До второго потопа. Сага «Ось земли». Книга 5

1. Ласточкино гнездо

Вершины гор Алатау покрыты ярким, иссиня-белым снегом, источающим холод и чистоту. Сами горы имеют коричнево-голубоватый лунный оттенок. Между ними тесной толпой движутся волокнистые облака с серыми спинами, в ущельях сверкают слепящими бликами речки, а ввысь уходит вся цветовая гамма солнечного света – россыпи янтарей и лазуритов, смарагдов и рубинов, аквамаринов и аметистов небесных кладовых. Дух Созидания постоянно трудится здесь, в Алатау. Он размешивает ледяные горные ветры с густыми туманами, закручивает их в гигантские косматые карусели и отправляет путешествовать над землей. Он веселится, глядя на их столкновения, и добавляет в воздушные катаклизмы то стрелы солнечных лучей, то высверки молний, то перекаты грома. Потом, когда они осыпаются дождями на холмы и долины, он любуется сменой небесных красок и пространство наполняется его мыслью: ЭТО ХОРОШО.

Не бывая здесь, невозможно освободиться от угара цивилизации, отравляющего всю совокупную работу души и сознания. Когда его ядовитые миазмы переполняют легкие и начинается удушье, необходимо лететь сюда. Здесь, на горе Аюг есть «ласточкино гнездо» – пещерка, в которой можно вылечиться от болей и немочей, полученных среди людей. Попасть в это гнездо нелегко. Альпинист не сможет подняться в него, потому что оно находится на отрицательном укосе высотою больше километра. Вертолетчик не сядет рядом, потому что выступ перед пещеркой уместит разве что двух человек, но не винтокрылую машину. Сама пещерка очень мала – едва можно лечь, вытянув ноги. Но если на входе повесить брезентовый полог со слюдяным оконцем, а на пол бросить тонкий матрац, то она превращается в уютное жилище. Что еще нужно душе, захотевшей очищения? Над входом постоянно висит снежный козырек, сочащийся каплями воды. Из нее можно вскипятить чай на спиртовке и выпить его с сухарями. Вот и все.

В первую ночь начинается ломка от расставания с миром людей. Темные дурные сны приносят бредовую дрожь, они разрывают ту внутреннюю цельность, которая еще вчера служила обороне личности. Куски цельности выпадают из нутра, освобождая его от своей тяжести. От этого больно и тошно, зато утреннее пробуждение приносит состояние нового бытия. Сознание выплывает из тьмы в освещенную солнцем пещерку и тело не может пошевелиться от благодатной, томной усталости. Даже пальцем пошевелить не хочется, до того блаженно это состояние.

Но потом приходит страх: если я попал сюда, в одиночество между небом и землей, значит, ко мне может явиться ОН – мой Создатель. А я, кто такой я? Как я смогу взглянуть ему в его глаза? Ведь Он создал меня по своему образу и подобию, но я был настолько ничтожен, настолько слаб, что не последовал за Ним ни в чем. Я не исполнил ни одной его заповеди, даже заповеди «не убий». Мои женщины убивали моих детей в своем чреве, значит и эту заповедь я не исполнил. Я был грешен в воровстве, да, случалось такое. Я возжелал жен близких своих и овладевал ими, забыв не только про заповеди, но и про совесть, Я наговаривал клевету на своих друзей и делал многое другое, что должно лишить меня звания христианина и повергнуть в беспощадное наказание. Раньше казалось, что такой момент далек и сомнителен, а здесь, на чистой высоте гор, в приближении Его, весь ужас содеянного встает перед глазами в гигантский рост и страх сковывает все существо.

Но потом появляется другая мысль: если Он позволил мне попасть сюда, а это позволительно не каждому, то значит, у меня есть надежда на прощение? Что я должен сделать, чтобы заслужить искупление грехов? Начать благопристойную жизнь? Это всегда хорошо, но едва ли искупит содеянное. Может быть, надо, наконец, сосредоточиться и самому себе ответить на вопрос, что за явления прошлого посещают мой разум, для чего они роятся в голове, словно не прошеные пришельцы, желающие что-то добавить в огонек моего сознания. Может быть, эта пещерка для того и предназначается, чтобы в ней состоялось просветление духа и окружающий мир выстроился в понятный ход событий, обернулся той правдой, которую в схватке цивилизаций исказили до неузнаваемости в угоду временным победителям?

Тело сковывает страх, когда сидишь на выступе у пещерки, крепко схватившись за скалу чтобы не упасть с безумной высоты. Но, несмотря на страх, полет уже овладевает тобою, и ты паришь, озирая времена и события. Ты знаешь, что сейчас в тебе происходит работа, которую ты так давно ждал. Через тебя невидимым потоком проходят время и пространство, а нераздельность бытия и бесконечность Создателя требуют от тебя только одного – предельного и честного напряжения сил. Ты начинаешь искупать вину неправды своей жизни бесповоротным мужеством правды.

2. Предчувствие Готфрида Золля

Летом тысяча девятьсот сорокового года по напуганной войною Европе стал распространяться странный слух, сильно возбуждавший ее обитателей. Люди болтали, будто если долго смотреть в ночное небо, то можно различить в нем какую-то необычную штуковину. Никто не мог толком объяснить, как эта штуковина выглядит, но многие утверждали, что она все-таки есть. Поэтому в безоблачные ночи на улицы высыпало множество зевак, которые подолгу рассматривали усыпанный звездами небосклон.

Старый астролог Готфрид Золль тоже не избежал искушения. Он поверил слухам и стал часами просиживать на балконе своего домика в Оберамагау, пытаясь уловить через подзорную трубу очертания неизвестного тела. Но звезды едва заметно продвигались по предначертанному пути, как делали это уже многие тысячи лет, да время от времени тьму оживляли полоски метеоритов. Все как всегда, как повелось с незапамятных времен. Неделя проходила за неделей. Золль потерял уже всякую надежду и решил было прекратить свои бдения, как однажды увидел Это. Или, может быть, ему показалось, что он увидел. В любом случае, его зрение уловило высоко под светилами какую-то гигантскую лохматую тень. Тень, похоже, медленно ворочалась и даже иногда ссыпала со своих лохм мелкие искры. Чем дальше старик наблюдал за тенью, тем сильнее ныло его сердце от предчувствия беды. Она была живой, эта тень, она не просто висела над Европой. Нет, она наблюдала эту территорию. Больше того, от тени исходила какая-то необъяснимая сила, которая сказывалась и на раскладах Золля. Астрологические прогнозы старика больше не угадывали грядущих событий. Тень словно улавливала привычные соотношения светил, перекручивала их по своему и готовила какой-то неведомый поворот истории. Золль был известен своими удивительно точными предсказаниями по звездам. Слава его так широко распространилась по Германии, что к нему наведывались не только простые смертные, но и сильные мира сего. Даже сам Генрих Гиммлер бывал у гадальщика. Генрих был известен своей склонностью к мистике и не удивительно, что он хотел с помощью звездочета заглянуть в будущее.

