мере получения новых карт игроки развертывали свои комбинации, повышали ставки и в последнюю минуту нервно раскрывали карты, надеясь на удачу.

В первых пяти партиях Приаму не везло. Все карты имели числовое значение, а старшая карта была не выше девятки. С его стороны удачно зашел блеф как раз к последней раздаче с небольшими картами, заставив напрячься игроков высокой начальной ставкой и создав впечатление, что старшие карты прямо влияют на повышение его ставок. Теперь он мог играть с ними как угодно, блефуя или повышая уже на реальных основаниях.

Игроки с каждой партией становились все серьезнее, за столом почти не звучало шуток. Азарт охватил всех участников, напряжение витало над столом тусклым облаком, а воздух словно наэлектризовался.

Приам провалил заход с двумя хорошими картами в руках – с тузом и королем. Леонт, игрок напротив, поймал тройку валетов, забрав почти две тысячи евро. Это разозлило всех, даже его товарищей, неумело скрывающих за фальшивыми улыбками острую зависть.

Так уж устроена природа человека: в условиях повторяющихся неудач мы исключаем по иллюзорным соображениям возможность дальнейших провалов и с детским простодушием предаем себя на волю счастливого случая. Ставки в этот момент повышаются, а слепая вера убаюкивает нас в своих бархатных объятиях. Приам все сильнее запутывался в липкой паутине, стараясь не думать о пауке.

Как заикался безбожный Ктезипп (уже другой старик, грубый, не в меру вульгарный), разоривший десятки игорных домов по всему миру, – Мне нечего бояться, сынок, моя душа возрождается с каждым спином, с каждым новым броском шара по кругу рулетки, вместе с ним и я верчусь, пою и ликую. Иго мое благо, и бремя мое легко8. – Вспомнив эти слова, Приам оцепенел. Он понимал, что только дьявол может беззаботно присвоить себе слова из Святого Писания, особенно если они взяты из уст Христа.

Возможно, он хотел бы на этом остановиться, но азарт – дело упрямых. Встать из-за стола было равносильно отказу от дуэли. Дело чести он считал превыше всего, и на этот раз на кон были поставлены не только фишки, но, вместе с ними, сердце и душа.

Этим вечером он проиграл все до последнего евро, напился и в полном бреду, разговаривая с самим собой, вернулся домой ни с чем. Его мучила рвота, сопровождаемая воплями и исступленным смехом.

«Семнадцать тысяч евро. Стрит Флеш от Леонта. Зеро».

С тех пор прошел целый год. Все, что заметил Приам Илиадис, это небольшое повышение цен в магазинах на иностранные продукты и технику, сокращение зарплаты почти на одну треть и, как следствие, моральную усталость. Решив сменить обстановку, он воспользовался отпуском и на целых три дня уехал в Серру к родителям.

Сидя в самом хвосте автобуса и глядя в окно, он погрузился в согревающие душу воспоминания. Вспомнилось детство, когда родители еще были молоды и полны энергии. Они любили своего единственного сына, проводили с ним много времени, ответственно воспитывали в нем качества, которых сами боялись никогда не развить в себе.

Ему было примерно шесть лет, когда соседи купили себе пса. Щенку было всего полгода, но он уже вымахал и каждый раз прыгал на маленького Приама, виляя хвостом и показывая свое желание поиграть. Родители смеялись, вспоминая, как он кричал: «Держити ево кто-нть! Па, скажи ему! Лает на меня со всево размаху! Со всей дури лает!..»

Набравшись терпения, мать поправляла ошибки малыша, учила культуре речи и манерам. Следом за ней отец, заметив излишнюю аристократичность в общении сына, влеплял ему элегантный пинок под зад и предупреждал, чтобы тот разговаривал, как мужик.

