Черные дыры

От автора:

Если сейчас вокруг лишь мгла и не видно ни зги, а по черному небу тянутся тучи, и вам кажется: еще мгновение, и они раздавят своей массой, не бойтесь и не верьте этому. Взгляните в небо с надеждой, и вы увидите, как луч света, разрывает тьму, чтобы осветить дорогу к будущей лучшей жизни!

Сразу же для лёгкости восприятия текста я прошу у читателя разрешения называть меня просто Игорем. На данное при рождении имя не обижаются. Как говорят в народе, дарённому коню в зубы не смотрят.

Я спокойно жил с этим именем целых двадцать шесть лет, пока мой друг Евгений Крылатый не расшифровал его мне. А произошло это следущим образом. Однажды мы сидели у него и выпивали в малогабаритной двухкомнатной квартире, читая друг другу свои стихи. И вот после принятия на грудь очередной порции горячительного напита и рскуривания в самодельной трубке самосада, он вдруг спросил:

–– А знаешь, что обозначает имя Игорь?

Я посмотрел на него недоумевающим взгядом. Он глубоко затянулся, после передал трубку мне и с грустью, глядя перед собой, заметил:

–– В имени Игорь – горе да иго.

–– Вот те на! –удивился я.

–– А ты как думал? – разливая по стаканам водку, вздохнул он. Надо соображать, какие имена давать детям. Я бы так никогда своего сына не назвал. Кстати замечу, детей у него не было, так как в своё время он служил на атомной подводной лодке, где и облучился. А потому быд лысым и ненавидел женщин. Хотя, надо отметить, три раза в жизни прибегалк услугам ЗАГСа.

–– Зачем тебе это надо? – однажды поинтересовался я.

-– А чтоб никто не подумал, что я не могуэ

Вот и я не могу понять, с чего началась эта исторя – с моего первого брака или с моего рождения? А может, и того раньше.

В 1914 году с моим дедом по матери, Петром Яковлевичем Конаковым, восемнадцатилетним новобранцем царской армии, произошел эпизод, подтверждающий случайность моего появления в этом мире. Я думаю только заступничество Бога предоставило дедушке шанс продолжить наш род.

Началась Первая мировая война. Мамин отец был призван и отправлен на фронт. Давая характеристику его воинской специальности, можно сказать так: если бы он служил в наше время, то был бы сапером.

Однажды я слышал его рассказ, подтверждающий мое предположение. И это было повествование о подвиге русского солдата, за который он получил Георгиевский крест.

Не знаю, где это было. Шло большое наступление на русские позиции. Дорогу неприятелю преграждала река, над которой возвышался добротный мост. Командир полка лично обратился к нему:

− Гвардии рядовой Конаков, приказываю вам взорвать мост так, чтобы уничтожить как можно больше живой силы противника.

− Есть подорвать мост с живой силой, − отчеканил дедушка, молодцевато щелкнув каблуками начищенных до блеска сапог.

− Ну-ну, подойди ко мне, − мягко, по-отечески, подозвал его пожилой полковник. − Ты уж постарайся, сынок, − и, обняв молодого бойца, он трижды поцеловал его. Затем с грустью в глазах добавил. − Ты уж не подведи.

− Не подведу, ваше высокоблагородие, − браво ответил рядовой Конаков, развернулся и направился готовить мост к подрыву.

− Не подведи, − уже, словно самому себе, повторил полковник и, взяв предложенную адъютантом папиросу, закурил.

Полковник знал, что посылает бойца на верную смерть.

Он пристально посмотрел на адъютанта и с уверенностью изрек:

− А ведь не подведет.

− Так точно, не подведет, − поддержал адъютант своего командира, заглядывая ему в глаза.

− Нам бы только время выиграть, − то ли себе, то ли адъютанту объяснил полковник, бросил на землю окурок, развернулся и направился в противоположную сторону, на ходу отдавая распоряжения.

Русские части отошли, а солдат Конаков остался выполнять приказ. Точно не помню, но, кажется, у него, и звание какое-то имелось. Что-то дедушка об этом говорил. Но мне было лет восемь. Да и слушал я вполуха. Это сейчас каждое его слово я ловил бы.

Мост был заминирован по всем правилам подрывного искусства того времени. Взрывали тогда все с помощью бикфордова шнура. Дедушка в молодости был очень азартным, вот и сократил время до взрыва, подорвав вражью нечисть. И себя тоже.

Оно ведь как? Тут он или специально шнур укоротил, или просто ошибся в расчетах.

Только и сам уйти не успел, ранение получил. «Сарделечники» – так немцев между собой русские солдаты называли за то, что те любили сардельки с пивом, надолго на противоположном берегу застряли. Русские войска успели перегруппироваться, а деду повезло: сначала полковые носильщики доставили его на перевязочный пункт, а затем и в лазарет.

И лежал русский солдат на ржаной соломе под открытым небом, дожидаясь, когда до него дойдет очередь и сделают ему операцию. А военный врач ходил и смотрел, кого в первую очередь на операционный стол, а кто мог бы и подождать.

− Рядовой Конаков! − прочитала в списке сестра милосердия.

− Что у него?

Сестричка, слегка смутившись, потупила свой взгляд и доложила:

− Причинное место ему снесло, оно держится только на коже.

− О как! − удивился хирург и уже хотел пойти дальше, но сделав первый шаг, бросил на ходу: − Подождет, от этого не умирают, а воевать и так можно.

Но солдат, видимо, пришел в себя и, осознав всю нелепость своего положения, спросил у доктора:

− Дети у меня будут?

Сопровождающая военного хирурга, лет двадцати четырех сестра милосердия обратилась к хирургу с просьбой срочно сделать солдату операцию. Пожалела, наверное. А может, чем-то и приглянулся ей этот боец.

− Подождет, − хотел настоять на своем военный врач, но та, похоже, не растерялась, взяла его за руку и, совсем не по уставу, снова высказала свою просьбу, дав при этом согласие на давнее предложение начальника:

− Если операция пройдет успешно и солдат поправится, то я выйду за вас замуж.

− На стол! − моментально прозвучала команда.

Операция прошла успешно. После того как был наложен последний шов, доктор внимательно осмотрел дело своих рук и приказал санитарам оперированного отнести под навес – коек в помещении не хватало.

Весь курс дальнейшего лечения деда сестра милосердия с особой нежностью и осторожностью провела сама. Перед выпиской Надежда, так ее звали, захотела попрощаться с Петром. Она позвала его к себе и сначала медленно, будто не решаясь, начала расстегивать надетый на голое тело медицинский халат. Расстегнув пуговицы, скрывающие за белоснежной тканью нетронутые девичьи груди, словно не решаясь, она на мгновение задумалась, остановилась в своем намерении.

Затем ее пальцы решительно все быстрее и быстрее побежали по пуговицам, после чего халат, который, будто ангельские перья, прикрывал молодое тело, соскользнул с плеч на пол, и перед Петром предстала удивительной красоты девушка.

Подняв правую руку, она, словно лебединым крылом, одним взмахом, распустила свои густые черные волосы, ниспадающие густой волной, на зовущее к себе, не разгаданной тайной, ее тело. Петр стоял и смотрел ошалевшим взглядом на представшее перед ним во всем своем великолепии божество.