Астролог прожил долгую жизнь и знал, что нет ничего обманчивей, чем попытки предметного объяснения происходящего. Предметный образ – всего лишь скорлупа сути, а внутри этой сути всегда таится взаимодействие тайных сил. Сил темных и сил светлых. Вот и сейчас нельзя было объяснить только предметным способом положение в Европе, над которой стали путаться звездные связи. Сегодня, в середине сорокового года, она была совсем не похожа на Европу прежних лет. В ней сбилось и затихало самое главное – ее симфония жизни. Все изменилось на жизнерадостном континенте. Маленькие насекомые в виде свастики облепили города и села, пуская в них яд упадка и безысходности. Будто покосились гордые силуэты католических храмов Вечного Города, праздничная Триумфальная арка Парижа поникла своим венцом как опороченная девственница, а ветряки на голландских дюнах махали крыльями не потому, что хотели молоть зерно, а потому что их насильно крутил чужой ветер, доносивший звуки немецких маршей. Бодрые крики животных и пастухов не приветствовали пробуждение селений, исчезли беззаботные гуляки на улицах метрополий, смолкли страстные повизгивания скрипок в еврейских кварталах. Белозубые улыбки женщин исчезли из калейдоскопа уличных картин. Европа испытывала ощущение духовной немощи и только в центре ее бил вулканический источник другого, чуждого ей духа, который потоками расплескивался в разные стороны по ухоженным равнинам, преодолевал горные хребты и скатывался в воды окружающих континент морей. Народы цепенели в ужасе перед этими потоками, но не один из них не мог остановить силу, название которой – немецкий дух.

Готфрид Золль видел, как распространяется парализующее действие немецкой воли в этом привычном мире и хотел понять, почему это происходит. Он склонялся над своими картами и надолго задумывался. Двадцать один год Германия билась в цепях поражения Первой Мировой войны. Двадцать один год немцы копили в себе ту невидимую силу, которая иногда покидает нацию, а иногда по неведомым причинам начинает наполнять ее новой исторической дерзостью. Верно ли искать причины возвращения этой силы лишь в жажде мести, в стремлении освободиться от позора унижений и голода? Да, было бессилие и голод целой нации, но ведь это лишь видимое объяснение происходящего. А невидимое заключалось в том, что все в душе немца перевернулось и перепуталось. Он, верующий католик и протестант, истовый христианин, потерпел поражение, и решил, что оказался брошенным Богом. Тогда он отвернулся от своего тысячелетнего христианства и стал искать себе другого кумира. И тут же какие-то невидимые силы подсунули немцу нового Бога – вот он, Адольф Гитлер.

Старый прихожанин церкви святого Августина, Готфрид нисколько не сомневался в том, что за фюрером прячутся бесы.

Но ему казалось, что были и другие силы, пестовавшие Гитлера. Золль напрягал свою волю в стремлении проникнуть в суть вещей и к нему приходили отрывочные видения об особой роли англосаксов в биографии фюрера. Он узнал, что первые деньги нацисты получили в швейцарских банках именно от неизвестных американцев, а потом англичан, и дальше весь их путь к власти свершался с этой тайной помощью.

А теперь явилась эта тень в ночном небе, враждебная всему прежнему, христолюбивому укладу жизни. Астролог содрогался от тайного ужаса – неужели там, в высоте появился Черный ангел смерти, готовящийся начать свою страшную жатву? Неужели немецкая душа станет его земным исполнителем? Неужели она? Ведь она уже неузнаваемо изменилась. Сегодня немец стал несгибаемым и непреклонным. Этот немец пропахал гусеницами своих танков большую часть континента. Масса вчерашних простых бюргеров сплотилась в могучую силу от ощущения себя расой господ, а каждый «маленький Шмидт» раздулся до размеров мускулистого мифического ария, не знающего страха и сомнений. «Господи, почему мы, немцы? – спрашивал в темном безмолвии старый Готфрид – ведь мы не лучше и не хуже других народов. Почему именно нас берет в свои руки Черный ангел, почему мы будем карой всем остальным за предательство Изначалия?»

Он приходил в свою маленькую спаленку, надевал ночную рубашку и колпак, ложился на спину и смотрел, как в свете луны по стене медленно движется тень от шпиля соседней кирхи. К часу ночи тень добиралась до угла комнаты и ломалась там, превращаясь в косой крест. Готфрид засыпал и видел нехорошие, недобрые сны. В ту военную пору мало кто в Германии мог видеть добрые сны.

3. Уинстон Черчилль.

Июнь 1940 года

Бесноватый Адольф называет меня алкоголиком. За это я ненавижу его больше, чем за весь его национал-социализм. Да, я на самом деле дружу со спиртным, но виски никогда не доставляло мне хлопот. Три-четыре стакана в день для меня нормальное дело. Еще молодым лейтенантом в Индии, я вливал внутрь две пинты этого питья за ночь, а утром был готов скакать вместе со своим полком в атаку на пуштунов и палить из револьвера. У меня превосходное здоровье и никто не убедит меня в том, что виски приносит вред. Спиваются только слабаки и вырожденцы, а я не сопьюсь. Я работаю по ночам и еще ни одна ночь не проходила без виски или коньяка, но каждое утро Британия узнает, что ночь прошла недаром.

Вот и сейчас за окном ночь, а я сижу в одиночестве в своем кабинете, пью виски, сосу сигару и решаю вопрос, от которого многое зависит в этом мире.

Прав был маршал Фош, когда сказал, что Версальский мирный договор – это не договор, а перемирие на двадцать лет. Как в воду глядел битый-перебитый вояка. Уж кто-кто, а этот лягушатник знал немцев. Все случилось, как он нагадал. Боши обманули победителей и втихомолку создали силу, способную в нужный момент превратиться в железный кулак. А ведь Версальский договор запрещал им иметь армию, военную авиацию и военный флот. Но старый Ганс фон Сект сумел обвести нас вокруг пальца. Он переодел тысячи окопных офицеров в штатскую форму и пристроил их в гражданские министерства. Этот лис сохранил не какую- то жалкую кучку специалистов, а весь офицерский корпус, закаленный в боях Первой мировой! А новое поколение вояк он обучал в гражданских аэроклубах и на гражданских кораблях. Казалось бы, это совсем не военное дело, но, долго ли пересадить спортсмена-пилотажника на истребитель, а штурмана теплохода на эсминец? Сект не просто готовил будущих солдат, он вселял в них веру в грядущий реванш. Не зря французы так боятся немцев. Даже после Версальского мира они продолжали их бояться. Этому есть все основания. Немецкая мощь была и будет главной угрозой для Франции.

