Глас бесптичья

Ⅰ

Он вошёл в комнаты уверенный и тихий. Оглядел собравшихся, поклонился, не обращаясь ни к кому лично, и поспешил отойти в сторону. Множество взглядов устремились ему вслед, и эовин это почувствовал. Позже заметив, что кресла у камина пустуют, он сел в одно из них и, осмотревшись, подумал: «Остаётся лишь ждать».

Бальный зал располагался в бельэтаже дома семейства Хауссвольф, являясь серединой анфилады из семи комнат. Танцы ещё не начались, было слишком рано, но гости уже сновали от стола к столу, пили вино, беседовали. Их голоса наполняли пространство шелестящим шумом, который, словно волна, сначала медленно и лениво тянулся, колеблясь в привычном диапазоне, но затем, словно по чьему-то велению, усиливался и через мгновение обрушивался на зал каскадами смеха и радостных возгласов.

Появление Раапхорста заставило шум поутихнуть: присутствие эовина многим не понравилось. Однако, через пару минут о мужчине забыли, ведь гостей, в первую очередь, волновал не он, а виновница торжества – Елена Хауссвольф. Пока в зале не было ни её, ни её отца – Арвида, что, впрочем, не мешало гостям говорить о них.

Молодые девицы, разряженные, словно для последнего танца, злые и гордые, замирали от одной лишь мысли о платье, которое выберет Елена. Её вкус считался безукоризненным, хотя она и жила когда-то в Арпсохоре, стране дикой и невежественной, чьи нравы, по мнению дексардцев, были поистине первобытными. Взрослые же, как правило, касались в разговорах состояния семейства Хауссвольф. Им не давал покоя тот факт, что наследницей столь внушительного капитала станет какая-то девчонка, а потому часто предпринимали попытки сосватать ей своих сыновей. Эти люди знали, её отец с радостью примет предложение, так как, несмотря на богатство, он не являлся равным членом высшего света. Его представители воспринимали Арвида как забавную зверушку, арпсохорца, неуклюжего медведя, и тот, как любой честолюбивый богач, хотел войти в высшее общество, словно к себе домой.

Вечер, тем временем, продолжал вступать в силу, и в армию гостей с каждым часом вливалась новая кровь. К восьми прибыл банкир с супругой, через полчаса – граф Верде, в девять явилась чета министра обороны, Теофил Арбрайт – заместитель главы ЦНИ (центрального научного института), и так вплоть до десяти. В последний момент, считающийся приличным, в комнаты вошли сёстры Девильман – молодые барышни Кларисса и Александра.

Гости не могли не заметить сестёр, облачённых в массивные платья, красное – у Клариссы и голубое – у Александры, но более всех не в состоянии проигнорировать девушек был Евгений. Он оглянулся и помрачнел, его высокий лоб перерезала тёмная морщина.

«Чудесные создания, – подумал он, – и такие разные…»

Кларисса посмотрела на него и презрительно хмыкнула, Александра хотела было подойти, но что-то удержало её, словно в девушке шевельнулась гордость. Она издали кивнула Раапхорсту, улыбнулась старичку-банкиру, стоявшему рядом, поклонилась его жене и тотчас стала частью вечера.

«Не подошла, – про себя усмехнулся Евгений. – Что ж, возможно, это к лучшему. И для неё, и для Елены».

Как только в его мыслях мелькнуло дорогое имя, тотчас, повинуясь странному капризу судьбы, двери восточного коридора открылись, и к гостям вышли хозяева вечера – отец и дочь. Арвид был одет в чёрный праздничный костюм, придававший его и без того суровому виду мрачную торжественность. Елена, ко всеобщему разочарованию, выбрала довольно простой наряд – на ней было платье голубого цвета, ничем не выделяющееся, разве что элегантным покроем. Подобная скромность была воспринята молодыми кокетками как слабость, но у Елены имелось особое мнение на этот счёт. Девушка не хотела выступать диковинным зверем на собственном празднике.

– Ах, Арвид! – раздалось приветственное эхо. – Какой вечер! Поздравляем, Елена! Прекрасно выглядишь, дорогая.

Хозяин дома улыбнулся и что-то сказал в ответ. Елена поклонилась гостям и исподтишка оглядела зал. Евгения рядом не было, но девушка знала, что не явиться он не мог. Когда отец отошёл от дочери, углубившись в ряды гостей, к Елене приблизился невысокий седой старец, граф Верде, поздравил и передал каменную шкатулку, с лукавым прищуром добавив:

– Откроешь, когда будешь одна. Отцу не нужно знать, о цене этой милой мелочи. Мой сын не сможет нас посетить, так позволь вручить подарок от его имени.

– Но могу ли я принять это? Приличия… – зардевшись, спросила Елена, но граф промолчал, подмигнул и отошёл, перепоручив именинницу другим гостям.

«Невозможный старик», – подумала девушка, но вскоре забыла и о шкатулке, и о Верде.

К ней подходили гости. Каждый хотел засвидетельствовать почтение, поздравить, показать, что он значим. Елена соглашалась с этим замаскированным проявлением эго, стоя на небольшом возвышении у восточной стены и покорно принимая поцелуи в руку и тёплые, но пустые слова. Подарки скапливались на просторном столе, поставленном заранее, и гора коробок, флаконов и шкатулок росла с каждой минутой. Гости приближались, поздравляли, улыбались и исчезали, сливаясь с пёстрым океаном платьев, вееров, электрических огней. То был ураган цветов, запахов и движения, вызванный в честь дня рождения наследницы Хауссвольфа. По мнению Арвида, это действо могло позабавить его дочь, оставить в её душе приятный отпечаток. Елене не хотелось разочаровывать отца, и она играла уготованную ей роль, однако, его воля была не единственной причиной, заставлявшей Елену стоять здесь. Помимо этого, существовал Евгений Раапхорст, которого именинница к своему ужасу не видела среди разряженных в пух и прах гостей.

«Он должен прийти… Должен! Иначе, это была бы самая глупая и пустая ложь!» – мысленно восклицала девушка, принимая очередной поцелуй. С невидимым отвращением посмотрев кому-то в лицо, Елена поблагодарила и снова окинула взглядом бальный зал. Музыканты играли уже час, столы вынесли, и когда поздравления закончились, многие из мужчин пожелали ангажировать виновницу торжества на танец. Елена пришла в ужас, получив первое приглашение, но отказать не могла. Девушка неохотно подала руку партнёру и вместе с ним вскоре рассекала зал, не переставая наблюдать за толпой гостей. Где-то среди этих пустоголовых франтов она желала увидеть его – черноволосого мрачного мужчину, тихого, как тень.

Минуло четверть часа, первый танец завершился, но за ним следовал ещё один, а затем ещё и ещё. Представив вереницу малознакомых мужчин, которые будут весь вечер назойливо лезть в глаза, Елена вздрогнула и почувствовала, как ей становится плохо. Окружающий мир превратился в белесый туман, несущий отвратительный сладкий запах. Этот приторный аромат девушка готова была променять на могильную сырость, на самый страшный склеп, лишь бы находиться там рядом с ним, но не здесь, среди изнеженных мальчишек. Но это был лишь крик души. Перед Еленой предстал очередной партнёр, она вымученно улыбнулась, положила руку ему на плечо и медленно зашагала к центру зала. Музыканты вновь заиграли, и пространство наполнилось звуками скрипки, фортепиано, виолончели и альта. Начался новый танец, и именинница отчётливо поняла, что в его продолжение чуда не случится. Улыбка её партнёра злила её, его рука на спине приводила в бессильное бешенство, а Раапхорст не появлялся.