− Ну же, ну, не бойся ничего. Это наш с тобой экзамен, – приободрила очаровательная спасительница русского солдата и, взяв его голову руками, притянула к своим губам. Что и говорить, экзамен был сдан на отлично! А через некоторое время за совершенный подвиг моего деда наградили Георгиевским крестом.

После в лазарете еще долго обсуждали эту операцию, да и солдаты с завистью поглядывали на моего деда. А военный хирург не обиделся на Надежду за этот экзамен. Чего не сделаешь ради науки. Медики вообще проще смотрят на все. Что и говорить, если они ради науки заражают себя, а затем лечат. А, чтобы так проэкзаменовать человека, это вообще не считается грехом. Весь подобный опыт идет в мировую копилку науки.

Гораздо позже, когда подошло время встречи моих родителей, Гименей направил их по дорожке семейной жизни. Но, похоже, он был при этом в озорном настроении. Ему было, наверное, очень весело, а я по сей день задаюсь вопросом, что было бы, если бы этого не произошло?

Но, как изветно, у истории нет сослагательного наклонения. И потому мы все имеем то, что имеем, а я попытаюсь по мере своих сил и по порядку разобраться с клубком жизненных ситуаций, выпавших на мою долю.

Вообще-то, я человек самый обычный, явившийся в этот мир не благодаря, а вопреки некторым неблагоприятным обстотельствам. Моя мама, будучи еще носительницей семимесячного плода под сердцем, подойдя теплым весенним днем к трамвайной остановке под символическим названием «Дружба», что и сегодня имеется в «городе огня и металла», как образно называют Магнитогорск, запнулась, упала и неожиданно разродилась мной.

Я выскочил на свободу и, обалдев от выпавшего на мою долю счастья, огласил мир приветствием удивленного собственным появлением на свет нового человека.

Приветствие мое миру было таким громким и басовитым, что какая-то подслеповатая старушка из окруживших маму тетенек, как оказалось, глуховатая на оба уха, прошепелявила давно потерявшим все свои зубы ртом:

− Шражу видно, мужик.

Мама виновато посмотрела на собравшийся любопытствующий народ и перевязала пуповину. Она была фельдшером-акушером. Затем, взяв на руки ревущее на все лады тельце новоиспеченного человечка, укутала его в свой цветастый платок, снятый с собственной головы, и попросила у народа помочь остановить машину. Что и было сделано. И мы поехали в родильное отделение первой городской больницы имени Н.И. Пирогова.

Нас приняли с интересом и вниманием. Случай неординарный, к тому же маму там все, естественно, знали.

Город тогда был еще небольшой, и медицинские учреждения можно было пересчитать по пальцам одной руки. Конечно же, нас определили в отдельную палату, где мы находились на особом положении. На меня, как на чудо, приходили смотреть разные медицинские комиссии, поражаясь тому, что я не просто выжил, но еще и набирал рекордными темпами вес.

Затем произошел еще один случай, из-за которого одна нянечка чуть не лишилась работы. Что это было: невнимательность, халатность или рок? Но врачи после этого происшествия заметили какое-то непередаваемое словами воздействие, исходящее от взгляда моих глаз. То есть, когда люди смотрели на меня, я сам так впивался в них взглядом, что некоторые, имеющие слабую душевную организацию, бледнели и чуть ли не падали в обморок.

А дальше произошло то, что как-то подействовало на мою психику, а может быть, и на всю дальнейшую судьбу.

Именно тогда, когда молодая нянечка подавала меня для кормления матери, в палату зашла врач и стала отчитывать неопытную сотрудницу. Ну подожди ты хотя бы секунду, а потом уж начинай. Нет, надо было учить уму-разуму в неудобный для нянечки и ребенка момент.

Нянечка занервничала, повернула голову в сторону врача и, потеряв равновесие, упала, выронив меня из рук. Я, описав в полете полноценную мертвую петлю, прежде чем приземлиться пятой точкой на пол, ударился темечком об угол железной кровати. Так появился первый шрам на моем черепе.

Потом по коридорам родильного отделения долго ходили легенды о ребенке, «родившемся в рубашке», цепко схватившимся за свою послеродовую пленку, которую, будто принявший меня из рук матери врач, некоторое время безрезультатно пытался вырвать из моих крохотных ручек. И откуда только взялась сила у новорожденного, удивлялись все, кто узнавал эту историю.

В конце концов какой-то аспирант вставил в свою кандидатскую диссертацию описание моего развития, что позволило ему с блеском пройти ее академическую защиту.

Итак, шел 1957 год – год моего рождения, отмеченный для меня 24 апреля, одиннадцатью часами, одиннадцатью минутами и одиннадцатью секундами.

Еще совсем недавно, в историческом масштабе жизни страны, новатор, как тогда считалось, Никита Сергеевич Хрущев развенчал культ личности Сталина, и люди, облегченно вздохнув, стали реабилитировать своих безвинно осужденных родственников, и, прежде всего, уже ушедших в мир иной.

Были счастливчики, получившие реабилитацию при жизни, не успев примерить последний парадный, черный костюм. Но, в основном, своей очереди «на очищение» перед советской властью дожидались давно замученные до смерти в застенках угрюмых подвалов, работниками НКВД, люди. В их героическую и талантливейшую плеяду попал мой дед по отцу − Федор Игнатьевич Зуев.

В стране происходили грандиозные события. Я же рос, продвигаясь по тропинке своей судьбы. А ученых и философов мучил главный вопрос бытия − почему так, а не иначе проходит жизнь человека? Что движет им, какие взаимосвязи заставляют наши судьбы петлять по тому или иному пути?

Научная мысль закипала от новых открытий и теорий. А где-то какой-то звездочет, сегодня их называют астрономами, смотрел в свой телескоп на далекое ночное небо и с удовлетворением отмечал, что все звезды находились на своих местах. Он рассматривал иные галактики и солнечные системы нашей Вселенной, мысленно общаясь с обитателями неведомых нам доселе планет.

И вдруг, 24 апреля 1957 года, он увидел, как в одиннадцать часов, одиннадцать минут и одиннадцать секунд родилась сверхновая звезда. Звездочет, приникнув к телескопу, стал лихорадочно что-то записывать в лежавший рядом журнал.

Но вот его рука застыла в воздухе, и он с ужасом заметил никогда раньше не виданное им зрелище. Ему показалось, что за этой звездой последовала черная дыра. Конечно, саму черную дыру увидеть было невозможно, но звездочет знал, как ее притяжение действует на окружающее пространство Вселенной, искривляя его, а потому мог ясно обрисовать своим сознанием невидимую субстанцию, несущую смерть.

Она, как в воронку, затягивала все, что попадалось ей на пути. Сверхновая, будто попросив помощи у другой звезды, во много раз больше ее, поспешила укрыться за ней. Но черная дыра, это зловещее нечто, захватило своим мощным притяжением огромную, во много раз большую, чем она, звезду и начала разрывать ее на части.

Астроном смотрел на эту захватывающую картину борьбы миров и с сожалением осознавал, что ничего тут поделать не может.

Черная дыра, это на первый взгляд мелкое, по сравнению со звездой, неведомое доселе состояние вселенской материи, пожирало чужую энергию.

«Так и на Земле, – подумал звездочет. − Всегда найдутся неприметные люди, которые так же будут стремиться поглотить чужой успех и жизнь».