А что она для меня, Уинстона Черчилля? Нет, я не боюсь немцев. Напротив, временами питаю к ним симпатию. Конечно, не к Гитлеру и нацистам. Этот негодяй, и его партия будут вызывать у меня омерзение до последнего дня жизни. Да и сами немцы оказались слишком податливыми на безумную брехню фюрера. Они влюблены в Адольфа так же, как русские влюблены в Сталина. Вот кого я ненавижу всей душой – это большевиков. Будь моя воля, я бы распорядился выкопать Карла Маркса из его могилы на лондонском кладбище и отправить в Москву, чтобы не осквернял собою британскую землю. Нет ничего отвратительнее, чем идея коллективизма, которую он придумал и которую так рьяно взялись осуществлять большевики. Но надо признать, в ней есть притягательность. Стадо любит вождей, которые ведут его к корму. Мне тоже знакомо искусство увлечения масс, но я редко пользуюсь им. Я – подданный Британской империи, в которой политика долго была привилегией избранных. Это сейчас, когда на передний план выбились массовые партии, уличные крикуны стали в почете. Теперь каждый сумасшедший норовит забраться на бочку и прокукарекать какую-нибудь чушь. Но это не для меня, потому что настоящие дела всегда делались, и будут делаться в тиши кабинетов. Может быть, поэтому британская политика стала такой дальновидной, ведь она никогда не шла навстречу требованиям уличных горлопанов. Она всегда выше этого. Именно поэтому политик Уинстон Черчилль чувствует себя выше диктаторов Гитлера и Сталина, этих продуктов уличных революций, впитавших в себя низменные инстинкты дерущихся за кость псов. Он никогда не будет воспринимать их как ровню себе. Они для него – цирковые хищники, которых он заставит делать то, что угодно Британской Империи. Гитлеру уже брошены два жирных куска – Чехословакия и Польша. Он жрал их и урчал, искоса поглядывая на красную Россию. Я всегда понимал, что для Адольфа она самый желанный кусок. Но Адольф побаивался Сталина, и немало сил пришлось приложить, чтобы он решился оскалить зубы на Советы. Но все-таки это удалось. Сегодня его генштаб уже верстает план подготовки войны, его генералы уже изучают районы будущих боевых действий и проводят дезинформацию Москвы. Да, Сталин переиграл нас, когда подписал с Гитлером соглашение о ненападении. Но это был временный выигрыш. Он оттянул начало войны не больше, чем на год. Зато теперь Адольф получил бонус. Сталин переносит укрепления на новые границы. Старых укреплений уже нет, а новых укреплений еще нет. Войска в состоянии передислокации. Очень удобный момент для нападения. Недолго осталось ждать, когда Адольф бросится на Восток. Это будет новая глава истории! С помощью Гитлера большевиков можно обессилить до предела, а затем прибрать к рукам богатейшие месторождения Каспия и Кавказа. Да, мечта наших дедов и отцов – Кавказ. Здесь, в этом районе мира спрятаны источники жизненно важной энергии и пересекаются стратегические пути. Когда-то Британия рвалась сюда через Персию и Крым, но не получилось. Мой дед, герцог Мальборо сложил голову в Крыму от казацкой шашки. Теперь мы продолжим поход наших дедов и отцов, и на этот раз Гитлер расчистит для нас дорогу.

Но это завтрашний день, а сегодня нужно решать вопросы сегодняшнего дня.

Только неделя прошла с того времени, как я избран премьером, а в тиши моего кабинета должно быть принято важнейшее решение. Французы подписали капитуляцию в Компьене. Последствия капитуляции могут оказаться для Англии ужасными.

В нескольких районах мира рассредоточен современный и могучий французский флот. Немцы пока не предъявили на него никаких претензий, но кто знает, как они поведут себя потом? Если французские линкоры окажутся в распоряжении фашистов, то дела его Величества британского флота будут выглядеть очень неважно. Морская блокада Британских островов со всеми вытекающими последствиями станет реальностью, а последующая война на воде и под водой будет нами проиграна. Такова суровая правда жизни. Необходимо принимать решение и вся тяжесть этого решения ляжет на меня, Уинстона Черчилля, потому что другие члены кабинета не найдут в себе мужества поднять руку на своих союзников. Ведь французы все еще считаются союзниками. Да, лягушатники поднимут крик на весь мир – Черчилль предал их в самый тяжелый час. Эти французы ничего толком не умеют – ни достойно сражаться, ни достойно принимать удары судьбы. За ту бездарную войну, которую они проиграли немцам в две недели, они другого отношения не заслуживают. Пусть кричат сколько угодно, но принцип есть принцип: у Британии нет вечных союзников, а есть вечные интересы.

Адмиралтейство уже разрабатывает операцию «Катапульта», которая будет приведена в действие, если французы не пойдут на условия Лондона. А условия простые: перегнать корабли в контролируемые нами или американцами порты или затопить их. Если такого не случится, то британский флот получит приказ уничтожить французов. Нельзя верить их обещаниям.

Секретно

Тов. Сталину

Разведывательное донесение НКВД

По полученным разведывательным данным, 3 июля с.г. британский ВМФ провел внезапную операцию по захвату кораблей французского флота. 2 французских линкора, 4 крейсера, 8 эсминцев, 12 подводных лодок, около 200 тральщиков и охотников за подводными лодками были внезапно захвачены англичанами на рейдах в английских портах Портсмут, Плимут и Девенпорт. Их экипажи высажены на берег и интернированы.

В тот же день английская эскадра под командованием адмирала Соммервилля напала на часть французского флота, стоявшего на рейде в алжирском порту Мерс-эль-Кабир. Французам был предъявлен ультиматум о затоплении кораблей или уходе в американские или английские порты. После того, как командующий группировкой адмирал Жансуль отказался выполнить ультиматум, англичане открыли по союзникам огонь на уничтожение. Ими потоплен один линкор, два линкора серьезно повреждены. Наиболее современный линкор «Страсбур» сумел вырваться из гавани Мерс-эль-Кабира и в сопровождении еще четырех судов прибыл в Тулон.

6 июня на рейде в Дакаре был атакован и поврежден линкор «Ришелье».

Всего по результатам акции погибло 1300 французских моряков.

