Записки из прошлого. Сборник эссе

Предисловие от И. Кóложвари

Du ut facias – первый мой опыт перевода записей К. Хеллен и, вместе с тем, моя первая попытка объединить их вместе, собранные из разных источников, и, очевидно, лет. Тем не менее, как мне видится, именно в этом сборнике К. предстаёт перед нами наиболее простороечивой, даже схематичной в своей речи, категоричной и в то же «человечной», приближенной к простому человеку, его восприятию и актуальным для него вопросам. Тем не менее, это весьма провокационный сборник, спорный и даже немного эпотажный, в котором К. бросает «вызов» не только всему внешнему миру, но и самому читателю, впрочем, как и себе самой. Именно поэтому сборник получил название «Даю, чтобы ты сделал». Полагаю, К. оценила бы, сделай мы эту ультимативную латинскую фразу призывом к исполнению написанного.

Вместо эпиграфа

Моё слово

Я не гонюсь за красивым словом,

Как охотник за молодой ланью. С псами.

Я не хочу писать для салонов, напудренных дам

и припадочных юношей,

Профессоров-демагогов; ищущих и пришедших. Для тех моё слово, кто его знает.

Кто видел и слышал. Кто верит и помнит. И готов ещё… Всегда готов. Вечно!

Для тех моё слово.

Пусть не звучит оно в песнях и домах,

Пусть не мелькает в газетах или записках.

Пусть только передаст из уст в уста

моё слово однажды

Одно сердце другому, как руку протянет.

К. Хеллен

Слова, слова, слова…

Совершенно несерьёзно, но правда!

Все более или менее… живые… люди – писали, пытаясь выразить свои идеи, взгляды, убеждения. А если ещё и не писали – так будут писать, потому что Слово – не форма жизни, а и есть сама жизнь. Реальнее реального. Ну а раз так… Что остаётся мне делать? Молчать? Никогда! Я пишу, следовательно, – я существую!

Логика – страшнейшая вещь на свете. Она убивает Хаос – естественное упорядоченное состояние всего сущего, поэтому позвольте не прибегать к ней.

Написанное сейчас то, что вы решитесь прочитать, – не манифест моей литературы, не жизненное кредо [К. Хеллен], не эссе, не философия и ничего из того, чем бы это можно было назвать. Это – просто слова. Это – просто я. Это значит, что я живу. Здесь и сейчас. И буду жить бесконечно, пока человечество научится сохранять слова. И вместе со мной будет жить тот мир, каким я его вижу, и будет жить то, что я захочу оставить слову – акту своего существования.

Не претендуя на истинность (о ней чуть позже), я хочу сказать о том, что мне Мне кажется, что . Мир – совокупность мнений о нём, и истина – понятие, выдуманное людьми, чтобы упорядочить Хаос. Раз так, можно подумать, что Бога нет… Но, увы… Бог – есть Любовь. А тот, кто возьмётся отрицать её, вычеркнет сам факт своего существования из истории, потому что (И беда, и жизнь многих – в том, что они не думают так, и в них – разлад, и они живут, отрицая своё существование). кажется. мир – это то, что мы думаем о нём любовь – единственная из возможных форм существования.

Есть множество теорий и философских систем, множество литературных направлений, религий и учений, так или иначе пытающихся объяснить мир, человека, его предназначение и место. К сожалению, я тоже теоретик. С припадками практики. И теория – это то, что остаётся после нас, то, что может или не может нас объяснить. Это то, что придумывают люди, чтобы объяснить то, чего не существует. Человек – это парадокс. И каждый из людей уникален. Уникален в форме проявления своего существования. То есть Любви. Знаете, мне всегда казалось, что Любовь – самое многогранное чувство. Вы только посмотрите, как оно непохоже… Посмотрите вокруг. Мы все – Любовь… И все хотим понять, что это такое…

Желание человека разобраться в чём-то – естественно. Потому что познание – это разновидность бунта, а борьба – это форма проявления жизни. Отними её у нас – и не будет человека, потому что, как ни крути, а всё ему надо за что-то бороться, и даже если не за что-то и не с кем – то он всё равно найдёт что-нибудь, а и не найди он такого – так придумает, потому что без борьбы человека не существует. Априори. Вообще.