В свои двадцать шесть я был уже достаточно независимым молодым человеком, имеющим диплом Московского инженерно-строительного института имени В.В. Куйбышева. И уже трудился на стройке прорабом. А моя мама жила в Магнитогорске, куда я и приехал в очередной отпуск, чтобы пройтись по улицам города моего детства. Здесь жили мои друзья, с которыми я рос, испытывая свой характер на прочность.

− Игореха, здорово! – обнял меня Виктор, белокурый, высокий, спортивного телосложения, мой лучший друг со школьной скамьи. − Надолго к нам?

− Да пока не надоест, – пошутил я.

− Тогда сегодня – в ресторан, надо отпраздновать твой приезд.

− Хорошо, – согласился я. − Но я только приехал и еще не знаю, кого пригласить с собой. Ты ведь с женой пойдешь?

− Да, с Верунчиком.

− Ну вот. А мне придется в ресторане знакомиться. Как-то не хотелось бы.

− Забудь, – успокоил меня он. – У Веры есть подруга, Светланой ее зовут, они учатся на одном курсе. Увидишь – понравится. Сходит вместе с нами для компании, а там уж как карта ляжет.

− Хорошо, − согласился я.

Мы с Верой довольно долго зачищали чернильное пятно, что кляксой, будто медаль за неряшливость, сидело на лацкане с левой стороны моего серого пиджака. Пятно не сдавало своих позиций. Оно поблекло, но тем не менее предательски обозначало себя, предлагая нам выдумывать разные другие способы его маскировки. В конце концов Вера нашла какую-то брошь, подходящую мужчине, и придала товарный вид моему облику. Я сказал ей: брошь вроде бы женская, но она смогла убедить меня, что это не так.

Светлане брошь понравилась, и она даже не догадывалась о ее предназначении. После ресторана я проводил девушку до дома. Тем бы все и закончилось, но в разговоре я обмолвился, что великий офтальмолог Святослав Федоров (его именем сейчас названа глазная больница в Москве) − друг моего отца.

Светлана пожаловалась на свое зрение, сказав, что почти ничего не видит. Я был навеселе, душа моя раскрылась, а потому добавил:

− Твои глаза он вылечит в два счета.

Вскоре я уехал в Москву. И от скуки, которая порой накатывала на меня, стал переписываться со Светланой. На самом деле мне в то время нравилась совсем другая девушка.

Но это иная история, которой не суждено было обрести законченную форму.

Я уже подумывал жениться на той девушке, на время выпавшей из моего поля зрения. Так бы в конечном счете и случилось, но неожиданно от Светланы пришла телеграмма: «Еду через Москву отдыхать в Сочи. Встречай, Света».

Пришлось быть джентльменом. Я не опоздал к прибытию ее поезда. Все-таки подруга жены моего лучшего друга. Мы провели вместе целый день, я показал ей Москву. А вечером она покинула столицу. У меня же вновь пошли обычные будни.

Где-то через месяц опять приходит от нее телеграмма: «Еду в Магнитогорск, встречай». − Надо было держать марку. И я алыми розами ознаменовал приезд Светланы.

Русые волосы, короткая стрижка, карие глаза, рост средний. А лицо ее светилось какой-то загадочностью.

«Что тут скажешь, − находил для себя оправдания я, − девушка двадцати трех лет, повалявшись на золотом песочке морского пляжа и получив добрую порцию солнечной ласки, приехала к молодому мужчине, чтобы засветить изумительную прелесть своих длинных ножек и талию, отточенную на занятиях танцами». Талию, которую я смог в дальнейшем, соединив свои пальцы, обхватить двумя ладонями, жаждущими общения с ее телом. От такого лакомства отказаться я не мог.

Естественная особенность мужчины состоит в том, что он, как голодный волк, постоянно рыщет в поисках добычи. А тут «Красная шапочка» со своими пирожками сама прыгнула к нему в пасть. Волк облизнулся и съел ее со всеми потрохами. Если бы он этого не сделал, то перестал бы себя уважать. Кажется, целую неделю охотник наслаждался дичью, которая, конечно же, думала про себя: «Сейчас я тебя съем».

Но пришло время расставаться. Время, отражающее новой вехой жизнь охотника. К чему я был в отношениях со слабым полом готов всегда.

Я с легкой грустью хотел помахать рукой отъезжающему от платформы Казанского вокзала поезду, сказав на прощание трогательную речь, наполненную сожалением, накатившим на меня из-за нашего расставания. Но произошел, увы, неожиданный сбой отработанной программы прощания с милыми сердцу очаровательными прелестницами, случайно вошедшими в мою безалаберную жизнь

Уже на вокзале Светлана неожиданно сказала:

− Если ты не поможешь мне, то никто не поможет. − И в тот момент ее глаза словно затуманились от слез, крупными каплями скатившимися по ее щекам.

− В чем дело? − спросил я ее, почувствовав, что действительно нужен ей. − Чем конкретно я могу тебе помочь?

И тут же понял, что стал для Светланы вроде как спасительным кругом. Это чувство подхватило меня и вынесло на новый уровень отношения к этой девушке. Оно будто дало мне невидимые крылья и силу, с которыми показалось, что я могу свернуть горы.

− У меня слабое зрение, минус девять, и оно только ухудшается. А у твоего папы, как ты сказал, − есть друг– знаменитый офтальмолог. Я слышала, что в его больнице могут решить мои проблемы.

− Не плачь, − поцеловал я ее глаза. – Я поговорю с отцом. Думаю, эту проблему мы решим.

Получив от меня это обещание, она села в вагон, и поезд, отстукивая колесами прощальную мелодию, увез ее на Урал.

Я сдержал слово и съездил к отцу, после чего он пообщался со Святославом Федоровым и передал мне свой разговор с ним. Обнадеживающий в целом.

Но во времена Советского Союза, в самом начале развития восстановления зрения операбельным путем на лечение в больницу к Святославу Федорову были огромные очереди, и люди ожидали своего исцеления годами.

− Если бы Светлана была москвичкой, да еще прописана в Тимирязевском районе, то вопрос мог бы решиться проще, – пояснил отцу врач.

За этой больницей зорко наблюдали люди из ОБХСС, и никто из ее медперсонада, понятное дело, не хотел оказаться за решеткой или без работы, и любая внеочередная операция расценивалась как полученная кем бы то ни было взятка. Эта ситуация и решила все дело.

Когда Светлана приезжала ко мне в гости, я уже служил в армии, в звании лейтенанта. Меня из прорабов призвали на два года: в институте была военная кафедра. И однажды, когда я, возвращаясь поздней ночью домой, взглянул на свое окно, то увидел в нем свет, который могла включить только моя Светлана. И я физически почувствовал тепло, которое вдохнула она в мою душу, продуваемую сквозняками всяких житейских неурядиц. В то же время мне словно кто-то сказал: «Чего ты ждешь? Чего тебе еще надо?»

Девушка уехала, а я недолго думая позвонил ей и предложил выйти за меня замуж.

Светлана, в скором времени уволилась из училища, где преподавала, и приехала ко мне в Москву. Я, не откладывая дела в долгий ящик, сыграл свадьбу в ресторане «Славянский базар», а затем прописал ее к себе, желая при этом как можно быстрее исправить ей зрение. К тому же я был москвичом, прописанным в Тимирязевском районе.

«Славянский базар» был выбран мной не случайно.