В британском адмиралтействе считают, что сокращение численности французского линейного флота с 9 до 2 кораблей уменьшает шансы Германии нарастить свои группировки для войны против Англии на океанских путях.

Следует отметить, что акция реализована в условиях действующего англо-французского договора о совместной обороне, что повлекло к одностороннему разрыву отношений со стороны Франции. Это не может не повлечь нарастания антибританских настроений среди французского населения.

Вместе с тем, по имеющимся данным, правительство маршала Петена намерено придерживаться обязательств нейтралитета и не отдавать немцам своих военно-морских сил. На случай принуждения со стороны Гитлера французы настроены на его затопление.

4 июля 1940 года

Резолюция Сталина: «Надо хорошо запомнить, какой Черчилль союзник».

Тов. Сталину (лично)

Информация НКВД

По полученным сведениям, фактическое поражение германского люфтваффе в первых битвах за воздушное пространство над Великобританией оказалось неожиданным для гитлеровского командования. Начиная сражения, люфтваффе имело более чем четырехкратное превосходство в истребителях и десятикратное превосходство в бомбардировочной авиации над английскими военно-воздушными силами. Однако ожесточенное и результативное сопротивление англичан в корне изменило ситуацию.

Расчеты на то, что истребительная авиация англичан будет уничтожена в первых же боях, а промышленные центры Великобритании разрушены до зимы 1940 -1941 гг. не оправдались. Англичане смогли выдержать первый напор за счет выучки и высокой боевой мотивации летчиков – истребителей, которые сражаясь в меньшинстве, сумели рассеивать немецкие армады и снижать результативность их бомбардировок. Большую роль при этом сыграли чешские и польские пилоты-добровольцы.

Кроме этого английская зенитная артиллерия и густая сеть аэростатов воздушного заграждения стали серьезным препятствием для германских бомбардировщиков.

В конце 1940 года немцам удалось частично разрушить лишь военные заводы Ковентри и восточной части Лондона, что не имело решающего значения.

Следует отметить немаловажное обстоятельство: люфтваффе развивает опыт войны в Испании и производит массовые бомбежки жилых кварталов с целью запугать гражданское население Великобритании, посеять панику и хаос. Имеются многочисленные жертвы.

По полученным данным, британский генштаб изучает тактику немцев и готовится взять этот новый способ ведения войны на вооружение.

В настоящее время англичане полным ходом налаживают массовое производство истребителей «Спитфайер», не уступающих «Мессершмидтам -109», а по некоторым показателям имеющих над ними преимущество. При такой постановке дела к весне-лету 1941 года их истребительная авиация выйдет на численный уровень задействованной против них немецкой авиации или превзойдет его. Одновременно идет массовое производство дальних бомбардировщиков «Ланкастер», несущих 10т. боевой нагрузки. Таким образом, постепенно положение выравнивается в пользу англичан и нельзя исключать, что в дальнейшем уже их ВВС приступит к массированным бомбежкам Германии.

Вышеуказанные факты свидетельствуют о том, что гитлеровскому командованию придется уделять большое внимание воздушной войне на Западе и выделение нужного количества авиационной техники на восточном направлении потребует не менее 1—2 лет дополнительной работы.

20 ноября 1940 года

Резолюция Сталина: тов. Тимошенко, это следует учесть.

4. Монголия.

Февраль 1941 г.

Слабый ночной ветерок проникает под одежду и хватает за ребра ледяными пальцами. Мороз в сорок градусов делает воздух прозрачным как хрусталь. Таким прозрачным, что кажется, видны приливы этого леденящего ветерка, едва качающего присыпанный снегом ковыль. Зима сегодня малоснежна и отсутствие смягчающих воздух снежных увалов делает холод еще невыносимее. Севка Булай стоит на часах у командирской палатки артиллерийского полка на конной тяге, который разместился в монгольской степи с момента боев на Халхинголе. Ноги его обуты в валенки, на шинель надет овчинный полушубок, но и этого мало. Тело пробирает дрожь. Мерзнет он еще и от того, что в части кормят очень скудно, а при недоедании мороз – первый враг. Сейчас придет развод. Меняют часто – через полчаса. Раньше меняли через час, но после того, как неделю назад на посту замерз красноармеец, стали менять через полчаса.

Ночь навевает свои ночные мысли. Парень вспоминает родной дом, теплую печку, на которой так сладко спится, сытный горячий хлеб на столе и ласковые материнские руки. На ум приходят прощальные слова отца: «Блюди себя, всегда оставайся сам собой». Да, батя у него особенный. Чего только в жизни не испытал, а человеком остался. За положением не гнался, делал свое земное дело и все его за это уважают. И сейчас шлет ему хорошие письма, подбадривает. Севка любит читать весточки из дома, перечитывает их помногу раз. Он уже скоро полгода как в армии, привык к суровой военной жизни, но воспоминания о доме вызывают теплую волну тоски. Хочется на родину, в привычную и уверенную жизнь. Правда, в армии он тоже нашел свое место. Имея образование агронома, получил должность наводчика 76-миллиметрового орудия и сумел стать отличником боевой подготовки. На последних стрельбах с третьего выстрела поразил учебный дот, что было делом не частым. Артиллеристу-наводчику требовалось «пятое чувство» и, похоже, оно у него было. Булай заслужил благодарность командира батареи. Лейтенант спросил его, как он посмотрит на то, чтобы пойти учиться на офицера-артиллериста. Севка воспринял вопрос как поощрение и сразу дал согласие. Скоро его ждет направление в Томское артиллерийское училище, из которого он выйдет офицером. Жизнь улыбалась ему. Лишь одно было плохо – потеря Насти. С момента их последней встречи прошел год. За этот год многое в его душе изменилось. Суровый армейский быт сделал из Севки взрослого человека. Он стал по иному понимать цену своих поступков, и теперь непростительная глупость измены Насте поселилась в его душе ноющим раскаянием. Севка хотел исправить содеянное, но понимал, как нелегко будет добиться прощения девушки. Хотя надежд на возвращение Насти не оставлял. Вот и сейчас, стоя на часах под звездным монгольским небом, он представлял, как чудесным образом встретит ее в Окоянове во время побывки, и их любовь начнется заново.