То, что человек воплощает Любовь посредством борьбы, – естественно. Любовь – есть гармония. И каждый из нас, понимая её на свой лад, пытается её восстановить. Правда, парадокс в том, что мир – это сугубо личное понятие каждого человека, а представления о нём (не считая некоторых общепринятых) индивидуальны. Каждому в отдельности, народу, человечеству – всем свойственно Если допустить, что слово и есть сама жизнь, а использование слова и есть акт нашего существования, всё становится совершенно ясно. Человек, оказавшись в мире – абстрактном времени и пространстве вне всякого контекста и смысла (человек и есть смысл), – тут же начинает его познавать. Называя. Как продавец, перед которым высыпали кучу заморского товара, глядя на него, пытается придумать названия каждой вещи. Какую-то он может назвать уже имеющимся словом, ввиду схожести образов или свойств, а какую-то ему придётся называть самостоятельно. Творя реальность. Творя этот мир. называние.

Называние=определение=упорядочивание= укрощение=подчинение=присвоение.

Мир существует и без нас, но что он вне нашего сознания?!

Интуиция и Знание – вот те два орудия, с помощью которых мы можем познать мир. Они не противоречат друг другу, более того, они как два глаза на одном лице, смотрящие на один предмет, видят одно и то же с разных сторон. И каждый живой человек – обладатель и того, и другого. А как следствие, своего видения мира, которое не может быть ни истинным, ни ложным, потому что критерии истинности, свободы, добра и зла и так далее в подобном духе – также придуманы людьми, для упорядочивания Хаоса. Что касается лично меня, я хочу принимать мир таким, каким его вижу. Я соглашаюсь принимать мир таким, каким его видят другие. Я принимаю те устоявшиеся представления о мире, что общеприняты среди людей и тем самым причисляю себя к этому виду живых созданий. И я такой же Дон Кихот, ищущий себе мельницы и сражающийся с ними, только я знаю, что этих мельниц нет, и мне не хочется их придумывать, потому что это глупо, и я выбираю жизнь…

Рамки, законы, определения, теории – это всё то, что давит на плечи. Мешок с цветными стёклышками! В одно посмотришь – мир таков, в другое – другой. А раз умный, убери стёклышко… И мира – нет. Нет, серьёзно относиться к тому, что нас окружает, нельзя, но приходится. А к себе – так вообще преступление. Серьёзно стоит относиться только к одному – Слову. Это и есть – ВСЁ. Потому что всё, что нас окружает, – названо. Слово произнесённое, слово написанное, слово-название, слово-образ, слово-имя. Ярлычок. Меня всегда возмущает тот подход, что слово, каким бы оно ни было, значит лишь то, что называет. Нет… Слово – это сосуд. Пустой априори. И попади он в руки хотя бы к трём людям – каждый наполнит его по своему усмотрению. И так он выразит свою индивидуальность. Свою непохожесть. Обозначит себя действием. Передаст слову своё видение и понимание мира. Выразит себя через него. Докажет своё существование. Я мирное создание. Потому что ценю человеческую жизнь. Но честно говорю: побить того надо, кто привязывает слово к тому, что оно непосредственно называет, и тем самым лишает других людей возможности самовыражения. Многозначность! И ещё раз многозначность! Пусть каждый наполняет слово тем содержанием, что ему ближе. «Да так мы совсем не поймём друг друга», – скажете вы. Да. А мы и так друг друга не поймём никогда. Потому что мы в силе только принять другого таким, какой он есть, а понять – нет. … Нет… Можно было бы замахнуться на философский трактат о том, что в силах или не в силах постичь человеческий разум, но знаете ли… Слова, слова, слова, слова… Тьфу! Это самое великое из того, что у нас есть.