Наконец, эта пытка завершилась, и именинница, уставшая, будто танцевала несколько вечеров кряду, села в кресло у западной стены и закрыла глаза. Надежда таяла, и сердце жалобно сжималось. Девушка больше не хотела никого видеть, ей не были нужны подарки и поздравления, теперь она нуждалась только в покое.

– Странно, отчего он не идёт к ней? – приблизившись к сестре, спросила Александра. Она уже поменяла нескольких партнёров и во время небольшого перерыва решила поговорить с Клариссой. Та ухмыльнулась.

– Какая разница? В любом случае, тебе он больше не принадлежит.

– Тише! – шикнула Александра. – Думай, что говоришь!

– Посмотрите, как она боится! Но не стоит, я не буду шуметь, если, конечно, ты меня не задушишь. Видимо, эта тайна так страшна, что даже ты способна потерять самообладание, – рассмеялась Кларисса, послав взгляд в сторону камина. Евгения там уже не было.

«Он и девчонка Хауссвольф сами ведут себя в могилу», – подумала она, не переставая улыбаться.

– Прости, – Александра потупилась. – Но ещё раз прошу, тише. Никто не должен знать. Даже ты…

– Забавно, ведь ты всё рассказала по собственной воле. Ты была так очарована, так раздавлена его обаянием, что сама выложила тайну. Без принуждения, – напомнила сестра.

– И теперь искренне жалею об этом! Если бы можно было всё предотвратить… Для чего существует эта проклятая влюблённость! – в сердцах воскликнула Александра и тотчас огляделась, испугавшись, что своим возгласом привлекла чьё-нибудь внимание. Но гости, увлёкшиеся вечером, беседой, вином и шампанским, даже не посмотрели на забывшуюся младшую сестру Девильман.

– Любовь – чувство спорное, – изрекла Кларисса, – но наделённое великой силой. В ней слиты гармония и хаос…

– И что? – недовольно прошептала её сестра. – Пофилософствовать решила?

– Подумай, ведь это странная забава высших сил, если они есть, конечно, наделить нас взрывоопасной натурой и наблюдать за тем, как совершенно разные естества притягиваются друг к другу и в лучшем случае – остаются скованы чувством на какое-то время, а в худшем – растворяются в ненависти с дырой в груди. Ты должна понимать, ты ни первая и не последняя. Таких идиоток тысячи и сотни тысяч…

– Но разве я виновата?

– Не в этом, так в другом, – Кларисса нехорошо сощурилась. – Надеюсь, Раапхорст и ты своё ещё получите…

– О чём ты? – воскликнула Александра. Ей не понравились слова сестры и более того – они её напугали.

– Увидишь, – шепнула Кларисса и отошла. Её наконец-то кто-то пригласил в зал, и младшая сестра осталась в одиночестве. Лишь когда начался третий танец, заставивший её отвлечься от тревожных мыслей, она оправилась и вернулась в круг танцующих.

В это время Арвид стоял в компании банкира и ещё троих мужчин. Он рассказывал что-то о финансовой политике Арпсохора, совершенно забыв о дочери. Общество знати, которого мужчина так искал, опьянило его, и он, сам того не заметив, потерял бдительность.

На третьей минуте с момента, когда раздался новый музыкальный пассаж, Елена встала. Вздохнув, она в последний раз бросила взгляд в толпу без всякой надежды, но миг и тоска рухнула. Девушку кто-то взял за руку, сердце Елены оборвалось, она обернулась, и…

Перед ней стоял он. Евгений Раапхорст.

– Здравствуй, – негромко сказал он. Его хриплый голос был спокоен, будто эовин не боялся, что их заметят.

– Отпусти, – спохватилась дочь Хауссвольфа, но мужчина крепко держал её ладонь в своей.

– Не волнуйся, твой отец и остальные нас не заметят. Пока что они слепы.

– И… Долго ты так можешь? – округлив глаза, прошептала Елена.

– Пару минут.

– Немедленно за мной! – тотчас приказала девушка и вместе с Раапхорстом зашагала к двери. Выйдя из бального зала, залитого огнями, и стремительно пробежав по освещённой анфиладе, почти невидимые для гостей, они оказались у винтовой лестницы, ведущей на третий этаж. Взбежав по каменным ступеням, они вышли в коридор. Лунный свет проникал сюда сквозь громадные окна и падал на противоположную стену, гул гостей внизу стал едва слышен, и влюблённые, словно призраки, проникли в зимний сад под гигантским стеклянным куполом. Здесь царил синий сумрак, в котором чёрными лапами выступали ветви кустарников и деревьев, тонкими линиями выделялись стебли цветов. Некоторые из них занимали горшки, другие были высажены в землю, окаймлённую белыми квадратами бордюр. Тропинки, покрытые серыми коврами, вели в центр сада, где на небольшом возвышении, в окружности, образованной живой стеной, находились диваны. Сидя на них, можно было любоваться миниатюрным фонтаном, выполненным в виде чаши, в которой стояла влюблённая пара. Мраморные человечки держали друг друга в объятиях; над их головами танцевала тонкая струйка воды, подвижная и живая.

Не оглядываясь, Елена и Евгений проследовали к диванам и сели. Мужчина легко поцеловал девушку, после чего отодвинулся, давая ей прийти в себя. Она сидела не в силах что-либо сказать.

После минуты тишины Елена заплакала.

– Не надо, – попросил Евгений. – Я не достоин слёз, тем более, твоих. Ты прекрасно знаешь, я подлец… Моё присутствие может принести тебе большой вред.

– Нет, не смей так говорить, – перестав плакать, промолвила Елена. – Если бы ты не пришёл, я сегодня, наверное, умерла… Если бы ты знал, как я страдала, пока танцевала с этими… Этими… Я очень испугалась.

– В этом-то и дело. Ты говоришь «наверное», подразумевая «может быть», но со мной ты погибнешь наверняка. Ты плачешь, я полагаю, от радости, но подумай, мы нарушаем волю твоего отца и, кроме того… – промолвил эовин, и его скрипучий голос вдруг стал чистым.

Мужчина говорил искренне, и это встревожило девушку.

– К чему ты ведёшь? – она замерла. – Ведь вместе нам хорошо. Нам позволено обвенчаться, и если закон на нашей стороне, то мой отец мне не указ!

– Надеюсь, ты передумаешь… Впрочем, ты весьма упорна, – усмехнулся мужчина и вновь поцеловал Елену, готовую было снова что-то сказать. Она в сердцах ударила Евгения в грудь своим маленьким кулачком, но позже ответила на повторный поцелуй и на минуту перестала думать о словах эовина.

– Мне всё равно, что ты волнуешься о моей судьбе. Не смей отталкивать меня, даже если думаешь, что с другими мне будет проще, безопаснее. Мне не нужна никакая безопасность, если я лишусь тебя… Ну же, скажи, ты думаешь, без тебя я буду счастлива? – позже вновь заговорила девушка, не зная, как выразить то, что накопилось в её душе. Она порывисто вздохнула и приготовилась слушать.

– Нет, – ответил Раапхорст, – без меня тебе не будет хорошо. И я говорю это не потому, что тщеславие застилает мой взор, нет… Просто я знаю тебя, знаю твои мысли. Ты любишь, а против этого ничего сделать не способен даже эовин.