Правда, маленький голосок, где-то на окраине мыслей говорил, что встрече их долго не бывать. На еженедельных политзанятиях политрук Гусятников вел разговоры о необходимости готовиться к войне. И хотя фашистская Германия никогда не называлась прямо, всем бойцам было понятно, о чем идет речь. Германия уже захватила почти всю Европу, и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, куда она повернет дальше. При мыслях о войне душа Севки наполнялась радостной тревогой. Он нисколько не сомневался, что Красная Армия разгромит Гитлера, но опасался не попасть на фронт до победы. Не он один, и его товарищи по батарее имели такие же настроения. Да и трудно было сомневаться. Три месяца назад их полк участвовал в больших учениях, на которые стянули две дивизии. В один из моментов мимо окопавшейся севкиной батареи промчались в атаку сначала танки, а затем кавалерия. Этот вал техники, коней и людей был настолько неудержим, что парню самому захотелось выскочить из окопа и мчаться с винтовкой на перевес вслед за наступающими. А потом, когда полку приказали сменить позицию, он шел по раскисшей степной дороге, в перемешавшейся колонне людей и пушек и ощущение какого-то совместного движения единого организма не оставляло его. В этом движении массы людей, идущих к единой цели, было что-то простое и одновременно высокое. Это было ощущение армии.

Севке скоро стукнет двадцать лет и он не жалеет о том, как складывается его судьба. Жизнь его напоминала жизнь колоска на пшеничном поле, такая же понятная и полезная для всех. Лишь боль от потери Насти покалывала молодую душу.

Булай углубился в себя, постукивая ногу об ногу, а черное монгольское небо, бездонное и холодное, смотрело на него сверху, не замечая его маленьких мыслей и надежд.

5. Виктор Уваров. 1941

События закрутились с неимоверной скоростью, не давая времени остановиться и осмыслить их. Лишь иногда в голове Виктора мелькала мысль о том, что он упал в бурный поток, который несет его, грозя каждую минуту разбить о скалы.

Хотя поначалу ничто не свидетельствовало о надвигающемся урагане. Началось с того, что его рапорт о переводе из Потьминского лагеря в оперативное подразделение НКВД, пролежав без движения год, неожиданно был рассмотрен и в июне 1941 года он получил назначение в Гродно, где расширялось недавно образованное областное управление.

Виктор ехал на новое место работы в приподнятом настроении. Тяжкие, смутные годы, проведенные в мордовских лесах, были позади. Впереди его ждала новая жизнь в большом городе, полном людей и культурного досуга. Ему еще только тридцать лет и будущее улыбается ему. К тому же существуют дорогое для него обстоятельство, которое внутренне его укрепляет. Это его православная вера, которая пришла вместе с отцом Петром. Наверное, никакие беседы и разъяснения не сделали бы Виктора верующим, если бы не подвиг священника. На примере отца Петра Уваров увидел, какой великой может быть сила духа, как непобедим верующий человек, связанный невидимой ниточкой с Богом. После похорон священника Виктор стал тайно верующим и обрел внутренний стержень, давший ему особую устойчивость в жизни. Он не знал церковных обрядов и не читал религиозных книг. Единственным помощником ему был маленький молитвослов, найденный в личных вещах отца Петра. В затертом блокноте, сделанном из разрезанной надвое общей тетради, мелкими печатными буквами было написано несколько десятков молитв, которые он стал постепенно разбирать. Церковнославянский язык оказался не сложным, и особого труда в понимании текстов у Виктора не было. Хотя иногда приходилось обращаться к энциклопедии, которая имелась в лагерной библиотеке. Потом у него само собой появилось желание читать утренние и вечерние молитвы, а в трудные моменты как незримый помощник приходило страстное взывание к «Честному кресту».

Это тайное общение с Божьим словом оказало влияние на его восприятие жизни. Он стал сдержанней проявлять свои чувства и внимательнее всматривался в окружающих.

Теперь работающие рядом товарищи разделились в его понимании на две части, сильно отличающиеся друг от друга своей духовностью.

Первая, большая часть – люди, не верящие в Бога, но верившие в правоту советской власти, были просты в суждениях и зачастую безжалостны в поступках. Они не знали колебаний в борьбе с классовым врагом, потому что получили право распоряжаться чужой судьбой, а то и чужой жизнью. Это право, поднимавшее их над всем миром, сильно меняло человека, зачастую доброго по природе. Он терял слух к чужому страданию и оправдывал себя политикой партии и указаниями товарища Сталина. Эти люди добросовестно отдавали себя порученному делу, не понимая, что превратились в винтики мясорубки для классового врага. И в силу глухоты их душ, страшный фарш из классовых врагов сильно разбавлялся невинными жертвами. Среди них было немало сотрудников, не стремившихся к духовным высотам. Эти были довольны большой зарплатой, хорошими пайками и всяческими привилегиями. Они проживали свою земную жизнь без оглядки, пользуясь ею со вкусом и лишь для формы провозглашая славословия партии и вождю.

Но большинство было фанатиками коммунизма. А для того, чтобы иметь силу духа, толкающую на подвиг, на свершение великих дел, они должны были иметь опять же Бога в душе и этим Богом они избрали Иосифа Сталина.

Уваров видел, что многие из них готовы сложить голову за этого человека и умереть со счастливой улыбкой на устах. Как христианин он понимал, что вопреки заповеди «не сотвори себе кумира» советские люди, и в первую очередь чекисты, себе такого кумира сотворили. Это было нарушение вселенского закона бытия, которое не проходит бесследно. За поклонение земному кумиру бывшему христианскому народу придется платить дорогую цену. Какую – Виктор не знал, но чувствовал, что впереди у страны большие испытания.

Другая часть сотрудников, совсем малая, к которой причислял себя Уваров, являлась по его убеждению тайно верующими. Возможно, не все они верили в Бога, но все равно хранили в душе те христианские заповеди, которые впитали с детства с молоком матери. Эти никогда не рвались вперед в выполнении приказов начальства, не делали карьеру за счет неправедного суда над невинными. Порой таких считали блаженными или тихонями, но терпели, потому что свою работу они выполняли добросовестно. Их было немного, но по какому- то высшему закону справедливости эти крупицы были рассеяны по всему обширному Комиссариату Внутренних Дел, вплоть до верхних его этажей.

Уваров прибыл в Гродно утром 21 июня 1941 года. Была суббота, но управление работало без выходных. Он доложился о прибытии начальнику управления, познакомился с сотрудниками отдела, в котором ему предстояло работать. На понедельник была назначена передача дел ему от Федора Добровольского, который год назад прибыл сюда из Ленинграда, а теперь отправлялся в Петрозаводск, работать по финнам, активно засылавшим агентуру на нашу территорию. Федор был ровесником Уварову. Он окончил ленинградский университет, хорошо знал немецкий. В Гродно завербовал нескольких агентов-групповодов для выявления немецких шпионских сетей. Этих людей и должен был получить на связь Виктор.