Потом вспомнил, как разболелся зуб. Тогда ему исполнилось одиннадцать лет. Азат, так звали его отца, моментально нашел средство: прикурил сигарету, прижал ее краем рта и взял из контейнера щепотку сахара. Он крепко затянулся, стряхнул уголек и насыпал на край сигареты кристаллы сахара. «А-ну, затяни дым своей ноздрёвой пещеркой». «Чего?» – испуганно спросил Приам. «Носом, говорю, вдохни дым, пока сахар еще там». Мальчик резко вдохнул, ахнул от жжения и вытер рукавом выступившие слезы. «Не боись, сынок, – добавил отец, – сейчас пройдет». Приам улыбался, вспоминая особую заботу отца, его методы воспитания и советы, выслушанные Приамом, сидящим на его здоровенных плечах.

Автобус был полон туристов. Одновременно звучала речь на пяти или шести языках, от шума раскалывалась голова. Илиадис хорошо различал скаузерский диалект приезжих, предположительно, из Ливерпуля и «дитуля мопасси фхансу», – как подшучивал, изображая французов, мальчишка, сидящий впереди. Остальные голоса смешивались в какую-то какофонию.

Когда перед внутренним взором проносились очередные воспоминания, за окном проплыло облако бело-голубого дыма. Через несколько секунд за ним уже не было видно ничего. Автобус остановился, но Приам не отвлекся на это, не придал совсем никакого значения. Он упрямо смотрел в окно, с неясным ощущением чего-то ждал, и в тот самый миг из рассеявшегося облака возник призрак молодой красивой женщины. У нее было приятное, но измученное усталостью лицо. Она стояла с двумя тяжелыми чемоданами и толстой папкой, зажатой под мышкой, а маленький мальчик, похожий на ангела, тянул ее за руку, указывая ей путь.

Эллада9, не ты ли? Не ты ли идешь, невообразимо прекрасная, неведомо куда, горько глотая слезы, глядя вдаль… вещи, что ты несешь, тебе не пригодятся! оставь их! воспрянь… Приаму показалось, что от сильной жажды он стал бредить. Поводил по нёбу языком – показалось, будто коснулся пальцем.

Скоро автобус тронулся и покатился вниз по грунтовому склону. Примкнув к окну, Приам простился с призраком-на-чемоданах. Он не успел запомнить ее лицо. Оно исчезло неумолимо быстро, и с этой минуты что-то чуждое и неразгаданное в его голове, сердце или душе препятствовало воссозданию этого образа. Осталось только размытое пятно.

Приам взял в дорогу книгу, которую давно хотел прочитать. Это был роман Ремарка. В пути самое то. Не уделив в свое время должного внимания этому автору, он чувствовал острую необходимость исправиться. Следовало меньше думать о прошлом и будущем, учиться жить сейчас. Он прочитал несколько глав, затем, подложив ладонь вместо закладки, уснул крепким, почти мертвецким, сном, а проснулся через час, когда автобус, подскочив на очередном камне, вышвырнул книгу из его онемевших пальцев.

Приам глубоко зевнул, потянулся и лениво подобрал книгу. Только спустя секунду к нему пришло понимание, что это не та книга, которую он брал в дорогу. Он читал Ремарка, но из его рук только что выпала другая книга: Герман Гессе «Игра в бисер». Приам оглянулся. В автобусе стоял гул дремоты вперемешку с шумом двигателя. Ничего подозрительного, никаких примет. И только теперь, взяв телефон в руки, он окончательно пришел в себя: это был сон, который вернул его к событиям шестилетней давности.

Дата в телефоне: 15.06.2015

Он хотел быстро забыть этот сон, чтобы не тратить время на погоню за собственной тенью. Жизнь, – ту, которую мы видим, можем осязать, – способен понять далеко не каждый, а уж разгадывать смысл и причины снов – это, считал Приам, удел бездельников. Ему хотелось забыть, и он совершенно точно забыл бы тот сон, но одной решительности для этого было мало. Из окутанного глубоким сумраком сна в реальность просочился тихий женский голос. Он был похож на летний ветер, который заботливо поет, убаюкивая ребенка. Голос был едва слышен, и в тишине его мог различать только Приам.