Мой дедушка Федор Игнатьевич Зуев был последним владельцем этого знаменитого ресторана. Здесь дед и познакомился в свое время с моей бабушкой, в девичестве − Анастасией Степановной Фроловой. Она работала там официанткой, а дедушка, по происхождению граф, частенько встречался в ресторане с такими людьми, как Чехов, Мамонтов, Горький. Они наслаждались там русской кухней и песнями цыган.

Туда с удовольствием захаживали и революционеры, балуя себя вкусной и здоровой пищей, что было по-своему симптоматично. К слову сказать, там любил бывать и будущий всероссийский староста Михаил Иванович Калинин, а дедушка, как образованнейший человек, редактировал его листовки, было у него такое хобби.

Потому после загса, что и по сей день находится на улице с потрясающим названием − проезд Шокальского, мы приехали в почти в родовое имение.

В загсе у меня упало на пол кольцо, предназначенное невесте. Михаил Колмыков, мой свидетель, позже неоднократно «отдыхающий», как он объяснял, в психушках, сказал:

− Это плохая примета.

Но я махнул на эти темные предубеждения рукой и поставил подпись под документом, открывшим мне дорогу в семейную жизнь.

Моя мама тоже говорила мне: «Не спеши. Твой старший брат еще не женился».

Но я уже настроился на свадьбу и на решение проблемы Светланы со зрением, о которой я не хотел говорить матери. Эти обстоятельства ускорили процесс обмена обручальными кольцами. В результате получилось так, что мама и мой брат были против свадьбы и не присутствовали на ней.

Отец, всегда и во всем поддерживавший меня, к сожалению, был в отъезде. У него была какая-то серьезная командировка. Но я спешил, чтобы быстрее исправить любимой зрение.

Примерно так началась семейная жизнь влюбившегося в свое желание сделать добро лейтенанта.

Я ходил на службу, служил-то в Москве. Все шло просто прекрасно. На службе мне по случаю бракосочетания дали целую неделю выходных, которые мы со Светой провели, надолго не покидая нашего брачного ложа. Все было, как говорится, просто сногсшибательно!

Но однажды, придя домой, когда я принял душ и начал одеваться, вдруг, из моей офицерской рубашки вылетели, аккуратно сложенные семь конвертов с письмами.

«До востребования», − прочитал я на конвертах.

Светлана их почему-то спрятала в моих вещах. Наверное, по принципу: у себя искать он не станет. Чувство тревоги охватило меня.

«Изменяет!» − сразу вспыхнула отравившая мое сознание мысль.

Предательская дрожь охватила все тело. В этот момент я испытал как бы противоположные ощущения. С одной стороны, мне казалось, будто я замерз, словно попал на Северный полюс. С другой – что жара самой знойной пустыни проникла в меня, чтобы иссушить мои силы. Я вынул из конверта сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и прочитал любовное обращение к моей жене.

Затем взял другое письмо и быстро пробежался взглядом по аккуратно написанному тексту, проклиная себя за это. А затем вскрывал конверты и читал послания одно за другим, не в силах остановиться.

Писал молодой человек, который, как и я, служил в армии, только в ГДР.

«Ты, королева, − умница, что зацепилась за Москву. Но если ты от него родишь, мы с тобой никогда не будем вместе», – категорически предупреждал мою жену ее старый друг.

В те годы я еще не знал, что такое валидол, а потому постоянно наливал себе холодной воды и пил ее, чтобы сердце у меня не взорвалось.

Я снова и снова перечитывал эти письма, ожидая Светлану. Но дома она ни в тот день, ни на следующий не появилась…

Конечно, некоторые, а может, и многие читатели моего повествования скажут, такого быть не может, чтобы офицер при виде каких-то писем, одновременно почувствовал дрожь и озноб, сопровождающий душевные пытки, нежданно-негаданно выпавшие на его долю. Но это право каждого человека. Кто знает у кого, в каких условиях черствости или всеобъемлющей доброты расцветала, а может, наоборот, увядала душа.

И если я поступил тогда не как положено офицеру, то только потому, что почувствовал себя обманутым. Значит, не подсуден. Я был впервые женат и к тому же очень любил свою жену. Сейчас я так бы не поступил, но замечу, сколько по таким же поводам в армии было самострелов, побегов, и все для достижения одной-единственной цели –не дать сопернику увести любимую.

И здесь не надо козырять присягой и упрекать в малодушии. Если бы тогда потребовалось, я бы пошел воевать за свою еще маленькую, но семью. Но в тот момент я воевал с самим собой.

Служба в армии предполагает, прежде всего, дисциплину. И не только от солдат, которых ежедневно муштруют офицеры, но и от командного состава.

Что это значит? Конечно, прежде всего, ежедневно на службе своим примером вдохновлять солдат на отличное исполнение воинских обязанностей. У офицера ведь как? Не только не нормированный рабочий день, но и не нормированная служебная неделя, да и сама жизнь. А потому в период службы армия становится для него и женой, и родной мамой, и вообще всем, перед чем надо стоять по стойке «смирно» и, желательно, преданно (не хочу использовать слово «подобострастно») заглядывать в глаза вышестоящему начальству. Это, конечно, если желаешь, чтобы твоя служебная лестница больше походила на эскалатор, непрерывно движущийся вверх. Но что поделаешь, если жизнь заставляет тебя против твоей воли резко изменить курс…

А я метался по комнате из угла в угол, через каждые десять шагов выпивая по стакану ледяной воды, тем самым хотя бы на секундочку остужая пожар, горящий во мне. Служба? Какая служба! Я уже третьи сутки перечитывал письма, пил воду, не спал, да и не хотелось погружаться в сон. За это время я обзвонил все морги и большую часть больниц. Конечно, теперь я понимаю, что можно было двумя, тремя звонками определить ее местонахождение, но тогда я был молод и не знал, как правильно поступать в подобных случаях. И в тот момент, когда я был почти готов совершить что-то неожиданное даже для самого себя, в замочную скважину двери вставили ключ. Замок щелкнул, и дверь открылась. Вошла… она.

− Привет, – слабым голосом прозвучало удивление Светланы, обращенное ко мне.

− Привет, – ответил я на выдохе, как-то, сразу сдувшись внутри себя.

− А почему ты не на службе? – уже обыденным тоном спросила она.

«Что-то она очень бледная. Что случилось, кто посмел ее обидеть? Порву на британский флаг», – метнулась в моем сознании мысль.

Жена спокойно сняла с себя дутую голубенькую курточку, повесила ее в коридоре и, как ни в чем не бывало, прошла в ванную.

«Вот идиот, накрутил себя», – с досадой подумал я.

Сразу же засосало под ложечкой от мысли, что придется как-то на службе объяснять свои прогулы. Но это чувство задело меня лишь на мгновение. Через секунду я был уверен, что поликлиника с ее великодушными врачами выручит больничным листом молодого офицера.

Теперь я уже спокойно, взяв себя в руки, подошел к двери ванной, открыл, а войдя, задал вопрос, принимающей душ Светлане:

− Ты где была?

Она, тихо мурлыча какую-то мелодию, направляла на свое стройное тело танцовщицы воду. Сначала вымыла свои русые, коротко подстриженные волосы. Затем каким-то изысканным и, особо отмечу, сразу возбудившим меня движением руки, провела по бархатистой коже своих торчащих сосками небольших грудей нерожавшей женщины, будто магнит, притянувших мой взгляд, и направила на них упругие струи воды душа, как бы массируя их.