Глядя на Федора, Уваров думал, что тот, должно быть хороший оперативник. Высокий, спортивного телосложения, с мужественным лицом, живым взглядом и постоянной улыбкой на устах, он привлекал к себе людей. Речь его была быстрой и напористой, манера поведения обаятельной. Добровольский происходил из профессорской семьи, принявшей Октябрьскую революцию как неизбежный этап в истории России. Отец Федора преподавал на философском факультете университета и репрессии тридцатых годов его обошли. Мать работала реставратором в запасниках Эрмитажа.

Обсуждая передачу дел, познакомились поближе, и Федор пригласил Уварова к себе в общежитие на чашку чая. Днем Уваров бродил по городу, любуясь его красотой. Архитектура Гродно вобрала в себя историю разных народов и верований. То, что Гродно находился под польской оккупацией, сыграло для его облика положительную роль. Здесь не было разрушенных и заброшенных храмов, никто не издевался над святынями в ходе антирелигиозных кампаний. Словно в волны истории окунулся Виктор, любуясь красотой Покровской церкви, Бернардинского костела, Бригитского монастыря и других храмов. Во главе города, на холме, стоял величественный Королевский дворец, словно пришелец из эпохи средневековой Европы, собравший вокруг себя выходцев из разных времен и племен.

К Добровольскому он пришел, когда уже стемнело. Общежитие НКВД располагалось в центре, неподалеку от управления, в келейном здании бывшего католического монастыря. Оно было окружено старинным парком и казалось, таило в своих стенах тайны времени. За окном маленькой комнаты Добровольского, украшенной лишь деревянной кроватью и платяным шкафом, слышался шелест платанов. Теплый ветерок приносил запах свежей зелени и ночных цветов. Лето поднималось к своей вершинке и щедро дарило миру свою красоту.

Федор принес из общей кухни фаянсовый чайник, достал связку бубликов и они сели чаевничать

– Ну, как впечатления от Гродно? – начал разговор Добровольский.

– Город потрясающий, я таких не видел. Храмы такие красивые, глаз не оторвать. Наш Арзамас, может, ему и не уступил бы раньше. Но сейчас много зданий захирело.

– Храмы?

– Да, храмов было больше трех десятков, а сейчас осталось несколько.

Федору было понятно, о чем говорит гость, но, расспрашивать о подробностях было не принято.

– Но в целом мне здесь как-то не по себе – продолжал Уваров – и город, и люди и атмосфера. Все непривычное.

– Понятное дело – улыбнулся Добровольский – я тоже первое время привыкал, когда меня сюда прислали. Начнем с того, что здесь много поляков. У них свой уклад жизни, к тому же они католики, а это много значит. Местные белорусы тоже не все православные, больше униатов. Это накладывает отпечаток. Ксендзы их настраивают против советской власти. Бывает, запугивают. К тому же, в городе очень много еврейского населения. Они сейчас чувствуют себя лучше, чем под панами. Те евреев страшно не любят. Вообще, честно говоря, поляки никого, кроме себя, не любят. Они к другим нациям относятся погано. Особенно к нам и к немцам. А с хохлами настолько беспощадны, что слов нет. Сам понимаешь, поляки нас освободителями не считают. Зато считают эту территорию своей принадлежностью, хотя по истории она кому только не принадлежала. Но паны этого знать не желают. Вот и эмигрантское правительство из Лондона во всю забрасывает сюда агентуру. Так что здесь интересно.

– Может быть. Но меня что-то здесь гнетет. Какое-то нехорошее предчувствие. На мне, наверное, написано, что я русский. Смотрят косо, чуть что – замолкают. Такое впечатление, что в воздухе пахнет грозой.

– Охотно с тобой соглашусь, есть от чего такому чувству появиться. За Неманом немецких частей не пересчитать. Лазутчики оттуда ползут без конца. А это о чем-то говорит.

– Думаешь, готовятся?

– Уверен. Нападут.

– Откуда такая уверенность?

– Понимаешь, Виктор, я на философском факультете учился. Заодно пытался в исторических предпосылках войн поглубже разобраться. Ведь вся история человечества – это история сплошных войн. Вот возьми текущий момент. Уже два года идет Вторая мировая, была Первая мировая. Мы говорим, что они принесли небывалые жертвы. Но это как сравнивать. Если пропорционально количеству населения, то и походы Чингисхана и войны Александра Великого тоже уносили большое количество жизней. Бывало, у некоторых народов каждого третьего выкашивали. О чем это говорит? Это говорит о воинственности человечества, о его склонности разрешать проблемы скорее уничтожением врагов, чем компромиссами. Воинственность у нас в крови.

– К чему ты клонишь?

– Как ты думаешь, воинственность – это хорошо или плохо?

– Ну, судя христианскому наследию, это плохо. Иисус оставил заповедь «не убий».

– Если быть точным, он лишь распространил заповеди Ветхого Завета для евреев на все человечество. Это верно, христианство, как пособие для выживания человечества всяческую воинственность отрицает. А тот, кто ее проповедует, кем будет?

– Логика подсказывает, что антихристианином.

– Тоже правильно, но опять же, уточним – антихристом. А в чем основная черта антихриста?

– Не знаю Федор. Не изучал я этой науки.

– А зря. Какие бы времена на дворе не стояли, духовное наследие человечества нужно изучать. Иначе в двух соснах заплутаешь. Так вот, основная черта антихриста есть ненависть к человеку. Он хочет видеть человека только в двух состояниях – либо падшим, либо погибшим. И это желание не дает ему покоя. Он не сидит без дела ни минуты.

– Ты хочешь сказать, что Гитлер – это антихрист?

– Нет сомнений, что он ставленник Сатаны, и он пойдет на нас с огнем и мечом.

– Почему именно на нас?

– А для него мы – самые главные враги. Ты что думаешь, Сатана верит в атеизм советской власти? Нет, друг мой. Советский атеизм – это особое явление. Какую цель он провозглашает? Построение земного рая для всего человечества, коммунизма. Значит, он не противоречит главной божественной идее – загробному раю. Он лишь перемещает его в пространстве. Поэтому советская власть в идеале весьма гуманна, а это для Гитлера красная тряпка. Ведь его главная идея абсолютно антигуманна – это построение рая для немцев на костях других народов. Для того, чтобы эта идея не вызывала ни у кого сомнения, он должен уничтожить ее противницу – нашу идею. И он обязательно попытается это сделать. Это для него главная идейная задача.

– Но почему-же немцы не понимают этого и служат ему как бараны?