Набор своих убеждений, принципов, мыслей и идей – вот что при сравнении позволяет утверждать нам: «нравится» – «не нравится», «истинно» или «ложно». Я утверждаю и буду утверждать, пока не умру, а после того это останутся делать мои книги, что человек сам заковывает себя в рамки, что он свободен и его свобода – это не его право, а такая же данность, как возможность дышать, двигаться, ощущать, мыслить, которая почему-то до сих пор так пугает людей, что принять Свободу такой, какая она есть, никто так и не хочет. Ведь свобода – это прежде всего свобода от определений. А не от норм нравственности и морали, жизни и чужого мнения, как это берутся утверждать светлые умы человечества. Я утверждаю, что человек не плох и не хорош. Потому что «плохо» и «хорошо» – выдуманные понятия, которые совпадают в своём понимании не у всех, а в рамках истории – так это и без меня известно, что каждому времени свои «хорошо» и «плохо». Я утверждаю, что каждый человек является носителем то есть своего видения мира, своего понимания слов, своего неповторимого боя, и никто не вправе требовать от него поступиться своей правдой или навязывать ему другую. Я утверждаю, что все религии, какие только есть, – в сути своей имеют одну и ту же мысль и говорят об одном и том же разными словами, подбирая понятные пути к душам человеческим, к «своей правде» каждого индивида. Я утверждаю, что «своя правда» и есть свобода, и каждый вправе поступать так, как он считает нужным, руководствуясь этим понятием и соотнося его с той религией, которая ему ближе. Я утверждаю, что религия – это не свод законов, норм, утверждений и догм, а некое пространство, в котором человеку позволено выражать себя и «свою правду», то есть это то, что человеку отказаться от навязывания самому себе разного рода рамок, канонов, законов и правил. Я утверждаю, что религия как инструмент, способствующий человеку позволить себе снова чувствовать себя свободным, это форма созидания Слова. Я утверждаю… Потому что утверждение – форма выражения «своей правды». своей правды, путь к совершенной свободе, разрешает

Мне близко утверждение: вот поступок. Правилен он или нет, . смотря с какой стороны посмотреть

Всё оправдывает Искренность. Но ничто не оправдает насилия ради утверждения.

«Короли королей» – владыки рамочек. «Слово – определяющее», «слово – определяемое». Все эти рамочки (зовите их, как хотите, – дискурсы, системы, грамматики, etс.) и есть истоки и причины всех наших «измов». Отношение к слову определяет систему, «изм». Но эти короли ошибаются о своём звании. Слово не образ, и слово не символ. И хотя в каком-то роде оно и похоже на сосуд, который мы наполняем смыслами, суть его всё же в другом. Мнящих себя королями много, но король королей всего один, и нет больше его. Слово – король над всеми королями. Оно породило весь мир и вселенные во всём их величии и многообразии, и даже если по свойственной нам гордыни и глупости мы сейчас отрицаем это, то должны помнить: мы тоже в какой-то мере порождены словом. Итак, «». Король над всеми королями. Вот за что не люблю я всех этих «трактовщиков». Гореть им в Аду, схоластику по их души! Мне интересны те, кто свободен от рамочек и болезни «номинации». Империя Номинативусов! Они всюду! И мнят себя королями. Прежде всего было Слово. И Слово было у Бога и было это слово Бог

Увы, что времена Поэтов прошли, и далеко не Бог и не Слово теперь мерило всех вещей. И никто не охраняет так искусно и так ревностно тайну тайн – имя Божие. Сам Господь засвидетельствовал о нём «». Раскрыл его… Мы и попрали… Мы же люди. Короли королей. Любое слово подгоним под рамочку, а то, что не влезет, вычеркнем из словаря. И снова не получится, «». Бог есть Любовь. И неужели она сейчас мерило хоть одной из рамочек? В такие минуты отрекаюсь прилюдно от самих идей гуманизма и в сердцах повторяю: схоластику по ваши души! Крючкотворы заменили Поэтов. Бога заменили чурбаном, образом, символом! Неужели так сложно отличить шифр (от осквернения) и бесправную интерпретацию?! Сложно. Потому что лезут с рамочками. А на кого? … По их души! Именем моим творите чудеса Богу – Богово, а кесарю – кесарево