Жена взглянула на меня и с лукавой улыбкой и взглядом предложила мне присоединиться к ее водной процедуре.

Трое бессонных суток стресса, за которые я обзванивал больницы и морги, пять суток воздержания! И капли горячей воды вновь взорвали во мне страсть, загнали меня под душ, где я ворвался в обитель порока и греха, вкусив откровения от смоковницы.

Затем, когда банное полотенце впитало всю влагу от наших тел, я, как-то даже виновато, спросил:

− Где ты была?

Она пристально взглянула на меня и, словно извиняясь, громко вздохнув, ответила, подпустив в глаза слезу:

− В больнице.

− Интересно. Ты в больнице, а я ничего об этом не знаю? – сразу же почувствовав подвох, ледяным голосом поинтересовался я.

Еще задавая этот вопрос, я заметил, как в ее глазах испуганно метнулись какие-то нехорошие искорки. Она ничего не ответила, однако всем своим видом давая понять, что борется со словами, которые по идее должны сейчас вылететь из ее уст.

− И что? − наседал я.

− В больнице, − еще раз выдавила из себя Светлана и снова замолчала.

− А что случилось, неужели нельзя было позвонить и сообщить мне об этом?

Она упорно молчала, глядя в пол.

− Ты заболела? – продолжал задавать вопросы я.

− Нет.

− Тогда что?

− Я… сделала аборт.

Вы хоть раз чувствовали, как на вас давит всей своей обжигающей холодом массой вселенная? Как бесконечное число огненных метеоритов пронзают вас жалящим роем, выжигая изнутри?..

Выжигают они те части души и тела, которые до этого момента уютно покоились в оставленной вам родителями зыбке веры в добро и любовь.

И у вас начинает сосать под ложечкой. И начинает казаться, что высасывающая из всего живого жизнь черная дыра своей незримой силой начинает разрывать вас изнутри.

− Аборт? − не совсем понимая значения услышанного слова, переспросил я.

− А чего, собственно, ты хочешь от меня? − выбрав тактику защиты в нападении, вызывающе ответила мне жена.

− Но почему? – в моей голове опять начинали закипать нехорошие мысли.

− Ты же знаешь, что у меня плохо со зрением, и, если сейчас рожать, могу ослепнуть полностью.

«Ослепнуть? Это я уже слышал», – проговорил я про себя.

− Да, − развивая оправдывающую ее мысль, продолжала Светлана.

− Но мы же консультировались у профессора, и он сказал, что бояться не надо. Он сказал, что сам примет роды, – озвучивал я, исходящую из моего сознания нарастающим протестом, мысль.

− Легко тебе говорить, а я боюсь. − И она капризно сжала губы.

− Боишься? – не понимая полностью причины ее ответа, пожал плечами, пропустивший трое суток службы молодой лейтенант.

− Да, боюсь.

В этот момент я вспомнил про письма и почувствовал себя так, как будто мои вера с надеждою на нашу благополучную совместную жизнь были в один момент уничтожены пролетевшей над нами «черной дырой» холодного недоверия.

− А письма?

− Какие письма? – поменяв интонацию и изобразив на лице невинное недоумение, удивилась она.

Я сходил в комнату, взял со стула свои брюки, засунул руку в карман, достал, аккуратно вскрытые конверты, поднес к ней и бросил их на пол.

Светлана, увидев их, моментально оценила изменившуюся для нее ситуацию, побледнела и прижалась спиной к стене. Создавалось впечатление, что силы покинули ее.

− Что скажешь? – ждал я ответа.

Все-таки, правда, говорят, что кошкам и женщинам отпущено по девять жизней.

Так же, как и кошка, которая, падая с печки, успевает перевернуться и встать на лапы, так и женщина, припертая неоспоримыми компрометирующими ее фактами к стене, начинает изворачиваться, обеляя себя. И если, не находит никаких подходящих аргументов для оправдания себя, использует свое самое верное и сильное оружие, которым миллионы раз в истории человечества побеждала мужчин… начинает плакать, слезами испытывая стойкость характера своего мужчины.

Вот и Светлана, упав на колени, обхватив мои ноги руками и целуя их, стала очень быстро повторять одни и те же слова:

− Прости, дура я, прости. Люблю только тебя. Это все сестра. Она дала ему твой адрес.

Я поднял письма с пола и, снова спрятав их в кармане, сказал, тоном не терпящим возражений:

− Собирайся.

− Зачем? – посмотрела она на меня широко раскрытыми глазами.

− Поедем, − что-то решив для себя, сказал я.

− Но я устала, мне надо отдохнуть.

− Ничего, успеешь, − поставил я точку в наших пререканиях и добавил:

− Жду. Время пошло.

Я стал одеваться, продолжая разговаривать с самим собой: «Надо же, она приехала из Мухосранска в Москву для того, чтобы убивать моих детей».

Дорога от дома под номером девяносто семь, находившимся на самом краю Москвы, на Алтуфьевском шоссе до дома номер двадцать девять по улице Юных ленинцев заняла один час десять минут.

У меня не было машины, на которой я мог бы за полчаса долететь до известного мне адреса.

Мы поднялись на третий этаж, и я, нажимая пальцем на кнопку звонка квартиры отца, извлекавшего соловьиную трель из пластмассовой коробочки, в глубине души желал положительно разрешить накативший черной волной непонимания вопрос.

Я приехал в эту квартиру к человеку, способному разложить по полочкам любую проблему и затем решить ее. К отцу.

За дверью послышались размеренные шаги человека, знающего цену не только каждому своему слову, но и шагу.

Дверь открылась, и, первым делом перед моими глазами предстала седая борода папы.

Мы с женой вошли в квартиру.

− Здорово! – произнес радостно отец. подошел ко мне и обнял.

Затем взглянул на Светлану, и мне показалось, что он все понял.

− Ну, поцелуй папу Сашу, − сказал он моей супруге и подставил ей небритую щеку. Та, вытянув шею, поцеловала его.

− Вовремя пришли, я как раз борщ сварил.

− Мы не хотим, − сказал для проформы я.

− Разговорчики! Марш мыть руки! − скомандовал отец.

Что поделаешь, не будешь спорить с ним, и мы пошли мыть руки.

− Сейчас жиденького похлебаете, а то, наверное на сухомятке сидите, − приговаривал папа, наполняя ароматным варевом тарелки.

Мы сели за стол. Хотя борщ был горячим, с ним мы управились быстро.

− Есть можно? − поинтересовался отец и добавил: − Сам варил.

− Нормальный борщ, − пробурчал я.

− Нормальный, – усмехнулся он. − Что там у вас?

Я рассказал отцу про письма и наглое обращение к моей жене ее тайного воздыхателя, на призыв которого Светлана красноречиво ответила абортом. Не знаю, может быть, по выражению моего лица папа понял, как мне было тяжело, он не стал усугублять вопросами острую ситуацию, лишь попросил показать письма.

− Вот они, − достав конверты из кармана, протянул я их отцу.

− Ну и писатель, − усмехнулся отец и посмотрел на Светлану из-под густых черных бровей пронзающим взглядом карих глаз. Затем взял сигарету и, закурил, добавив:

− Вот попробуй и не закури тут с вами!