– Потому, Виктор, что Гитлер сделал воинственность основным инструментом управления немецкой нацией. С помощью этого инструмента он манипулирует ею как хочет. Ведь как раз на этой основе легче всего довести народ до психоза. Вот он его и довел. И надо сказать, сделал это мастерски. А немцы в восторге следуют за своим фюрером. Ведь он не просто их организовал, он еще приносит им победу за победой.

– Но, что греха таить, и у нас воинственности хватает.

– А я о чем говорил? Воинственность свойственна всему человечеству. Другое дело, по какому поводу она возникает. Ведь желание защитить собственный дом с мечом в руке, это тоже воинственность. Поэтому нельзя путать мотивы. Их мотивы – волчьи, наши – человечьи.

– Но нас обвиняют в том, что мы наравне с Гитлером нападаем на беззащитные страны. Я ведь работал в лагерях. Там политические такие разговоры ведут, что уши вянут.

– Так они же враги советской власти, чего от них ждать. Понимаешь, друг, человеческое сознание так устроено, что чаще всего находится под гнетом личных интересов и не склонно быть объективным. Кто такие политические заключенные? Люди, обиженные советской властью. Их зрение искривлено, они не хотят видеть очевидных фактов, например, того, что мы отобрали у Польши совсем не чужую землю, а то, что принадлежало нам многие века и ни пядью больше. Разве это не справедливо? Вот ты начнешь работать с местными жителями и узнаешь, как их угнетали паны, сколько они натерпелись за 19 лет оккупации. В больном мозгу польской шляхты когда-то родилась идея распространить Речь Посполитую «от моржа до моржа», то есть от Балтийского до Черного моря. И плевать она хотела на исторические обстоятельства в этом своем стремлении. В 1919 году они даже Киев прихватили, но не по Сеньке шапка оказалась. Погнали их оттуда. Потом воспользовались поражением Красной Армии на Висле, отхватили нашей землицы аж чуть не до Смоленска и возрадовались. А чему радоваться? У нас что, начало тысячелетия, и мы делим территорию между племенами? Нет, этот раздел давно уже кончился, и живут здесь нации, которые польского владычества совсем не хотят. Поэтому, когда пришла пора, погнали отсюда панов к всеобщей радости.

– Ну, а финская война?

– Тоже на нас грязь льют, мол, мы агрессоры и прочее. Только как это получилось, что мы, захватчики, отдали Финляндии благодатные леса Карелии, а себе болота под Питером взяли и ничего больше от Финляндии не потребовали? Странная агрессия, правда? Мы, конечно, девушкой не прикидываемся, потому, как в таком мире живем, который глупости не прощает. Разменяли территории силой. Зато теперь Ленинград не находится в зоне досягаемости тяжелой артиллерии с финской границы. Война неизбежно начнется и тогда станет ясно, какой правильный шаг наше правительство сделало…

Они легли запоздно, но едва уснули, как их разбудил тяжелый гул самолетов, а затем буханье разрывов. Наспех одевшись, они выбежали на улицу и тут же ничком упали под стену дома. Земля качалась от взрывов тяжелых авиабомб. С грохотом рушились стены домов, кричали люди, синими искрами трещали замкнувшие электрические провода, удушливый дым забивал горло. Придя в себя, Уваров и Добровольский перебежками добрались до управления НКВД. В здание попала крупная авиабомба и оно горело. Тушить его было некому, но в выбитых окнах мелькали фигуры сотрудников, пытавшихся спасти документы.

Добровольский повлек Виктора за собой. По полуразрушенным пролетам они с трудом поднялись на второй этаж, где находилась каморка дежурного. Дежуривший в эту ночь пожилой сержант Бавыкин был контужен взрывом, но поста не покинул. Он открыл сейф, в котором висели ключи сотрудников, и сидел на полу с наганом в руке. Сотрудники забегали в дежурку, второпях хватали свои ключи и исчезали. Помочь Бавыкину ни у кого не было времени. Из уха у старика текла кровь, он ничего не слышал, и казалось, скоро потеряет сознание. Добровольский с Уваровым также не стали задерживаться в дежурке. Кругом грохотали взрывы, надо было спасать секретные документы. На счастье, кабинет Добровольского от взрыва не пострадал. Тот открыл сейф, вынул оттуда толстую общую тетрадь и пистолет.

– Держи, вчера для тебя подготовил. Здесь все данные на агентуру, явки, пароли. Теперь давай жечь всю секретную макулатуру. Слышишь, на окраине стреляют. Немцы идут.

Они разложили костер из бумаг прямо на полу. Тоже самое делали в других кабинетах.

Налет затихал, самолеты уходили на Запад, а стрельба в предместье слышалась все сильней. Там принимали бой пограничники. Покончив с бумагами, спустились на улицу. У входа в Управление собралась кучка оперработников, явно не знавшая что делать дальше. Из нескольких десятков сотрудников управления осталась только дюжина. Судьба остальных была неизвестна. Кто-то видимо, сгинул под бомбежкой, а кто-то застрял в пригороде. Многие сотрудники отправляли семьи в близлежащие деревни на дачи и в ночь на воскресенье уезжали к ним.

Последним из здания вышел Начальник управления комиссар третьего ранга Цветков. Сотрудники собрались вокруг него.

– Слышите: на окраине уже идет бой. Чем он кончится, мы не знаем. Нужно быть готовым к боевым действиям. Получайте оружие в каптерке и назад, сюда. Время идет на минуты.

Когда через десять минут Федор и Виктор с винтовками в руках и подсумками на поясах направлялись к месту сбора, то услышали совсем рядом пулеметные очереди. К управлению подкатил бронетранспортер с крестом на борту и взял под обстрел мелькавших около здания работников.

– Отходите в леса. Ищите наши части – прокричал начальник управления и упал от очереди, выпущенной в него из машины.

– Давай за мной – крикнул Виктору Добровольский и метнулся во дворы, окружавшие управление. Они петляли маленькими переулками и видели, что по основным улицам шла немецкая техника и грузовики. Поняв, что засветло из города не выбраться, решили переждать до ночи и залегли в густом смородиннике чьего-то частного сада. Куда идти дальше, они не знали.

Виктор лежал рядом с Добровольским в укрытии и думал о том, что совсем не ощущает страха. В его душе начал работать какой-то неведомый механизм, отключивший инстинктивный страх и сделавший рассудок независимым от чувств. Похоже, подобное происходило и с Федором, а может быть и со многими тысячами вступивших в войну советских людей. Войну долго ждали. С неизбежностью ее прихода свыклись, и как бы ни был ужасен ее лик, она не повергла в панику.

Их надежды выбраться из города на следующий день не оправдались. Части Красной Армии пытались отбить Гродно у немцев, и бои продолжались еще три дня. Немцы ввели осадное положение и заблокировали всяческое передвижение. Нужно было укрываться где-то здесь.