– державный жезл королей. Любовь – корона. Трактовщики, крючкотворы мои ненаглядные, из какого дерева понаделали вы свои рамочки? Забудьте их – и исчезнут. «». Яблоня… Тема… Женщина… Нет, лучше помнить о схоластике! Тема Ибо искоренится всё, что не Отец мой насадил 2

Слово – больше любой системы, и ни одна система – ничего без Слова. Всё из него вышло. И – уходит! Уходит… Будто ему есть куда идти. не значит

Человек называет, определяет, следовательно, он существует. Я принимаю этот мир, и всех тех, кто называет и определяет, и всё то, что называется и определено. И я существую не до тех пор, пока мыслю или бьётся моё сердце, а пока могу ЧУВСТВОВАТЬ и СОЧУВСТВОВАТЬ. Чувствовать не значит «ощущать», а переживать этот мир, людей, события, слова. Пока слова других и другие слова живут во мне, я чувствую: я живу. И я буду жить, потому что слова других и другие слова останутся во мне, когда моё сердце прекратит биться и я перестану мыслить; и я буду жить, потому что , и в ней я буду переживать этот мир. Сейчас. В эту самую секунду. И навечно. Пока прибудет Слово. книга – не форма жизни, а жизнь

Я говорю о каждом, а не о себе. И хочу извиниться перед тем, кого могли оскорбить мои слова.

13.11.**

Всё это о книгах и их авторах

Всякое искусство должно стать наукой,

всякая наука – искусством.

Ф. Шлегель

Мы разучились читать книги. Мы верим им, но не доверяем. Мы рассуждаем о героях, не видя подлинных героев. Мы критикуем стиль и восхищаемся стилем, мы ищем ответы на вопросы, которым давно место в повозке, катящейся к обрыву. Мы патолого- анатомы от литературы. Мы что угодно найдём в книге, разберём её вплоть до звуков: стиль, форму, предложения, идею, смысл, всё найдём и всё решим за автора. Но мы, как всегда, упустим самое главное – самого автора. Потому что книга – это, в первую очередь, человек. Да, это не образ. Это правда. Книга – это Человек. Автор в первую очередь, и именно как к человеку мы должны относиться к книге. Так разве мы умеем читать, подходя к книге как материалу, как к мёртвому телу на столе в морге, вооружившись интуицией, литературоведческими приёмами или святой уверенностью, что нам достаточно прочесть книгу, чтобы понять её? Мы должны научиться любить книги. Мы не умеем этого делать. Многие из нас и читать-то не любят. Но я говорю не о чтении. Я говорю о книгах. Книга – это человек. «Любите ближних своих». Мы должны относиться к этой душе в переплёте как к живому человеку, потому что в конечном счёте перед нами предстаёт живой человек со своими надеждами, страхами, мыслями и идеями. Какой бы он ни был, но именно его мы держим в руках. Прочтите ещё раз, а затем и столько раз, сколько вам потребуется, чтобы понять эту фразу. Форма жизни. Она требует уважения и внимания. К мелочам. Как же мы читаем, если до сих пор критика и литературный анализ даёт нам любую информацию, кроме ответа «а мог бы этот человек быть мне другом или нет»? Книга – форма жизни.

Я призываю вас не идти на поводу литературоведческих наук, разбирающих книги на «скелет», «мышцы», вплоть до капилляров и клеток крови, и выясняющих системы их взаимодействия. Я призываю вас не впадать в ересь, пытаясь ответить на вопрос «что имел в виду автор?» или «что он хотел этим сказать?». Я призываю вас к уважению. Уважайте книгу как живого человека. И общайтесь с ней так же. Ради всего святого! Будьте человечны по отношению к своей душе так же, как и к душе вашего собеседника (автора).