Через пару секунд он добавил:

– Да, это весьма непростая задача, соблюсти равновесие между нашими интересами и интересами твоего отца, представлениями общества…

– Разве нас должно это волновать? – наивно спросила девушка. – Мы вместе и на этом всё!

Сейчас она едва ли думала об общественном одобрении. Её собеседник неопределённо мотнул головой, не найдя, что сказать. Столь важное для них свидание они начали не с самой приятной темы, но Раапхорст знал, что горькую пилюлю лучше получить в самом начале, пока есть возможность повлиять на ход болезни.

Елена, решив, что осталась права, улыбнулась и ощутила прилив тепла от осознания мнимой победы.

– Мне интересно, – шутливо сказала она, почувствовав на плече руку Евгения, – а что если моя любовь ненастоящая? Вдруг она вызвана твоей волей? Ведь такое может быть?

Раапхорст улыбнулся.

– На такую глупость я бы не решился. Вызвать любовь, всё равно, что изобрести машину. Она будет выполнять только то, что ты в неё заложил. Стоит лишь залить в неё бензин или дизель, и она начнёт работу. Но в этом устройстве нет души, а потому она напоминает мне о безумии. Она не остановится, не почувствует боли или радости, она просто будет работать и, словно в приступе забытья, шаг за шагом выполнять свою функцию, невзирая ни на что. Создать такую машину в тебе и завести я не смог бы.

– Да, потому-то ты и не любишь машин, – ни с того ни с сего изрекла Елена, решив, что это умно.

– Не люблю, – согласился Евгений и, ничего не добавив, вновь обнял девушку.

Он чувствовал, что в ней заключается нечто ценное. Был ли то покой, надежда на грядущие счастливые дни или иное, но что-то пробуждало его, ломало привычную холодность, заставляло любить нелёгкую жизнь. Раапхорст не знал точно, любовь это или мимолётный мираж, но, тем не менее, одновременно боялся, и потерять Елену, и причинить ей вред своим присутствием, своими ухаживаниями, слабостью, которой она его наделила.

***

Стрелки старых напольных часов, стоявших в одном из помещений бельэтажа, постепенно приближались к полуночи. Гости как ни в чём не бывало приступили к ужину, забыв о виновнице торжества. Лишь один человек в особняке Хауссвольф не потерял Елену из виду – особа, повлиять на которую сполна Раапхорст не смог. Дождавшись минуты, когда хозяин дома останется один, Кларисса Девильман подошла к нему и попросила уделить ей немного внимания. Мужчина, больше всего на свете дороживший своей репутацией, ответил отказом, но девица не отступала. Она придвинулась к Хауссвольфу и прошептала: «Это касается Елены».

Арвиду пришлось уступить. Он встал и вместе с девушкой отошёл от стола. Девильман, довольная собой, дождалась подходящего момента и заговорила. В следующие несколько минут мужчина смотрел на Клариссу с мрачной злобой, более всего на свете желая, чтобы её слова оказались ложью.

Когда Девильман замолчала, Арвид взял её за руку и прохрипел:

– Ты лжёшь…

– Ах, вот как? – усмехнулась девушка. – Значит, пойдите и посмотрите сами. Они поднялись на третий этаж. Думаю, вы знаете, где там можно уединиться…

– Молчи, – сдавленно приказал Хауссвольф. – Молчи. Если кто-то услышит, ты…

Его сомкнутые губы побелели. Ещё секунда, и мужчина мог сорваться, но сообразительная Кларисса поклонилась и негромко позвала Александру, которая проходила мимо, возвращаясь из уборной. Увидев её, высокую, длинноволосую, статную – официальную наследницу одного из влиятельнейших домов Дексарда, Арвид успокоился. Он отпустил Клариссу и, совладав с собой, попросил её и Александру занять места за столом.

Оглянушись и тем самым удостоверившись, что недавняя сцена оказалась незамеченной, мужчина немного подождал и позвал лакея. Незамедлительно к Арвиду приблизился юноша в белой рубашке, и хозяин дома негромко сказал: «Приведи его… Он должен быть у себя, во флигеле. Пусть ждёт в вестибюле, есть дело».

Слуга послушно удалился.

«Ну, только попробуй обмануть меня, глупая девчонка!» – мрачно проговорил Хуассвольф.

Немного позже он извинился перед гостями и направился на первый этаж. Никого особо это не удивило. Все настолько увлеклись трапезой, что и виновница торжества, и её отец отошли на второй план. Теперь на первом месте для собравшихся была вкусная пища, весёлый разговор и возможность хотя бы на один вечер забыть о вездесущих проблемах.

Вскоре Хауссвольф стоял в вестибюле. Там ему пришлось подождать несколько минут, после чего входная дверь с грохотом отворилась, и в дом вошёл приземистый бородатый человек, одетый в поношенный кожаный плащ. Сапоги старика оказались вымазаны в грязи, седые волосы всклокочены, под грубыми ногтями скопилась грязь, и, кроме того, не самое приятное впечатление усиливали красные слезящиеся глаза на пожелтевшем лице, смотревшие так, будто старик искал добычу. Приведя этого страшного человека, лакей тотчас убежал.

Арвид недовольно повёл носом и изрёк:

– Омерзительно! Свиньи и то лучше пахнут.

– Куда уж нам до вашей живности, – проворчал пришедший и вдруг страшно раскашлялся, будто в горло ему залетел комар.

– Молчи, дурак, гостей распугаешь, – сказал Арвид. – Сейчас мы поднимемся на третий этаж. Вопросов не задавай и не вздумай кашлять. Если нас услышат…

– А, дочка шалит, – блеснув глазами, усмехнулся старик. – Как же, понимаем, понимаем. Раапхорст, говоришь… Что ж, посмотрим, что за птица такая.

– Не ори, идиот! – приказал хозяин. – Помни, дело строжайшей секретности, и ни одна душа про это не должна знать.

– И не будет, – согласился пришедший, лишившись всякой весёлости.

Теперь старик не шутил.

За пару минут они преодолели несколько лестничных пролётов и вышли в коридор, по которому не так давно бежали влюблённые. Арвид жестом остановил пожилого эовина и прислушался. Здесь было тихо, только внизу раздавались голоса гостей.

«Возможно, Кларисса обманула», – с яростью подумал мужчина, но его спутник отрицательно покачал головой.

– Они здесь, – сказал он, и последняя надежда Хауссвольфа рухнула в тартарары. Он шёл вперёд, и каждый новый шаг давался тяжелее предыдущего. Наконец, до уха Арвида донёсся звук, напомнивший голос дочери, и тотчас исчез, канув в безызвестность.

– А! – вскричал старик. – Почувствовал. Вздумал бежать, паршивец!

С неожиданной для его лет скоростью он ринулся вперёд и остановился у входа в зимний сад. Хауссвольф оказался тут же через пару секунд, что-то выкрикнул и бросился к возвышению. Он чувствовал – Елена рядом.

– Ну, делай своё дело, старый чёрт! Делай и не мешкай! – не обнаружив никого ни на диванах, ни на скамьях, возопил Арвид. Он метался из стороны в сторону, словно сумасшедший, никого не видя и не слыша. Его охватил ужас: «Если это выльется в свет, случится скандал».