6. Окояновский поселок,

июнь 1941

Вечер выдался тихий и теплый. Под тонкий звон комаров и далекую гармошку гуляющей молодежи остывающее солнце медленно пряталось за лесом. Дмитрий Булай с женой провожали день, сидя на скамейке у выхода в сад. На душе царило благостное настроение. Зеленые плоды усыпали яблони и вишни, обещая обильный урожай, летели к ульям последние пчелы, завершавшие трудовой день. Ветерок доносил от пасеки сладковатый запах меда.

– Батюшки светы, – послышался на улице визгливый голос старухи Коробковой – глядите, что на небе деется!

Булаи посмотрели на небо, но ничего особенного на нем не увидели. Однако к голосу Коробковой прибавились другие бабьи причитания и скоро на порядке раздавалось громкое женское квохтанье. Булай поднялся со скамьи и вышел на улицу.

Что за беда случилась, девчонки? – спросил он, улыбаясь, и невольно повернул голову в ту сторону, куда глядела толпа. В гаснущем закате над окояновским лесом последний луч солнца обагрил длинное темное облако, и оно как две капли воды стало похоже на руку, держащую раскаленный меч. Сходство было настолько невероятным, что Булай внутренне содрогнулся и перекрестился. Такого он в своей жизни не видел. А бабы уже повалились на колени, истово крестили лбы и читали «Отче наш». На шум из домов выходили жители поселка и все замирали от таинственного и магнетического действия небесной картины.

– Не к добру – шептали в толпе. – Не к добру. Начнется скоро плохое дело. Он нам указывает, чего ждать – раздавалось тоненькое женское нытье и старческое хлюпанье старух.

– Ладно, ладно, красавицы – громко сказал Булай – нечего раньше времени слезы лить. Что будет, то и будет. А теперь давай расходиться.

Небесная картина растворилась вместе с заходом солнца и люди разошлись, задумчиво покачивая головами. Пошли домой и Дмитрий с женой. Повечеряв, легли спать, но сон не шел.

– Не к добру видение это, Митя – прошептала Анна – прямо, словно картина кем-то нарисованная. Не бывает этого просто так.

– Кем нарисованная? – усмехнулся Булай – что-то не припомню, чтобы на небе картины являлись. Новенькое что-то.

– Мы всего не знаем, а на душе нехорошо. Тревожно. Сынки наши оба в армии. Как бы ни началось.

– Тут ты права. После таких картин одно на уме. Как бы ни началось.

Они оба долго не могли уснуть, а в следующий полдень примчался из Окоянова на велосипеде гонец и объявил – началось. Над поселком залился женский плач – мало в каком доме не было призывника. Кто-то уже служил, а кого-то теперь быстро забреют. Мужики с потерянными лицами собрались на бревнах у правления. Все эту весть тайком ждали, но пришла она неожиданно. Пока крутили самокрутки, и разминали папиросы, Митька Белый смотался куда-то в конец поселка и вернулся с двумя бутылками самогонки. Нашли жестяную кружку, пустили по кругу. Закурили, понемногу разговорились. Суровая жизнь отучила их от верхоглядства. Никто не предрекал быстрой победы, никто не думал к осени вернуться на родной двор. Немцы – народ серьезный. Еще не забылась Первая мировая. С ними придется воевать основательно.

Дмитрий Булай сидел задумавшись. Он, как инвалид, ни какому призыву не подлежал, зато старший Анатолий уже третий год топтал сапоги в пехоте где-то в Белоруссии и младший Севка учился в артиллерийском училище в Томске. Детям придется хлебнуть военного лиха сполна. Самогонка не разогнала подавленного настроения. Он пришел домой с понурой головой и услышал тихий плач Анны. «Да, началось» подумал он.

В тот же день вечером примчался в бричке уполномоченный районного военкомата и зачитал список призывников первой очереди. Семеро парней, цвет поселка, собрались в кучу, обняли своих невест и пошли гулять гуртом до утра. А на утро, выдыхая тяжкий запах самогона, похлебали родительских щей, повесили за спины мешки с пожитками, сели на подводы и с толпой провожающих двинулись к большаку. По большаку уже шли подводы с призывниками и провожающими из Арь, Саврасова и других сел. Повернули к Окоянову и они, попылили по дороге сапогами и полусапожками.

В Окоянове у военкомата кишел народ, царила неразбериха. Играли гармоники, слышались нетрезвые голоса и плач. Поселковские расположились отдельной группой, расстелили на вытоптанной траве скатерть, положили на нее кто что с собою принес. Сидели, печально закусывали, женщины вздыхали и вытирали глаза концами косынок. Наконец, ближе к трем часам из военкомата вышел высокий, тощий как жердь лейтенант и сиплым голосом скомандовал:

– Призывники, в одну шеренгу становись!

Парни поднялись и стали выстраиваться в линию, которую им указал лейтенант.

– Сегодня производим отправку до сортировочного пункта в Арзамасе. Там вас распределят по родам войск. А сейчас полчаса на прощание с родными и выступаем на вокзал.

Через полчаса местный духовой оркестр нестройно грянул «Прощание славянки» и колонна двинулась к вокзалу. Вокруг нее бежали родные, словно пытаясь взглянуть в глаза кровиночке и дотронуться до нее лишний раз.

Ближе к вечеру над городом раздался прощальный гудок паровоза, и эшелон тронулся в путь. Заплакали, закричали, застонали бабы.

Страна пошла на войну.

7. Франклин Рузвельт.

Июль 1941 года

Лето в Вашингтоне выдалось, как обычно, влажное и жаркое. Франклин не любил жару и замкнутые помещения. Его кабинет в Белом доме напоминал ему комнатку для прислуги в родовом поместье в Гайд Парке, раскинувшемся на берегу Гудзона. Там, в его родовом гнезде все было просторным и светлым, наполненным свежим воздухом и ароматами трав. Он вырос на природе, в зеленых лугах, под голубым небом, слушая шипенье волн громадного озера, крики чаек и посвист вольного ветра. Там, в Гайд Парке, было легче понять, как необъятна и красива земля, на которой он родился. Мальчишкой Франклин объехал с родителями полмира. Его старики любили путешествовать и могли себе это позволить. Еще в малолетстве он познал прелесть пароходных странствий по теплым морям, увидел пейзажи тихоокеанских островов и магнетические картины Скандинавии.

Папаша Джеймс был по-настоящему богатым человеком. Помимо огромного поместья он владел пакетами акций угольных и транспортных компаний, и мог дать своим детям многое. А это означало, что Франклина ждала уже написанная о