Наш век истерзан, наш век тикает, как часы. С ускорением. Мы читаем, чтобы забыться. Мы читаем, чтобы отвлечься. Мы читаем, чтобы развлечься. Мы читаем, чтобы научиться. Мы читаем, чтобы ответить на вопросы. Мы читаем, потому что это модно. Мы читаем, потому что учителя заставляют нас. Мы читаем, потому что нам скучно. Мы читаем, потому что боимся не суметь поддержать умирающий разговор. Мы читаем… Читаем… Читаем… Как бросаем монеты в дырявый горшок. Мы так никогда не накопим богатства, пока не решим, зачем же оно нам и в чём оно, собственно, есть. Или я ошибаюсь, или кто-то до меня всё-таки сказал, что мы – это то, что мы читаем. Даже если мы в жизни не держали в руках книгу и наше чтение не шло дальше газет и стихов школьных товарищей, мы – это то, что мы читаем. Мы – это то, что читали до нас. Культура чтения. Она формирует нас. Книги строят нас. Лепят нас, как могучие руки Мастера. (Для критиков и литературоведов: не ищите в этой фразе больше смысла, чем сможете понять сразу). Книги имеют могучую власть над нами. Так было. Есть и будет. Слово – это наша суть. Ужели всё наше естество не отзовётся на силу, что сотворила и нас, и весь мир вокруг? Но, ради Бога, мы становимся всеядны, как свиньи. Мы раздуты гордыней, но напрочь утратили гордость, как самоуважение и чувство собственного достоинства. Мы позволяем себе оскорблять книги и позволяем оскорблять себя книгами. Я скажу, что богат, только когда увижу монету с двух сторон!

Ни для кого не секрет, что есть разные книги – в большей или меньшей степени хорошие, в большей или меньшей степени талантливые, популярные, умные. Но все критерии пусты. Они не несут смысла. То, что нравится мяснику Джону, не всегда найдёт тот же отклик в душе эстета Джорджа, как и не будет столь многозначно истрактовано занятым брокером Джеком. Мы учимся читать на ходу. Мы читаем в транспорте. Мы читаем на работе. Мы читаем на людях! Почему-то в елизаветинское время открытые проявления любви карались достаточно строго, чтобы люди могли и умели держать себя в руках. И если вы думаете, что прочтение книги – это не то же, что ночь вдвоём, то вы ошибаетесь. Только открывая книгу, мы открываем ей навстречу свою душу. Кого мы впускаем в неё? Тело оскверняется связью без любви. И многие стараются уберечь себя. Но все забыли про душу. Кто убережёт её от книги, способной «смутить душу»? (Смущение души – см. Евангелие.) И снова я говорю о вере и доверии. Доверять книге, но верить или нет? Почему мы верим седым учителям, но не верим обещаниям подвыпившего соседа? Потому что перед нами открыты все карты. Это реальный мир. В нём мы всесильны. В нём мы короли. По крайней мере, мы так привыкли думать. Причём весьма ошибочно. Я не стану утверждать, что есть плохие и хорошие книги. Нет, не стану. Потому что я не знаю, что такое «хорошо», и не знаю, что такое «плохо». Я знаю, что убить животное – это зло, но я знаю, что, убив его, можно спасти жизнь умирающему от голода человеку, и знаю, что это добро. Я знаю, что смерть миллионов – это зло для миллиардов. И я знаю, что смерть миллиардов – это благо для Земли, уставшей влачить все наши орды. Нам не давали права судить и разделять чёрное с белым. Нам дали этот мир, чтобы мы сохранили его и сделали лучше, если это можно. Можно. По крайней мере, этого никто не запрещал. Пока. (Уточните по последним постановлениям английского парламента.) Книги – энергообменники мира. Эдакие его батарейки. Мало того, что они передают информацию всех уровней, они как подпорки не дают миру рухнуть и рассыпаться. Они клей этого мира. Но главное – они генерируют эмоции и чувства. Мы берём книгу и заряжаемся от неё. Только вот что мы выбрасываем в атмосферу? Любовь или «выхлопные газы»? Я скажу так: есть книги достойные и недостойные. Прочтения. Впрочем, человек тем и разумное существо, что ему дан выбор. Выбор формирует нас. Именно по нашему выбору определяется большинство «хорошо» и «плохо».