Старик кивнул и окинул недобрым взглядом округлую площадку. Его глаза, кажется, почернели, губы искривились в отвратительной усмешке, частично обнажив зубы, источенные гнилью, и впалые дёсны. Этот человек знал, как искать врагов, как различать малейший признак их присутствия, улавливать их мысли и нападать. Он был уверен, что его жертвы находятся где-то здесь, ведь недавно он слышал их разговор, ощущал волнение, исходящее от девушки, лёгкий страх, любовь. Так продолжалось около минуты, но ничего не происходило. Хауссвольф вновь начал ободрять себя, но его спутник был непреклонен. Бросив прожигать взглядом зимний сад, он обернулся к хозяину и прохрипел:

– Что же вы стоите, как истукан? Правды знать не хотите?! А она тут, перед вами!

– И где? – взорвался Арвид. – Мне нужна дочь! Найди её… Делай, что положено.

– Позовите её, устыдите, и она сама к вам явится, – пообещал старец и снова принялся сверлить взглядом комнату.

Хауссвольф огрызнулся и из последних сил торопливо и сбивчиво закричал:

– Елена, имей совесть! Я волнуюсь за тебя… Помнишь наш разговор? Я просил, чтобы ты постаралась и не ранила мои отцовские чувства… Что бы сказала твоя мать, если бы оказалась здесь?! Умирая, она вверила тебя мне, и что стало? Ты не слушаешь меня, плюёшь в душу… Наглая девчонка!

– Наконец-то, – удовлетворённо прохрипел слуга. Дело было сделано. Где-то в пространстве послышался скрежет, низкий вибрирующий гул волнами окутал воздух, и Арвид, пошатнувшись, упал на колени. Пелена спала с его глаз.

– Папа! – раздался женский голос, и из тьмы перед ним возникла дочь. Она стояла у второго выхода, белой каменной арки, рядом с Раапхорстом и испуганно глядела на хозяина дома. Влюблённые себя обнаружили.

– Вон… – в страшном изумлении глядя на Евгения, прошептал Арвид. – Вон! – уже рявкнул он, почувствовав, как колени предательски дрожат и стучат об пол.

– Отец! – вновь крикнула Елена, будто одним этим словом желая оправдаться, но Хауссвольф не слышал. Евгений отпустил её и подошёл к хозяину дома. Рядом с ним стоял приземистый старик и довольно потирал толстые мозолистые ладони.

– Что, молодчик, выкусил! – рассмеялся эовин, поглядывая на фигуру неудачливого любовника.

– Хватит! – приказал Арвид, с трудом поднявшись на ноги. – Убирайся… – сдавленно прошептал он, глядя на черноволосого эовина.

– Вы выгоняете меня за то, что я остался с вашей дочерью наедине? – безэмоционально уточнил Евгений.

– За то, что ты пытался скрыть это от меня. Благо, я вовремя спохватился, – грозно ответил Арвид и тотчас добавил, надеясь, что Евгений струсит:

– Ходят слухи, что для тебя родительское слово имеет значение. За это тебя можно уважать, но эовин не станет мужем моей дочери, так и знай.

Раапхорст стоял на месте, будто только что прозвучавшие слова его совсем не касались.

– Ваш страх понятен, – негромко сказал он. – Хорошо, мы подождём, пока вас напугает что-то ещё. Прощай, Елена. Ни о чём не думай, это пустое. Сейчас я уйду, но вернусь позже, даже если этот дом будет оцеплен.

– Только попробуй, – просипел Арвид.

Евгений, не обратив на это внимания, поклонился, снова взглянул на девушку, державшуюся во время этой сцены весьма стойко, и двинулся к выходу из сада. Вскоре эовин был за пределами дома, сидел в старомодной служебной машине и слушал гуд мотора – единственный механический звук, не отталкивающий Евгения. Поглядывая сквозь мутное окно на серые столичные улицы, укрытые осенней мглою, Раапхорст желал лишь одного – как можно скорее вернуться домой.

Ⅱ

Через несколько минут автомобиль остановился. Евгений, слегка задремавший, потянулся, посмотрел в окно и, заметив трёхэтажную громаду дома, поёжился. Приказав водителю заехать за ним завтра в девять, мужчина вышел на улицу. Он вдохнул полной грудью холодный осенний воздух, подошёл к парадной, два раза постучал в дверь, после чего её отворил швейцар. Человек в ливрее выглянул наружу, и из его рта вырвалось облачко пара.

– А, господин Раапхорст. Здравствуйте, проходите, – добродушно промолвил старик, и Евгений, кивнув, вошёл. Решив не заводить разговоров на ночь глядя, он молча миновал парадную и по лестнице поднялся на второй этаж. Свернув направо, эовин заметил нужную дверь и сверкающую на стене кнопку-звонок. Достав ключи, Евгений отпер квартиру и тотчас ощутил приятный домашний аромат. В прихожей мужчина разулся и начал снимать с себя пальто, как вдруг до его слуха донеслись шаги Арнет – женщины, некогда заменившей Евгению и его брату мать. Теперь же она, как и много лет назад, выполняла обязанности экономки, радея о чистоте и порядке в доме. Заметив появление хозяина квартиры, пожилая женщина вышла к нему и наградила мужчину неласковым взглядом, будто спрашивая, отчего он так рано. Она догадалась, что что-то произошло.

– Здравствуй, – сказал Евгений.

– Ну, привет, мальчик, привет, – отозвалась женщина, скрестив руки на груди. Перебирая пальцами в ожидании, пока он снимет верхнюю одежду, она невольно слепила его отблеском от металлического перстня.

Раздевшись и снова взглянув на Арнет, Евгений усмехнулся: она не изменяла себе и была так же строга, как и пару десятков лет назад, когда он только познакомился с ней. Возраст не касался её характера – в душе женщина оставалась молодой, благовоспитанной и по-военному дисциплинированной служанкой, которой хозяева доверили самое важное в жизни родителей – детей.

– Ты рано, – проскрипела седовласая женщина.

– Я помешал? – улыбнулся эовин, закрывая громоздкий шкаф, стоявший рядом.

– Старикам всегда кто-то мешает, такова наша особенность, – Арнет покачала головой. – Проходи, я скоро подам ужин.

– Разве ты могла знать, что на балу я не съем и крошки? – спросил мужчина, взглянув на дверь с правой стороны коридора, за которой находилась столовая. Эовину показалось, что оттуда доносятся звуки, но мысленный фон был чист.

– Всё-таки ты не лгал, когда обещал не лезть в мою голову. Спасибо тебе за это. Иди, он ждёт, – в ответ сказала Арнет и, ничего не объяснив, зашагала по направлению к кухне.

Мужчина, оставшись один, нахмурился. Позже машинально посмотрев на северную стену, он заметил щит с изображением фамильного герба – чёрного двуглавого орла, будто наблюдавшего за каждым вошедшим. Обычно изображение этого создания, чьи когти сжимали серую треснувшую сферу, символизирующую мир после Последнего взрыва, успокаивало Евгения, но не сейчас. Простояв в нерешительности пару секунд, мужчина, наконец, отмер и направился в столовую, искренне жалея о своём обещании. Неизвестность, даже небольшая, действовала ему на нервы, но к счастью для Евгения, опасения, которые он успел смутно почувствовать, не оправдались, и за дверью его встретил аккуратно накрытый стол и сидящий за ним у противоположной стороны молодой мужчина, брат – Максим Раапхорст.

– А, явился всё-таки! – радостно вскричал тот и встал. Подойдя ближе, хозяин дома удивлённо взглянул на гостя, будто не понимая, отчего он находится здесь, но через секунду улыбнулся – они не виделись два года.

Обнявшись в знак приветствия и что-то сказав друг другу, братья сели за стол.

– Ты внезапен, – констатировал Евгений, собрав пальцы в замок. – Я думал, что не увижу тебя ещё год.