После чего он развернул исписанный лист бумаги, окинул взглядом текст и усмехнулся:

− И где ты, Светочка, такого грамотея нашла, интересно? В двух предложениях три грубых орфографических ошибки. − Отец глубоко затянулся сигаретой.

− Вместе танцами занимались, − кротко ответила Светлана.

− А, ну, если танцами, то всё понятно, − многозначительно подметил мой отец.

Я стоял и был готов с упреками к жене вступить в разговор.

− Измены не было, − констатировал факт отец, вновь затягиваясь сигаретой, погладил свою бороду сверху вниз, − А бабы… − но он не стал продолжать начатую мысль. − Значит, так, за одного битого двух небитых дают, − отметил он как бы сам себе, и, пристально посмотрев на Светлану, спросил:

− Любишь моего сына?

− Люблю, люблю! − вылетели два юрких слова из ее рта. Но правдивых ли? – вот в чем вопрос.

− А ты? − обратился он ко мне.

Я уже хотел ответить, но предательский комок застрял у меня в горле. И мне показалось, что я стою возле глубокой пропасти, из которой огромная «черная дыра» в виде спрута тянет ко мне свои щупальца.

Теперь Светлана смотрела на меня, ожидая ответа.

− Люблю, − обреченно выдохнул я.

− Ну, вот и хорошо, − улыбаясь, закрыл вопрос отец и, взяв письма, вышел на балкон, где сложил их горкой и поджег.

Я с удовольствием смотрел на охваченную огнем бумагу, как сгорающий эпизод из моей прошлой жизни, превращающийся в золу будущих мрачных воспоминаний.

− Вот тебе деньги, сходи в магазин за коньяком, что-то сердце давит.

Затем у нас был целый месяц безоблачных отношений. И на службе все обошлось. Я вызвал врача на дом: успел где-то подцепить какой-то вирус и покрыл прогулы больничным листом. Но червоточина недоверия все-таки поселилась в моей душе. И для того, чтобы от нее избавиться, я пошел однажды на почту, благо она находилась в соседнем доме.

Девчонок, работающих там, я прекрасно знал. Мы часто, до моей женитьбы, зажигали вместе на дискотеках. Купил торт, шампанское, придумал себе день рождения и предложил им отметить мой праздник. На что они ответили дружным согласием.

А уходя, попросил их проследить за письмами «до востребования» к моей жене. Что они с удовольствием и сделали.

После этого разговора, ровно через три дня закончилась моя спокойная жизнь – меня послали в командировку. В армии это часто случается. Командировка должна была быть по определению длительной, но я, видимо, очень «везучий»: в скором времени попал в госпиталь, где в общей сложности провалялся девять месяцев. Там мне сделали несколько операций для того, чтобы срастить кости моей левой руки.

Так порой бывает. С утра ты был здоров, а к вечеру − в госпитале. Ровно девять месяцев, день в день, словно побывав в утробе матери и заново родившись, я провалялся под наблюдением военных врачей. Потому, проанализировав увиденное мною, могу сказать о хваленой армейской хирургии, получившей огромный опыт на многочисленных войнах, кои пережила наша страна в разное время, что не всегда наши врачи на высоте.

Привезли майора с оторванной от кости предплечья мышцей, державшейся на «честном слове». Положили на операционный стол, а он пришел в сознание и спрашивает:

− Доктор, рука-то останется?

− Пошевели пальцами, − ответил ему хирург.

Он и пошевелил.

− Вот видишь, все в порядке. Еще стакан будешь держать этой рукой.

И майор спокойно уснул под наркозом. Затем, когда проснулся, еще долго не мог понять, есть у него рука или нет? Болела после операции, и он, как ему казалось, будто кистью работал, то сжимая и разжимая пальцы. А это, на самом деле, его мучили фантомные боли. Руку-то ему отрезали по полевой привычке, дабы не было осложнений, раз-два, и все дела…

Да и мне поставили спицы как-то не так. Лежу, лежу я в госпитале, а кости всё никак не срастаются.

Посмотрел мою руку полковник, матерый такой, то ли главврач госпиталя, то ли сам его начальник и сказал:

− Вы что парня мучаете? Поставьте ему аппарат Елизарова.

Поставили. На каждую спицу нагрузка натяжения сто сорок килограммов. Всего четыре спицы.

Вот так и получилось, что носил я на руке мину замедленного действия, способную развить ударную силу, равную пятистам шестидесяти килограммам.

Пришлось быть внимательным и осторожным. Можно сказать, лелеял это изделие знаменитого хирурга. Не дай бог было упасть или еще какую неприятность физическую пережить.

Госпиталь, где я лежал, находился под Москвой. Я позвонил супруге, рассказал, где нахожусь, попросив приехать.

Только стал я замечать, что спицы в месте соприкосновения с поверхностью моей руки сначала желтеть начали, а затем и ржаветь.

Обратился к майору, моему лечащему врачу. А он:

− Ты спиртом протирай их, дезинфицируй, значит.

Кому хочется заново делать операцию, да к тому же указывать, что те спицы используются повторно, это в лучшем случае. Авось и так сойдет. А у меня в то время дедушка в Магнитогорске был при смерти. Захотелось ему меня увидеть. Он и говорит матери:

− Где сейчас Игорь? Хочу, чтобы приехал.

Мама ему:

− Федор здесь.

А дед не зря Петром звался – камень или кремень, как означает его имя на древнегреческом. Он твердо стоял на своем:

− Нет, я хочу Игоря видеть.

Видимо, что-то очень важное хотел мне он перед смертью сказать. Знал дед: то, что должно было остаться у меня, если сам не передаст мне в руки, пропадет.

Он помнил о том, как еще пацаном мой старший брат Федор продал старьевщику три его Георгиевских креста. В советское время скупщики ездили на телегах, которые тянули по дворам лошади. Хитрые торгаши. зазывая детей и пьющих мужчин к своим телегам, соблазняли кого свистульками, а кого и бутылочкой вина и вымогали у них ценные вещи.

Знал дедушка о страсти своего старшего внука Федора тащить все из дома и продавать ради мимолетной наживы. Вот и хотел он мне что-то лично передать. Да не дожил до моего приезда. А передать было что. Это облигации трехпроцентного займа послевоенного времени. Да и еще много чего у дедушки могло быть. Все-таки человек вышел из царских времен.

Мне телеграмму принесла в госпиталь жена. А в ней было: «Вылетай, дедушка умирает».

Я обратился к начальнику госпиталя: – Разрешите на Урал слетаь.

–– Слетай но если с рукой, что случится, мы за тебя ответственности нести не будем.П

И вовремя сказал. Через две, на третью ночь проснулся я от «взрыва». Так мне показалось, что где-то граната взорвалалась.Открыл глаза, смотрю, ничего не понимаю.

Включил ночник. Вроде всё как обычно. Мои товарищи спят. Только что-то с моей рукой? Присмотрелся и увидел.

Было две спицы, пронизывающие руку, а стало четыре. Проржавели всё-таки, лопнули. Вот и приснилось, что взорвалась граната. Недождались спицы моего выздоовления.