Сначала он услышал шепот и, побоявшись, сразу же позвонил домой. Подумал, что маме могло стать плохо, и через тревожное внутреннее состояние доносится ее зов, но, позвонив, убедился, что с ней все в порядке. Тогда он постарался отстраниться и не придавать значения тому, что слишком непонятно, безлико и призрачно. С тех пор голос надолго затих.

Приам вздрогнул от вопля старика: «Экономике трындец! Скоро наши земли раскупят за гроши, – он почти проткнул пальцем газетную полосу. – Европейцам плевать на наших детей, у них есть собственные».

«И то верно», – подумал Илиадис и снова впал в смятение. Губы слиплись, и теперь он не мог говорить до самого приезда, зато мог думать. Он впервые в жизни поблагодарил Создателя за то, что мог думать и слышать в собственной голове свой голос. Но тут же пришло искушение обвинить Творца в том, что все это из-за гипергликемии. Он осаждал себя за ненужные мысли и осторожно напоминал себе, что есть люди и с худшим положением дел. Ему становилось стыдно. Тогда он старался сбить себя с толку первой попавшейся мыслью, чтобы прервать слабость и раскаяние.

На прошлой неделе Приаму пришлось читать лекции о государственном устройстве, но вместо студентов он словно видел мираж: растекшиеся лица бюрократов; а когда говорил о валютном рынке, перед его глазами мелькали сбежавшие в две тысячи одиннадцатом инвесторы. Большая голодная семья эллинов, не способная прокормить самих себя, отчаянно искала способы прокормить своих детей. И теперь, в канун парламентских выборов, улицы были переполнены людьми, требующими сменить бездарную власть. Новая демократия пала под натиском долгов и недовольства. Ее сменили левые радикалы. Они обещали, что новых кредитов не будет, а жесткой экономике пора положить конец. Смена власти и министра финансов подбодрила людей. Более заразительным оставалось чувство тревожного ожидания. Раздражали любые новости: как плохие, так и хорошие. Никто не осмеливался делать прогнозы. Будущее осталось за темной завесой: ни единой щели, которая бы позволила заглянуть вперед хоть на день.

Глава 4

Так шагали дни, и тяжело плелись за ними долгие недели. Зарплата Приама упала до четырехсот пятидесяти евро при незначительном подъеме цен в магазинах. На жизнь хватало, но только на собственную. Он в сердцах проклинал время, в которое доводится жить его поколению. Теперь оставалось играть только в слоты, и каждую монету он опускал в приемник с обжигающей жадностью в груди.

Дочь Йоса уже готовилась пойти в первый класс, а он продолжал вести свой подкаст, тайком внося донаты10 за доспехи, мечи и прочую виртуальную ерунду. Приаму все еще сводило скулы, когда маленькая Ева называла Йоса папой.

Создание семьи Илиадис считал делом великим. К нему нужно подходить со всей серьезностью, присущей полководцам. Он вздохнул, глядя в беззаботные глаза Йоса и его веселой дочки.

– Ладно, увидимся, – сказал Приам, улыбаясь и кивая головой.

Его лицо окрасили первые морщины, но не стали шире плечи, не поднялся выше подбородок, и будто не было места для разбега в открытые просторы мира.

Когда он шел домой, на горизонте среди темных облаков полыхнула молния и следом полил дождь. Через минуту он усилился и стал быстро заливать улицы.

В шуме дождя, перебирая тонкими ножками, решительно шагнула через лужу и забежала под козырек беседки девушка в сером платье. Старики сутками напролет играли там в домино или нарды, но раньше всех смекнув о непогоде, неспешно захромали по домам. Проходя мимо, Приам сбавил шаг.