– Работа – не смысл моей жизни. Я подумал, что могу навестить тебя. Надеюсь, ты рад, – пробасил Максим. Черноволосый мужчина растерянно посмотрел на брата. Что и говорить, после столь длительной разлуки к виду и голосу даже родного человека приходилось привыкать заново.

– Разумеется, – Евгений кивнул. – Тебя здесь всегда рады видеть, ведь это и твой дом, однако, в следующий раз предупреждай. Я говорю так, потому что сегодня тебе, по-видимому, пришлось ждать моего возвращения, что не слишком вежливо.

– Мелочи, – отмахнулся Максим. – Не думай о вежливости. Тебя я готов ждать, сколько потребуется и… Ах, Арнет, вот и ты. Наконец-то! Я так проголодался. Ну, что тут у нас?

Через пару минут женщина в несколько заходов расставила на столе блюда, пожелала мужчинам приятного аппетита и удалилась. Максим жадно набросился на еду, и следующие полчаса ел с большим аппетитом, Евгений же приступил к ужину неохотно, не переставая думать о случившемся в особняке Хауссвольф.

Во время размышлений он ни разу не усомнился в том, что к финалу нынешнего вечера, так или иначе, вели все пути. По-другому, думал Евгений, быть не могло, и данная развязка стала лишь закономерным финалом неудачной связи, возникшей без предварительных намерений, без тщательного анализа. Раапхорст думал, что он человек разума, а не плоти, и теперь, увязнув в любви – амбивалентном, спорном и сложном чувстве, ощущал себя слабым и беспомощным. Мужчина спрашивал себя, любит ли он и отвечал утвердительно. Спрашивал, нужна ли ему эта любовь, и здесь возникали сложности. Разум, прибегая к многочисленным доводам, отвечал отрицательно, но какая-то сторона человеческой природы, сторона, желающая нежности, любви, потакания слабостям и смирения, глодала его и утверждала, что нужна. Воевать с ней, мужчина знал, бесполезно, и единственное, что можно было сделать – без конца рационализировать то, что не поддаётся рационализации, облекать чувственный хаос в строгие формы логики, пытаться объяснить необъяснимое, даже если это заденет эго. Такой подход помогал на некоторое время – буря успокаивалась, но если моральные противоречия можно было хоть как-то укротить, то внешние факторы были прочнее.

Во-первых, Евгений понимал, что создаёт трудности для Елены. Это волновало его и волновало настолько, что мужчина даже думал порвать с девушкой, о чём пытался намекать сегодня вечером, впрочем, едва ли веря в то, что сможет это сделать. Нет, если мысль о расставании и посещала Раапхорста, то она не занимала его всего, а находила отклик лишь у чувства порядочности, лишь у идеальных представлений об устройстве человеческих взаимоотношений. Но, так или иначе, желание ошибки, желание продлить обжигающую связь было сильнее, поэтому Евгений не особо настаивал, хотя порой серьёзно задумывался об уходе.

Во-вторых, он ощущал ненависть её отца, неприязнь общества и невольно проклинал своё происхождение. Но данность оставалась данностью, и мужчине приходилось ломать голову над тем, как наиболее ловко и безболезненно унять не только тревогу за Елену, но и недовольство общества, к чьему мнению её отец прислушивался, как некогда пророки прислушивались к мнимому голосу неба. Размышлять об этом можно было бесконечно долго, но что делать здесь и сейчас мужчина не знал. Он понимал, не в его силах изменить людей и не в его силах преобразить себя. Единственное, к чему пришёл Раапхорст: так продолжаться больше не может. Ни расставание, ни любовь, влекущая за собой горести для Елены, не удовлетворяли Евгения. Ему требовалось равновесие, и за ним он решил обратиться к вышестоящим.

Найдя условный выход, он принялся размышлять над тем, как именно Арвид заметил отсутствие дочери и как догадался позвать боевого эовина. Мужчине захотелось сконцентрироваться на этих мыслях, но тут Максим, прикончивший последнее блюдо, сказал:

– Признаться, я приехал на пару дней. Дольше не задержусь, можешь не волноваться. Мне поручили работу на одном из заводов «Кригард» в Лейтриге, впрочем, я ещё не решил, браться за неё или нет…

– Ты можешь оставаться здесь, сколько потребуется, – ответил Евгений. – Как я и сказал, это и твой дом тоже…

Он пристально посмотрел на брата, неожиданно для самого себя уловив в его голосе скрытое напряжение.

– Спасибо, – Максим кивнул и криво улыбнулся. – Но даже если бы я захотел, то не смог бы. Не хочу оставаться в столице, когда всё начнётся… И, кроме того…

Мужчина осёкся и тяжело вздохнул. Вмиг от его недавнего веселья и живости не осталось и следа.

– Что с тобой? – спросил Евгений. – Тебя что-то взволновало? Если так, скажи, что. Я помогу…

Теперь он слушал, забыв о своих терзаниях; смена настроения брата показалась ему странной.

– Я не хотел говорить об этом сегодня, но… Ты прав. Я, действительно, взволнован. Тем, что грядёт. Ты ведь, думаю, знаешь, скоро правительство, следуя непостижимому графику, объявит новую Веху, а это значит только одно – война. Об этом уже шепчутся по всей стране. Известно, что многие поддерживают Концепцию развития, но есть и несогласные. На заводе нас убеждают в том, что их надлежит убрать, пока они не спровоцировали гражданскую войну… – заговорил Максим, и его грудь под лёгкой серой рубашкой вздулась буграми мышц. Брат Евгения был огромен.

– И ты, по-видимому, разрабатываешь оружие для этих целей, – предположил мужчина.

– Я делал это, – мрачно ответил Максим.

– Неудивительно. Было бы странно, если бы, работая в ответвлении военной компании, ты занимался чем-то другим. Должен сказать, ты большой талант.

Максим невесело ухмыльнулся.

– Кроме того, – произнёс Евгений. – Тайный дар, которым ты обладаешь, уникален. Жаль, что ты используешь его для таких дел… Впрочем, спасибо за помощь. Без тебя я бы никогда не смог исполнить задуманное.

– Мой дар тоже тяготит меня, но я не о том. Война…

– Что с ней?

– Ты помнишь, чем завершилось восстание отца, когда в прошлый раз Император решился на новую Веху? – спросил эовин. Его лицо посерело, и взгляд наполнился туманом, среди пепельных завихрений которого проносились образы далёкого детства. Евгений тоже почувствовал это, однако, решил не поддаваться призракам прошлого и спокойно ответил:

– Такое не забывается. К чему ты клонишь?

– Мне важно знать… Если Император пойдёт на это, какую сторону выберешь ты? И в целом, ты согласен с основным положением Концепции? – нервно дёрнувшись, спросил Макс. Теперь он смотрел на брата странным взглядом, в котором смешивались мольба и скрытое напряжение.

Хозяин квартиры на минуту задумался, после чего ответил:

– Всякая борьба есть развитие? Ты об этом? Положение прекрасное и верное, ведь сама эволюция диктует его, но то, как его интерпретирует правительство, отвратительно. Эти люди не понимают, что между борьбой и бессмысленным кровопролитием существует разница. Сражаясь с силами природы, цепляясь за жизнь, мы действительно развиваемся, но разжигая войны, мы едва ли идём вперёд. Конечно, любой в Дексарде возразит мне на это, что мы живём в мире, где просто немыслима борьба с первозданным хаосом, ведь нас защищает высокоразвитая цивилизация со всеми благами и преимуществами. Однако, я считаю, не настолько она развита, чтобы мы могли искать стимул дальнейшего развития во внешних распрях. Мы вовсе не исчерпали потенциал роста, просто кому-то выгодно создать иллюзию этого, чтобы оправдать военные действия.