Спицы торчат из руки, а я лежу. Потерпел до утра. Не зря офицером был, не будить же всех. И не такое терпеть приходилось. А на утреннем обходе от лечащег врача получил за то, что сберёг сон товарищей, но не в первой. Я с Урала, что мне нагоняй! Лежу, дальнейшего приговора жду. А рука, на месте разрыва спиц уже краснеть начала. И врачи смотрят, щупают, а главное умный вид на лицах изображают. И почувствовал я какой-то подвох. В их разговоре. Уж очень они стали меня словесно успокаивать. А я-то помню, если мёдом мажут,жди беды. Потом, когда врачи ушли товарищ по секрету мне сказал ( он их разговор в коридоре услышал) : – Гангрена у больного начинается. Надо резать, как бы дальше не пошла.

–– Оп – па. Приплыли!

Хорошо меня в оспиталь под Москвой доставили. Срочно, под каким –то предлоом попросил у медсестры разрешения позвонить по телефону и позвонил отцу. Всё рассказал ему. И что спицы поставили бракованные, и что гангрена назревает, и руку отрезат хотят.

Мой батя дозвонился до помошника министра обороны СССР маршаа С.Л. Соколова.

Отец у него служил на войне, когда тот ещё, лейтенантом, взводом командовал. А начальнику госпиталя пообещал: – Если мой сын лишится руки, то он ( начальник) будет уволен из армии рядовым, без выходного пособия.

Такой душ, действует на бюрократов. Правильные решения искать заставляет.

У меня взяли пробу, чтобы определить лекарство необходимое для спасения руки. И статистику улучшили и рука осталас Потом мне майор хвастался: – Это немецкое лекарство, только для высшего начальства используют, дороговат он, а тебе так достался, − подчеркнул врач свое уважение ко мне. Похоже, для того, чтобы я через отца поблагодарил полковника. А за что его было благодарить? За то, что они и сами должны были сделать, без всяких понуканий? Что хотели сэкономить на мне? Но не получилось, уж извините. Рука для меня и моего отца была дороже, чем чье-то желание украсть. В конце концов выписали меня из госпиталя условно здоровым, оставив на память об армии спицы в лучезапястных костях левой руки. А тут как раз и дембель подоспел. Уволили меня в запас.

Да что я все о руке да о руке?.. Ведь о жене речь вел. А ей что? Живет себе, поживает на моей жилплощади. Я ей еще и заявление написал, чтобы денежное довольствие она за меня получала, и ей передал, и жила она, как королева. Приезжала она ко мне в госпиталь, правда, но всего пару раз. Операция прошла успешно. После коррекции зрение у нее стало, как у охотника на белку.

И вот, когда я еще лежал в госпитале, приходит ко мне Светлана и говорит:

− Я к маме слетаю.

− А что, это так необходимо? − поинтересовался я.

− Сам понимаешь, я давно не видела ее, соскучилась.

− Знаешь, я тоже дедушку и маму давно не видел, но не лечу. Вот выпишусь через месяц, с рукой или без нее, тогда и слетаем вместе.

А она мне отвечает таким тоном, словно заноза какая у нее саднит:

− Нет, пока ты будешь лежать здесь еще месяц, я уже вернусь.

− Как хочешь, − ответил я, − но если улетишь без меня, то я с тобой разведусь.

Улетела.

Когда я, выписанный из госпиталя, вернулся домой, то мне знакомые девчата с почты целую пачку писем «до востребования» вручили. Это, конечно, незаконно, но я любил играть в разведчиков и своих друзей не сдаю.

Во мне опять все забурлило, заклокотало.

Сажусь в самолет и прямым рейсом − в Магнитогорск. У меня на руках новая партия писем, и мною владело острое желание получить разъяснения по ним. Внутри все горело, и я, взяв такси, из аэропорта поехал прямо к жене, чтобы поговорить с ней начистоту

Но не тут-то было. Не успел. Она уже улетела в Москву .

Как сейчас помню, было 26 августа 1985 года. Дедушка умер 36 дней назад. Мама обрадовалась мне, посетовала, что дедушка так и не дожил до встречи со мной. Перед смертью он все время меня звал. Она корила себя, что мало внимания ему уделяла

− Все из-за пенсии, – так объяснила это мама.

− Почему? − удивился я.

У нее подходил пенсионный возраст, и надо было зарабатывать как можно больше – ради начисления самой высокой в советское время пенсии, в 132 рубля.

Она ушла работать в детскую больницу, где лет двадцать, а то и больше, детей выхаживала, а дедушке становилось все хуже и хуже. Однажды совсем плохо стало.

Дома была только Елена, племянница мамина, моя двоюродная сестра. Ну что она, семнадцатилетняя девчонка, могла сделать? Когда мама прибежала с работы, дед был уже холодный. Потом она слышала, как врачи в кулуарах говорили, что это патронажная медсестра внесла ему инфекцию, промывая через катетер мочевой пузырь.

29 лет мучился он с трубкой, с той ночи, когда в лютый мороз его вторая жена, Татьяна, не открыла двери подвыпившему мужу и оставила в холодных сенцах его собственного дома. А это вызвало и цистит, и воспаление мочевого пузыря, и многочисленные операции. В конечном итоге – трубка, постоянно торчащая из его живота, заправленная в баночку для майонеза, привязанная к бинту, перекинутому через шею. Глядя со стороны, на первый взгляд можно было подумать, что дед носит таким образом свой нательный крест.

Раньше мама сама каждый вечер промывала ему трубку, а потом доверила это медицине. И опять человеческий фактор помог государству избавиться от пенсионера. Случайно ли так получилось? Кто его знает. Нет советской власти, а значит, нет грехов, в которых она была бы повинна.

Что было, то было, чего не было, того не было. Мы сами рисуем себе возможное и невозможное из того, что не случилось, но могло бы случиться с нами. Вот и жены моей, возможно, и не было в Магнитогорске, а ездила она совсем в другое место. Как проследить за ней? Это трудоемкое дело, а в моем случае к тому же и нервное. А когда я нервничаю, у меня начинают чесаться зубы. Так и хочется кого-нибудь загрызть. Ведь любовники, как террористы, могут в любом месте уединиться на просторах нашей необъятной страны, называемой в то время СССР.

А ты мечешься и не знаешь, где они подкладывают мину подлости.

Где? В Абзаково, на Банном озере или у своих друзей? Скажу вам прямо, ревновать − вредно для здоровья.

А дедушка в землице уральской спит, для него все нервотрепки в прошлом. Вот только одно его желание перед смертью не исполнилось. Как сейчас, в сознании звучит его вопрос-просьба:

− Юлька, где Игорь? Игоря хочу видеть, Игоря.

По дороге домой я вновь к другу зашел, Виктор его звали. Он, как всегда, увидев меня, обрадовался, обнял по-братски. Так иногда дружба друзей покрепче братской бывает. Тот самый случай.

А я у него с порога про Светку спрашиваю.

− Ты, − говорит он, − не переживай. Разбитую чашку не склеишь. Видел я ее как-то в ресторане с тем хахалем. Да несколько раз в городе.

Хорошо мы с ним посидели, как следует приезд отметили. Я домой к ночи пришел, а ему на другой день надо было в командировку ехать. Кажется, в Челябинск. Мама на работе была, а я сразу спать завалился. Но уснуть никак не мог, ворочался с боку на бок. Вдруг слышу, в соседней комнате, где дедушка спал, половицы скрипят. Вроде как кто-то ходит. А этаж у нас второй. Я и подумал, что воры в квартиру забрались.

Включил свет, на часы посмотрел. Было без пяти двенадцать. Я − в дедушкину комнату. Открываю дверь, никого. «Лишнего принял на грудь, − подумал я, − Вот и показалось».