Я не пример для подражания. Я читаю, как живу. Я живу книгами. Написанными и прочитанными. Потому что жизни волнует меня меньше всего. Ею и без меня озабочена половина мира (та, что умеет читать и думает, что читает). форма

Есть те, кому достаточно только сюжета. Есть те, кому интересны чувства и эмоции героев. Есть те, кому интересны мысли автора и его мировоззрение. Есть те, кто ищет в книге только эстетическое наслаждение, и те застрелятся, если какое-нибудь «слово» окажется не на месте или (спаси Боже) грамматика пострадает… Автор всегда будет виноват, если кто-то не ответит на вопрос «что он имел в виду». До какой степени невежества нужно было дойти, чтобы искренне верить, что книга – это страницы, скованные переплётом, или «наши учителя»?! Кстати, об учителях. Вспомните своих учителей. Друзья мои, вспомните! Особенно школьных. Латынь, закон Божий, английский язык. Спорим, светлых чувств к ним вы не испытывали… Особенно, если вам довелось учиться в провинции. И вы верили им? Выборочно. Людям или словам. Но к учителям мы ещё вернёмся. Мне близка эта тема. Но в книге главное… Книга – это бóльшая исповедь, чем та, что люди могут сказать перед Богом в храме. Если вы видите, что это не так – закройте книгу. Это – текст. Книга – дышит. Или ты отдаёшь людям душу и сердце в книгах, или не пишешь вообще. Я не из тех, что «каждый день по 20 страниц», – это дар. И пишу только тогда, когда Читатель – Бог. И не дай Бог оскорбить Бога в нём словом своим или лукавым помышлением! Спрячьте улыбку. Спрячьте. есть что сказать.

Я говорю, есть только три критерия для книги: искренность, ответственность и самоотдача. Жанры, школы, стили, направления – формальны. Уберите от глаз линзы, искажающие вид!