– А как же стремительный рост Дексарда после объявления очередной Вехи и победы? – вновь спросил Максим, не отрывая взгляд от лица говорившего.

– Да, это удивительно, если не знать определённых закономерностей. Дело не в том, что власть имущие пустили кровь ожиревшему государству и оздоровили его, как выражаются в газетах, а лишь в перераспределении ресурсов и пополнении казны за счёт контрибуций. Конечно, идеологически выгодно создать видимость быстрого роста, и политики пользуются этим. Правительство направляет денежные токи во имя масштабного строительства дворцов, парков, театров и прочей красоты, которая хоть и полезна, но, в первую очередь, призвана выполнять тайную функцию – пускать обывателям пыль в глаза, чтобы те пищали о преимуществах войн, о чудесной идеологии и прочем. А тем временем, люди на периферии едва сводят концы с концами.

– Но ты не ответил на первый вопрос, – напомнил Макс.

– На чьей я стороне? О, прошу, не спрашивай. Я полон сомнений. Позволь мне, пока не отвечать. Что же до тебя?

– Вот в этом-то и дело, – заметил брат Евгения. – Ты не можешь определиться, я же, кажется, знаю, чего хочу. Сопротивление… Мысли об этом посещают меня всё чаще, кроме того, я уже виделся с некоторыми людьми, которые могут провести меня в штаб и сделать частью их движения.

– Значит, «Кригард» останется с носом, и в Лейтриг ты не поедешь? Того и гляди, за тобой пошлют Ключника, брат. Зачем же было обманывать меня? – улыбнувшись, промолвил Евгений. Теперь он понял, что весь этот разговор был затеян с намерением объясниться, признаться, максимально чётко определить положение между ним и братом. Это понравилось ему – он ценил искренность почти так же сильно, как преданность.

– Но ведь я ещё не решился, – стыдливо заметил Максим.

– Отчего же? Отговаривать тебя я не стану, хотя и считаю, что всякая революционная деятельность глупа и опасна, но тебя же не переубедить. Кроме того, сейчас ты говорил так, словно почти готов пойти против власти. В чём же проблема? В страхе? Не лги, ты не труслив. Нет, причина в чём-то ещё…

– Ты сам недавно сказал, что между борьбой и кровопролитием существует разница, и я согласен с тобой как никогда. Я чувствую это всем сердцем, просто не знаю, как выразить. С одной стороны, я понимаю, что поступаю правильно, противясь новой войне, но с другой… Ведь мне придётся убивать, я буду приносить смерть и разрушение, пусть и во имя цели, по-моему мнению, благой и правильной. Конечно, этим я искуплю вину за создание оружия, но… Что мне делать? Как поступить? – вдруг встав из-за стола и отвернувшись от брата, воскликнул Максим. Евгений на секунду задумался, тоже поднялся и подошёл к собеседнику. Встав рядом, он дотронулся рукой до его плеча и промолвил:

– Сядь, я тебе кое-что расскажу.

Максим в удивлении обернулся и похолодел, заметив в глазах брата только что возникшую решимость, словно тот хотел поделиться чем-то, коснувшемся его в прошлом или тем, что, по его мнению, может случиться в будущем. Казалось, в подтверждение этого, во внешнем виде Евгения произошли изменения. Для простого человека они были едва ли заметны, но Максим как эовин почувствовал это ясно, как чувствуют зимний холод или как чувствуют кожей капли дождя. В серых глазах хозяина квартиры неожиданно появилась боль. Она распространилась чёрными жилами, оплела тонкую шею и придала худощавому лицу выражение праведного гнева. Чёрные брови мужчины слегка опустились, превратив человеческие глаза в глаза хищной птицы.

Не дожидаясь, пока брат сядет, Евгений начал:

– Давно где-то на Западе, разделённом между несколькими воинственными государствами, начался мор, который за пару лет унёс несметные количества жизней. Невыразимая боль пришла вместе с отравленным воздухом, и люди возроптали. Они посылали небу мольбы и проклятия, но не подозревали, что их спасителем станет не бог, а человек. В то же время, в одном из государств, в разных городах, жили два врача, два великих учёных, похожих друг на друга призванием, но отличающиеся всем остальным, а главное – моралью. Когда случилась беда, они, как один, начали поиск лекарства, поставив наперед цель не получить мировую известность, а спасти людей, не дать болезни сеять хаос.

Первый приступил к делу с чрезвычайным рвением. Он принялся штудировать многотомные трактаты, разрабатывать формулы и испытывать полученные несовершенные составы на животных, которых, благо, было в достаточном количестве, чтобы обеспечить необходимым материалом врача, обуянного жаждой деятельности. Второй же был осторожен и милосерден: он боялся причинять боль живым существам даже ради науки. Закономерно, что к цели он продвигался медленнее, чем его собрат по медицине.

Тот же после ряда испытаний на животных перешёл к людям. Он понимал, что его состав далёк от идеала, но ему казалось, что жертва в две или три сотни человек гораздо меньше, чем последствия в виде гибели тысяч и сотен тысяч сограждан. В итоге, к умершим животным присоединились люди. Забавно, что обе эти группы подопытных оказались схожи между собой, так как и зверю, и человеку состав вводился без их ведома и согласия. Впрочем, едва ли это важно.

Изыскания продолжались около года, и финалом работы Первого стала проба вакцины на своей семье, отчего почти все её члены отправились в мир иной, однако подарив учёному ключ к усовершенствованию лекарства. Второй же врач так ничего и не достиг. Его семья чудом осталась в живых, но именно Первый запомнился истории, как человек, пусть и погубивший немало жизней, но спасший несоизмеримо больше.

– Ты хочешь натолкнуть меня на мысль о том, что моя судьба может повторить судьбу первого врача? Я тоже многим пожертвую, умерщвлю сотни, но во благо тысяч? – подняв глаза, спросил Максим. Его красивое лицо, обычно пышущее здоровьем и энергией, резко побледнело. Мужчина снова сидел за столом, глядя, как его брат медленно прохаживается по столовой, иногда подходит к резным столикам и буфетам, стоящим вдоль стен, прикасается к ним, задумчиво всматривается в пространство. Евгений, услышав это, улыбнулся и кивнул. Его речь достигла цели.

– И более того, – тихо добавил хозяин квартиры, захлёстнутый эмоциями от собственного рассказа, – теперь, после всего произнесённого в этих стенах, мне кажется, и я отчасти разделю твою судьбу… Но более об этом ни слова! Вечером мы становимся слишком откровенными, такова наша особенность. Между тем, прошло всего около часа с момента нашей встречи, а сказано было достаточно и даже излишне много. Нам надо отдохнуть. Арнет покажет тебе комнату.

Максим молчал. Усталость, скопившаяся за день, не позволила ему возразить. Действительно, говорить было больше не о чем, так что он кивнул и встал из-за стола.

Евгений позвал экономку, попросил показать комнату брату и, попрощавшись, вышел в коридор. Через полминуты оказавшись в своём кабинете, он запер дверь и сел за стол в надежде пару часов поработать. За делом мужчина рассчитывал отвлечься от мыслей, что теперь несмолкаемо выли в его голове.