Уснул. На следующий день решил сходить в гости «к фрицу», ее хахалю. Отчество у него было немецкое – Генрихович, да и в письмах он хвастался, что, мол, чистый ариец. Вроде как его отец в свое время прижился в Магнитке, хотя был пленным, так и остался в Союзе.

Много чего они после войны понастроили. Добротно. Отец, значит, строил, а сын по другому пути пошел. Решил разрушить чужую семью ради собственного блага и удовольствия. Вот я и подумал: «Пора и ответ держать».

Товарищи мне его адресок отыскали.

Мой дед с фрицев спрашивал, когда в Первую мировую их бил. Отец на 2-м Белорусском фронте тоже вопросы им задавал. Из пушечки.

Вот и я решил в гости к ним наведаться, кое-какие вопросы решить. Пришел я на улицу Металлургов, в дом 26, квартиру нашел. Позвонил, жду. Слышу, за дверью шаркающие шаги. Вроде как очень усталый человек к двери подходит.

− Кто там? − услышал я женский голос.

− Здравствуйте, извините за беспокойство. Я – к Николаю.

− А как вас зовут? − продолжала допытываться женщина из-за двери.

− Игорь я, Зуев. Он знает.

За дверью воцарилось молчание, и еле слышно, будто шепотом, стали совещаться два человека.

Я немного подождал, а затем опять позвонил. Открыла мне двери, может быть, и не старая, но какая-то на вид уставшая женщина. И увидел я в ее глазах страх и вину, как потом понял, за сына.

− Вы проходите, − пригласила она меня на кухню, − попьем чайку.

− Нет, спасибо, − остановил я ее. − Мне Николая надо бы повидать.

− Нет его. Он где-то на даче, у друзей.

И, словно знала меня давно, спросила:

− А вы, часом, не муж Светланы Сошиной будете?

Я опешил.

− Да, я ее муж, только фамилия ее не Сошина, а Зуева.

− Ах да, Сошина – это ее девичья фамилия, тогда они с Коленькой дружили. Часто она у нас в гостях бывала.

Я осмотрелся и увидел под краем портьеры при входе в другую комнату, домашние тапочки. Портьера предательски чуть колыхнулась. Когда я это заметил, только и подумал: «Жаль, что его мать дома».

Но портьера замерла и больше не подавала признаков того, что за ней кто-то прячется. А мать Николая уже разлила чай по чашкам и, заглядывая в глаза, умоляюще просила выпить с ней чашечку. Неудобно мне стало, не мог я отказать в просьбе пожилой женщине. А как сели за стол, так она сразу стала просить меня:

− Вы сына моего простите, по глупости он к вашей жене вязался.

− По глупости? − удивился я. − Что он, ребенок маленький? А вот моего ребенка убил. Так что ответить за это должен.

Кончил бы я Николая тогда, но увидев слезы его матери, остыл, не убийца же я. Женщина заплакала, со слезами на глазах просила:

− Простите сына моего, он у меня один. Как я буду жить на старости лет без него?

Выпросила она у меня для него прощение. И пообещал я ей, что не трону ее сыночка. Слово дал, вот и держу. Сколько у меня было поводов и подходящих моментов, чтобы отправить его на тот свет! И вдруг показалось, что я самому Господу Богу слово дал. А устами его матери вроде как сама Пресвятая Богородица за сына просила. Разве я мог ей отказать?

Когда ушел я от матери моего врага, будто тяжкий груз с души сбросил. Поздно тогда я домой вернулся, в двенадцатом часу ночи. Умылся, спать стал укладываться, и вдруг слышу, что в дедушкиной комнате опять половицы скрипят.

«Что за напасть?» − подумал я и вошел в его комнату. Никого там не было. – «Переволновался, наверное, вот и мерещится черт-те что», решил я в конце концов.

С утра был опять великолепный солнечный день, который я посвятил встрече с друзьями. Обошлись без алкоголя. Только о будущем нашем договаривались. А было 30 августа, ровно 40 дней после смерти дедушки миновало. И я опять один дома, и сна ни в одном глазу.

Днем умудрился я на часок прикорнуть. И вот опять за окном ночь, и вновь скрип половиц в дедушкиной комнате. Ну хотя бы пьяным был или уставшим я был, тогда было бы можно это как-то объяснить. А тут, нет, я трезв, как стеклышко, даже обидно из-за этого. Но не встаю. Сижу, смотрю, на дверь, которая из маминой комнаты в коридор открывается. А через дверной проем видна дверь дедушкиной комнаты. Сижу, голова пустая, никаких мыслей нет. Но что-то подтолкнуло меня взглянуть на часы.

Ровно полночь.

И вдруг дверь соседней комнаты открылась, и из нее выходит дедушка. Одет он был опрятно, даже торжественно: белая накрахмаленная рубашка, отутюженные, со стрелками, черные брюки, черные, начищенные до блеска туфли и аккуратно причесанные на голове седые волосы.

Я сидел на диване и смотрел на него, не в силах не то что пошевелиться, но, как мне показалось, и дышать. А дедушка повернулся ко мне лицом, подошел к дверному проему в мамину комнату, где находился я, и остановился, направив на меня свой живой взгляд.

Я молча смотрел во все глаза на него, а он постоял, посмотрел на меня, ничего не сказал, повернулся ко мне спиной и зашел в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Мне показалось, что дедушка был со мной целую вечность. Но и она закончилась. Я машинально взглянул на часы, на них было пять минут первого ночи. Я рванулся к дедушкиной комнате, открыл дверь и окинул взглядом пустое пространство, вмещающее в себя всю историю прожитых дедом лет.

Все было так же, как и при его жизни: кровать, а у подушки, где он должен был лежать головой к двери, – стул, на котором стоял стакан в подстаканнике, со старой, еще с царских времен, армейской ложкой, и он как бы свидетельствовал, что дедушка только что пил чай.

На стуле, рядом с открытой книгой, на восемьдесят девятой странице лежали также очки. А у стены стоял старинный шкаф с чуть приоткрытой дверцей, из которого выглядывали черные, отутюженные брюки и висела белая накрахмаленная рубашка. Но дедушки в комнате не было, лишь светил ночник, будто, выходя из комнаты, его забыли выключить. После этого случая, шаги и скрип половиц в дедушкиной комнате прекратились.

Я же по сей день думаю: «Как все-таки правильно он жил, сколько вынес страданий, не обозлившись ни на людей, ни на саму жизнь и судьбу. Не потому ли Господь исполнил его последнее желание».

− Юлька, я Игоря видеть хочу, Игоря… – не забывается мне.

После этого прихода дедушки 30 августа 1985 года, на сороковые сутки после его смерти, я засобирался в Москву. А что мне оставалось? – жены в Магнитогорске я не нашел, вопросы задавать было некому.

Отгуляв с друзьями и получив от них заверения в вечной дружбе, я улетел в столицу.

В моей, теперь уже двухкомнатной квартире, хозяйничали жена с тещей.

− Ну, здравствуй, зятек, − раскрывая объятия, направилась ко мне мать жены.

Светлана, сменившая еще до меня свою фамилию с Сошиной в девичестве на Левыкину, затем обратно на Сошину, тоже, как ни в чем не бывало, подбежала ко мне с другого боку, и я оказался в их объятиях. После того как высвободился из �