Самоотдача. Когда автор живёт тем, что пишет. Не пока он пишет, а тем, что написал. Не в том, что написал. А тем, что написал. Или – без остатка книге, до опустошения, до фальшивой смерти. Или ты лукавишь. Но бумага не терпит лукавства. Если ты врёшь ей – ты врёшь вечности. Врёшь Богу, самому себе. Если ты даже с бумагой не можешь быть честен (от слова «честь») и искренен, разве есть у тебя право брать на себя смелость учить других? Или говорить достаточно громко, чтобы тебя слышали те, кто может пойти за тобой? Самоотдача. Равна самоуважению. Это как с любовью. Или – без остатка, или нет любви. Ремесленники и писатели различаются в этом. Самоотдача. Это когда пульс в каждом слове и между ними. «Автор – умер!» Это тот же Ницше и его «Бог – умер!». Кто поверит в это – тот лишает себя права на оправдание. Зачёркивает своё имя в списке существующих. Если автор невидим, это не значит, что его нет. Он растворён в тексте. Он в каждом слове. В их сплетениях. Он в форме и содержании. Он – в книге. Он – книга. Самоотдача. Это не только умение настолько полно выразить себя в тексте, что, читая её, читатель получит ПОЛНОЕ представление об авторе, как о личности и человеке. Самоотдача. Это когда автор считает унизительным писать «вполсилы». Не просто напряжение мысли. Не просто напряжение чувств. Не просто напряжение души. А напряжение всего твоего живого естества. Только так процесс создания текста назовётся творчеством. Только когда Слово рождено в любви и с любовью, это назовётся искусством. Искусство рождено возвышать души, воспитывать в них голод и тоску по истинной Красоте. По Богу. По Любви. Если что-то смущает вас, заставляя усомниться в Любви, Боге, Красоте, – это не та книга, что стоит читать. Мы должны уметь противостоять многим книгам, где авторы по глупости своей или злому умыслу развращают наши души, оскорблениями Любви, Бога и Красоты, что в общем-то одно и то же… И мы должны быть чутки настолько, чтобы не обмануться. Не всё, что пугает или вызывает в нас отвращение и отторжение, есть то, чего стоит опасаться. Я знаю такие книги, которые настолько вызывающие и резкие, мерзкие и даже неприличные, но только лишь по форме. Ибо настолько яростно отрицают прекрасное, что лишь доказывают его силу и власть. Берегитесь тех, кто заставляет вас сомневаться (NВ: не является синонимом «не доверять»). Те, кто что-то доказывают, или мудрецы, или слепцы, но они честны в бою. Лукавые – заставляют сомневаться. Тут и место вопросу об ответственности. Это самое коварное слово в приведённом мной ряду. Потому что может быть истрактовано очень многозначно. Автор в первую очередь должен быть грамотен в языке. Но не должен сковывать себя узами языка. Автор должен быть свободен от предрассудков и правил, но не от своей совести. В каждом достойном авторе сидит беспощадный цензор. Похожий на английского военного судью, которому попадаются сопротивляющиеся, отданные под трибунал. И снова о вере и доверии и об учителях. Нас учат верить слову. А ему нельзя верить. Ему нужно только доверять. Так вы можете доверять своему другу, но не верить ему, когда он начнёт свой затейливый рассказ о размере доставшихся ему в наследство акрах пахотной земли. То же и с книгами. Нас учат верить книгам. И мы слепо верим им, меж тем как и в учебниках порой бывает столько же фальши, лжи, глупости и чуши, сколько не сыщешь и в ежегодном королевском обращении к парламенту. Ответственность автора – это ответственность за жизнь и душу своего читателя. Если он послушает тебя, поверит тебе и пойдёт за тобой. Считайте меня анахронизмом, но я смею называть писателем и поэтом только человека энциклопедических знаний и геройского чувства ответственности. А если ты пропустишь какую-то мелочь, а читатель поверит ей? А если у тебя малина зацветёт в сентябре или полнолуние будет раза три за неделю, а героя застрелят из той марки оружия, что будет запатентована всего лишь через три месяца после окончания времени действия романа?! А что если на одной странице у героя на пиджаке семь пуговиц, а через три страницы он уже «дрожащей рукой своей расстегнул все двенадцать пуговиц на своём пиджаке»?.. Это не педантичность. Это уважение к себе и к читателю. Даже к своим фантазиям нужно подходить с той же долей трезвости, что и к историческому произведению. Глупы и перегибают палку те, кто делают «поиски и устранение» подобных «ляпов» сутью всей работы. Творчество не подразумевает «механики». Творчество немыслимо без работы. Жестокой, кровавой и беспощадной. Когда ты каждое слово выверяешь по тысяче раз. То перед лучами правды, то перед лицом фактов. Но стерильная в вопросах «ляпов» книга столь же бездушна, сколь и новая машина известной марки. Она может быть сколь угодно прекрасна собой и функциональна. Но вы не станете богаче, ни приобретя машину, ни прочитав такую книгу. Ответственность. Равна самоуважению. Грубые слова? Поверьте мне, можно говорить о грехе, не впадая в него. Не воспевая его. И тем писатель выше греха, чем живее и омерзительнее опишет его, устояв перед искушением впасть в него. Ответственность. Это когда автор знает, что будут верить каждому его слову. Когда он понимает, что его запомнят таким, каким он оставит себя в книге. Когда каждое слово в книге после его смерти станет сродни штриху в портрете и превратится в обвинение или оправдание на Страшном Суде. Каждое слово должно пройти через сердце и разум. Сердце отдаст ему все силы свои и любовь, а разум вычистит всю шелуху и введёт слово в двери бессмертия и вечности. Но никакая стерильность не заменит «огня души» в книге. Ибо всё-таки нет ничего важнее любви к Слову, книге и читателю. Да, может быть, я и не назову писателем человека, в чьих книгах насчитаю больше одного «ляпа», но я приму его в своё сердце и полюблю его как друга. Возможно, не во всём я буду согласна с ним, возможно, как с автором, возможно, как с человеком, но я приму его таким. Я продлю его жизнь правильным прочтением. Спасу его душу. Оправдаю её перед Богом правильным прочтением. Нет, мы не читаем, а спасаем души, продлеваем жизни. Ответственность – королевская роскошь. И главное – не оскорбить своим словом кого-то. Эдакая писательская толерантность. Главное не оскорбить истину. Я знаю многих, кто пишет, но мало кого могу назвать писателем или поэтом. Я люблю безумцев, что ломают устои. Я люблю тех, кто пишет не по правилам. Я люблю тексты, где смысл раскрывается не через анализ или рацио. Ответственность. Она ещё и в том, чтобы быть понятым, но остаться неразгаданным. Иногда она и в том, чтобы сказать всё, но не сказать лишнего. Ответственность… Ещё тысячи страниц я могу писать о ней. Но всё-таки это не более чем понимание того, что: «По словам твоим воздастся тебе, и от слов своих ты оправдаешься». То, как писатель пишет, – это показатель того, как он относится к себе и к другим. Писатель и поэт – это не тот, кто всегда говорит правду, а тот, кто никогда не врёт себе самому.