Елена, Арвид, брат… Война, новая веха, революция… Врачи, птицы, Александра…

Образы возникали в сознании, как возникают круги на воде: импульс, пара троек коротких и длинных волн, исходящих из центра, и тишина, которая в свою очередь будет прервана новым импульсом и так далее, до известных пределов.

Это продолжалось около получаса, по истечению которого Егвений понял, работать в полную силу не получится. Спать в таком состоянии тоже не хотелось, но мужчина убедил себя в том, что немного сил и отдыха ему не повредит. Он неспешно убрал рабочие бумаги в ящик стола, не забыв запереть его, выключил настольную лампу, скрытую под тяжёлым зелёным абажуром, и только сейчас встал и проследовал в центр комнаты. Было темно, но мужчина знал, сейчас его, как всегда, окружают многочисленные книжные шкафы, чьи обитатели содержат сведения об анатомии и физиологии птиц, их жизненных циклах, повадках и иных аспектах.

В этих тяжёлых томах в последние несколько лет сосредоточилась вся жизнь Раапхорста. Он помнил наизусть большинство из них, со многими авторами готов был согласиться, но с ещё большими – поспорить. Кроме того, иногда его посещала идея создать собственный труд, посвящённый семейству врановых (Corvidae), их анатомии и строению мозга. Последняя тема особенно интересовала Евгения и являлась краеугольным камнем сложнейшей научной работы.

Невидящим взглядом для чего-то осмотрев кабинет, мужчина, наконец, разделся, лёг на диван у окна и укрылся пледом. Мысли не отпустили его, но Евгений знал, стоит лишь слегка забыться, и они исчезнут сами собой. В кабинете было тепло, и Раапхорст скоро почувствовал приятную расслабляющую тяжесть дрёмы. Могучий разум эовина засыпал, повседневная суета забывалась, а на смену ей приходили странные, едва ли связанные между собой образы. Некоторые из них были родом из дальнего детства и вызывали чувство ностальгии, ощущение чего-то родного и знакомого, другие являлись обрывками поздних воспоминаний и приносили с собой смутный страх. Однако, сейчас перед мысленным взором Евгения проплывали его детские годы, которые он провёл вместе с матерью, отцом и братом далеко за пределами столицы, в сельской благотворной глуши, у городка под названием Нервен.

Лёжа в постели, Евгений невольно вспомнил мужественное лицо отца – Александра Раапхорста, его строгие глаза, его улыбку и прикосновение чуть грубоватое, по-отечески сильное. Рядом с воспоминаниями об отце следовал образ матери, точно такой же милый и приятный, впрочем, сплетённый больше из ощущений, чем из зримых отпечатков. Жилище тех лет тоже давало о себе знать, возникая в сознании в виде опрятного фермерского домика в два этажа посреди зелёного луга. Его белые стены, когда солнце выступало из-за облаков, слепили глаза, дверь была открыта, будто зазывая уставшего путника вернуться и снова оказаться в лоне семьи, ощутить тепло и покой. Раапхорст желал этого всем сердцем, но его мозг, привыкший к строгой последовательности, не позволил войти в полутёмные комнаты, а нёс Евгения дальше, к переломному моменту. Правда, перед тем как показать трагедию, он всё-таки зацепил и отчасти доброе, несомненно, важное воспоминание, неуничтожимым знаком отпечатавшееся в сознании эовина.

Это был тёплый летний день, один из тех, которыми славится юг Дексарда. Сын и отец гуляли в лесу, держась за руки. Они были одни. Максим занимался с домашним учителем, а мать – Елезавета Раапхорст, в девичестве Рахель, отказалась от прогулки, решив посвятить время домашним делам.

С самого утра Евгений, полный радости и сил, всем видом выказывал желание резвиться, играть среди луговых трав или прохаживаться под сосновыми лапами, и отец, видя этот милый детский порыв, захотел показать сыну кое-что интересное, так что мальчик вскоре оказавшись за пределами дома, едва сдерживался, чтобы не побежать. Он ощущал тёплую сухую ладонь отца, вдыхал нагретый воздух, напоённый смоловыми ароматами соснового бора, и едва ли понимал, что в этот момент счастлив как никогда. Конечно, осознание этого приходит гораздо позже. Счастье раскрывается и познаётся в сравнении с нынешним моментом, и в этом, возможно, заключается прелюбопытное свойство мозга, приберегающего светлые воспоминания, чтобы дать им настояться, и чтобы мы в особенно тяжёлое время могли обратиться к ним для поддержки.

Итак, они шли по песчаным тропам, изредка замечая ящериц и мелких жучков, щурились от солнечного света, проникающего в лесные чертоги, о чём-то разговаривали, улыбались. Отец вёл маленького Евгения к месту, именуемому Мири, где располагалась заводь, некогда бывшая прудом, а теперь больше напоминавшая болото. Там, в небольшой низменности, среди малых плакучих ив, кривых и тонких, Александр рассчитывал найти нечто интересное вроде лягушек или болотных жуков. Он не собирался лезть в воду и не позволил бы сыну сделать это, а потому полагался на силу эовинов: болотную живность сподручнее выуживать из воды, не прикасаясь к ней – силой мысли.

– Красиво, – продолжая идти по песчаной тропе, теперь расстелившейся на отлогом возвышении, сказал Александр. Евгений готов был ответить восторженный возгласом, как вдруг отец помрачнел и, будто испугавшись чего-то, крепче сжал руку мальчика. Сын вопросительно посмотрел на него, но через мгновение всё прояснилось. Послышался громкий шелест травы, словно кто-то бежал, громкий загнанный олений рёв и хищное волчье дыхание. Мальчик не успел вскрикнуть, как прямо перед ним два волка, выскочившие из-за деревьев вслед за самкой оленя, настигли свою жертву, вцепились зубами в её бок, повалили наземь и принялись рвать. Эовинов они не заметили, но виновны в этом были не только охотничий азарт или животная жажда крови, но и Александр Раапхорст, заранее почувствовавший опасность и скрывший себя и сына от звериных глаз. Пока волки добивали оленя, мужчина взял Евгения на руки и бросился бежать. Мири было позабыто: теперь Раапхорст желал добраться до дома, убедиться, что Евгений и вся его семья в безопасности, если надо – защитить. Мальчик же, прижимаясь лицом к груди отца, едва ли понимал, что случилось. Он был напуган и взволнован, но ещё больше заинтересован, ведь впервые в жизни ему довелось наблюдать за чем-то столь естественным, но отчего-то таким страшным и диким.

Следующие сутки изгладились из памяти Евгения, но разговор с отцом, случившийся через день после этих событий, остался в ней навсегда. Мальчик находился в своей комнате. Он сидел на полу и смотрел через открытое окно на потемневшее небо, набухшее и готовое с минуты на минуту разродиться дождём. Страхи и волнения предыдущего дня миновали, однако, мальчик не переставал о чём-то думать, словно до конца не изжив потрясения.

Вдруг в коридоре послышались шаги, скрипнули половицы, дверь открылась, и в комнату вошёл отец. Он не знал, для чего именно пришёл, но чувствовал, что Евгений нуждается в нём. Мужчина приблизился к ребёнку, дотронулся до его головы и слегка потрепал. Тот повернулся и странно улыбнулся, как бы извиняясь за беспокойство, доставляемое им.