В ту минуту он терзался очередными вопросами и ему казалось, что он думает больше других… за всех сразу. В конце концов он пришел к тому, что люди – это всего-навсего люди. Не больше, чем люди. Если отталкиваться от этой простой мысли, то больше не будешь ни от кого ничего ожидать и, более того, дашь человеку возможность ошибиться, а потом примешь его таким, какой он есть. Ведь и сам ошибался, и так много, что стал к себе недоверчив. Сам в ту минуту не понимал, зачем так себя замучил?..

Приам медленным, но спокойным шагом вошел в беседку.

– Не замерзли?

Девушка подернула плечами и скрестила руки.

– Я сейчас уйду, – сказала она, обернувшись к тротуару.

Илиадис хотел заглянуть в ее глаза, но она их прятала, глядя то в сторону, то вниз. И тем не менее он понял, что она и вправду собралась уйти. Из беседки ее прогоняла скромность, может, страх перед строгим отцом или старшим братом. Ей было некомфортно.

– Я не прогнать вас пришел, – сказал он мягко.

– Мне все равно пора идти, – ответила девушка, осторожно шагнув к двери, где стоял Приам.

– Такие важные дела, что и промокнуть не боитесь?

Она задумалась и снова подернула плечами, затем шагнула назад и, расставив руки, оперлась о перила.

– Вообще-то я хотела устроиться на работу, но мне отказали, – призналась девушка без всякой грусти.

– Интересно, что их не устроило?

Она легко улыбнулась, подняла глаза и снова показала безразличие.

– Наверно, нет опыта, вот и побоялись.

Нет, сказал он себе, они испугались твоих глаз. Молодых, красивых и сильных теперь боятся. Он сказал бы ей об этом, но ему хотелось другого: оставить крупицу недосказанности. Об этом восторженно твердил Александрос, пока беспомощно не влюбился и не потопил окончательно свою принципиальность. Его жена настояла на своем, и они переехали в Германию. Александрос был на верном пути, но сбился, допустив малейшую слабость.

Эту девушку Приам Илиадис видел впервые, но уже не мог смириться с тем, что есть вероятность больше никогда ее не повстречать.

– Не хочется сидеть без дела, – сказала девушка, прервав его мысли.

– Все так говорят, а на самом деле нас заставляет трудиться пустой холодильник.

– Да нет, меня это не пугает, – так же уверенно сказала она.

– Я забыл спросить ваше имя.

– Ну узнаете, и что вам это даст? – улыбнулась она.

Приам удивлялся, как у нее получается совместить в себе кротость, уверенность, легкую манеру общения. И она так убедительно задала этот вопрос, что он замешкался: и правда, зачем вообще людям имена?..

«Совсем неважно, что она говорит, – возникнув из закоулков памяти, сказал ему тот, старый, Александрос, – ты должен настоять на своем». Нельзя не согласиться.

– Вот есть дождь, – сказал Приам. – Он начался ни с того ни с сего, просто так. Мы можем назвать некоторые признаки. На улице слякоть, лужи, поднимается приятный запах. Мы с вами немного промокли, укрылись под навесом. И, все же, я знаю, его имя – дождь. И вы его знаете. Понимаете, о чем я? У всего в этом мире есть имена и названия. Но меня – вы не знаете. И я вашего имени – не знаю.

– Ну, простите, это уже ваши проблемы. Вот я про вас знаю, вы преподаете в институте.

– Так-так, – костяшками пальцев Приам выдал по брусу глухую дробь. – Значит, мне не нужно представляться?

– Ни к чему, – с озорством сказала она, испытывая его терпение.

– Не знаю, что вам про меня рассказали, но в жизни я намного хуже, – отшутился Илиадис.

– По будням, скорее всего во время большой перемены, вы пьете ужасно невкусный кофе напротив моего дома, – рассмеявшись, сказала она. – Иногда, кстати, тоже частенько, я вижу вас с бутылкой воды. И пьете вы �