– О чём ты думаешь? – спросил отец, и Евгений, посерьезнев, ответил:

– Они убили оленя. Когда мы шли… Всё было так хорошо! А потом кровь… Я не ожидал…

– Не удивительно, мальчик, – Александр сел рядом и понимающе кивнул. – Но не переживай. Я думаю, тебя напугала та сторона природы, которая большинством людей по незнанию зовётся плохой или злой. Действительно, некоторые проявления этого мира могут испугать, но поверь, во всей вселенной нет ничего плохого или хорошего, она нейтральна. Только люди наделяют те или иные события каким-то смыслом, только они думают о естественных вещах «плохо» или «хорошо».

– То есть олень и волки, убившие его – это не плохо? – удивлённо пролепетал мальчик.

– Именно, – подтвердил отец. – Пусть твои чувства тебя не обманывают. Более того, я думаю, всё, что есть плохого на этой земле, создали люди. Они наделены свободой выбора и живут, не составляя единства с природой, а потому их поступки не могут быть нейтральными. Они или хорошие или нет.

– А мы? – Евгений взволнованно заглянул в отцовские глаза.

Александр задумался. Что он мог сказать… Он положил всю жизнь, чтобы найти ответ на этот вопрос, чтобы определить место, которое эовины занимают в мире людей. Их цель.

– Мы должны быть центром равновесия, – задумчиво произнёс он, – удерживать человека от непростительных ошибок. В этом я вижу наше предназначение…

Евгений нахмурился и больше ничего не сказал.

Воспоминание оборвалось. Далее следовали дни безрадостные, дни тяжёлые и гнетущие. Именно эти моменты прошлого Раапхорст хотел бы забыть, но не мог, ведь едва ли столь старые шрамы были способны исчезнуть.

Как только трагичные образы прошли, Евгений заснул и проспал до семи утра, более не увидев ни единого сна или иного мыслеобраза.

Ⅲ

«Интересно, что случится, если лишить его глаз… Последует отклик, или я всего-навсего искалечу материал? Хм… Мозговой отдел, скорее всего, будет активен, но, если бы можно было предугадать…» – Вальдольф Тод, высокий нервозный старик, отошёл от операционного стола, где растянутый с помощью иглообразных фиксаторов лежал обнажённый до пояса человек. Он был неестественно бледен, будто мертвец, однако, его с трудом вздымавшаяся грудь свидетельствовала о том, что жизнь ещё не покинула это тело. К обритой голове несчастного были присоединены чёрные провода, ведущие к странному шарообразному прибору, возвышающемуся у восточной стены. Этот предмет, усеянный техническими гнёздами и разнообразными огоньками анализаторов, издавал едва различимые вибрации и иногда урчал, словно живое существо. Профессор сновал по лаборатории, бросая взгляд то на подопытного, то на ряды технических панелей, гудящих и жужжащих, под действием проносящегося по ним тока.

– Неэтично! – проскрежетал Тод, вспомнив недавний разговор с научным советом. – Неэтично, я вам доложу, людей гробить! Странно, что этого никто не понимает. Отправляя мальчишек на войну, вы обрекаете их на смерть, и их родные доставляют вам в отместку тысячу неудобств. Интересно, что вы скажите, если я предложу решение…

Учёный эовин встрепенулся. Ему показалось, что лабораторный материал пришёл в себя.

«Надо поторопиться», – подумал Тод и подошёл к столу.

Взяв шприц с прозрачной жидкостью, он повернул голову подопытного и вколол вещество тому в нижнюю часть затылка. Человек вздрогнул, но глаз не открыл. Вальдольф, удовлетворённый результатом, кивнул. Через секунду в руках учёного возник блокнот (видимо, он лежал во внутреннем кармане халата), в котором Тод наскоро записал:

«Если окажется, что экспериментальный состав, именуемый «дизерэйнштал», способен вызывать определённый отклик, влекущий за собой пробуждение отделов мозга, активных у эовинов с рождения, это будет величайшим открытием нашего времени. Одно дело, пользоваться силами, дарованными природой, и совсем другое – привить их существу, от рождения лишённому какого бы то ни было потенциала».

Карандаш царапал бумагу, старик улыбался, чувствуя, как его руки дрожат. Он походил на безумного, но был так же адекватен, как и большинство коллег-учёных. Его поведение обуславливалось лишь возбуждением, не покидавшим его с прошлого утра. Эовин чувствовал, ещё немного, и исследования, коим он посвятил так много времени, увенчаются успехом, а это, в свою очередь, повлечёт признание, финансовые потоки и вернёт утерянные области научного знания, о которых могли догадываться разве что люди, жившие до Последнего Взрыва. Это не могло не волновать.

– Даже Раапхорсту такое не снилось. Пусть дальше возится со своими врановыми… Орнитолог чёртов! – гневно произнёс старик, вспомнив ненавистное лицо Евгения. – Как же он смог тогда устоять… Один процент – такая редкость, и вот он случай в моей практике. Ах, если бы получилось. Ещё шаг, и он был бы не так самоуверен… А? Кто там?

Неожиданно раздался громкий голос, и старику пришлось прервать бормотание.

– Что-то случилось? Я рассчитывал застать вас в вашем кабинете, господин Тод.

Профессор обернулся и, сощурившись, заметил в дверном проёме своего заместителя – Теофила Арбрайта. Светловолосый мужчина, явившийся в столь поздний час, поклонился и подошёл к Вальдольфу. Старик усмехнулся: подчинённый выглядел так, будто отлично выспавшись и проведя пару часов у цирюльника, кутюрье и чёрт ещё знает кого, явился прямиком сюда для того, чтобы поражать воображение сотрудниц вверенного во власть Тода центрального научного института.

Не дожидаясь, когда старик задаст вопрос, Арбрайт произнёс:

– Я еду на вечер, в дом Хауссвольфа. У его дочери день рождения. Чудесный праздник, пока тебе не стукнет 30, не так ли?

– Да-да, возможно. Правда, меня это не волнует. Зачем приехали? – торопливо ответил Вальдольф.

– Приехал? Ах да, дело вот в чём, я… А вы знаете семью Девильман?

– Допустим, знаю. Конечно, чёрт возьми, их весь Дексард знает! Что с ними? – проскрежетал Тод.

– Их средняя дочь – Александра, работает на…

– Раапхорста, – мрачно закончил учёный.

О, эта фамилия была ему знакома, как никому другому. Профессор помнил Евгения ещё ребёнком, неразумным и слабым, ограничить силы которого ему так и не удалось. Мальчик оказался причастен к проценту «невосприимчивых», на чьё сознание нельзя было повлиять никаким гипнозом. За эту неудачу старик ненавидел себя, ведь не выполнив приказ, он подвесил над собой меч, выкованный из перманентного недовольства правительства. Впрочем, это можно было стерпеть, если бы по прошествии многих лет этот мальчишка, многократно выросший и поумневший, не вернулся в ЦНИ и не стал тем, кем стал.

После неудачной процедуры он, как и брат, получил показательное помилование, с отличием окончил академию и, по странному стечению обстоятельств миновав утверждение Вальдольфа, устроился на работу в центральный институт. Раапхорст оказался независим и, вскоре дослужившись до начальника отдела биологии, пожелал заниматься собственными проектами, чего в итоге и добился. Вальдольф не мог этого стерпеть и попытался выслать Евгения из столицы, но безуспешно: правительство желало держать того на виду. Увольнения тоже не случилось, и всё это послужило топливом для слухов о некоем могущественном покровителе Раапхорста, который якобы продвигал его на служебном поприще и защищал от начальства. В итоге, под напором многих факторов, старику пришлось уступить и даже пообещать, не вмешиваться в дела подчинённого, однако в душе Вальдольф лелеял надежду, во что бы то ни стало избавиться от сына погибшего