Искренность. Умение не лгать самому себе. Автор может писать о том, что ему не близко. Он может наделять героев не присущими ему самому чертами. Он может высказывать чуждые себе мысли. Но только когда он даст разглядеть это в тексте – он будет честен перед нами. Искренность. Это форма уважения. К другим и к себе. Я не думаю, что человек, неискренний в тексте, достаточно уважает себя как человека. Искренность. Это сродни бесстрашию. Это сродни безумству, когда писатели выворачивают в книге свою душу наизнанку, а мы плюём в неё или лезем в неё со своими «инструментами». То, ты скажешь, и то, ты скажешь, – и будет в итоге тем, что останется от тебя. Мало правды в детях. Они смертны. Мало правды в словах, сказанных на ветер. Они – тают. Искренность. Это умение честно признаться в своих недостатках и достоинствах. Быть тем, кто ты есть, а не тем, кем хочешь казаться. Это и есть главное. И это чертовски трудно. Но это того стоит. Искренность. Это полнота чувств. Ты можешь не быть ангелом, но искренность послужит тебе оправданием. Искренен не тот, кто не лжёт, а тот, кто говорит от чистого сердца. что как Бумага – величайший друг человека. Искренность – это смелость принимать себя таким, какой ты есть, и не бояться таким показаться читателю.

Всё это о книгах и их авторах.

Творчество и ремесло. Я за то, чтобы за поэтическое и писательское творчество до сих пор платили красным вином! (См. историю древней поэзии.) Деньги и книги – это такая же идиотская пара, как слон и сжатый газ. Несоразмерны. Несочетаемы.

Или как огонь и лёд? Противопоказаны друг другу. Но всё это формальности. Я, в общем-то, совсем о другом. О сути творчества. Прочь философию! Прочь теории и критику! Прочь рамочки и правила! Итак, Только достоверно описывать мало, нужно ещё творить, пытаться создать форму или содержание, которых не было дотоле, или как можно глубже проникнуть в суть вещей, пропустить их через себя, тем самым не констатировать действительность, а как бы создать её заново. В этом-то и заключается сам процесс ТВОРЧЕСТВА. Поймать чувство, мысль, образ в слово – это и есть самое сложное, но это означает убить слово, сделать его своим ручным джинном, исполняющим прихоть хозяина, дело истинного короля слова – чувство, мысль, образ и смыслы в слово. Ибо . Правда, в своих экспериментах с формой и содержанием главное не выпустить в мир Химер. Я про то, что мы всегда должны остро чувствовать гармонию. Есть вещи, которые существуют, но которые никогда и ни при каких обстоятельствах не должны быть написаны, как есть и то, что должно быть названо, даже если этого ещё нет. То, что всё сказано и придумано до нас, – не оправдание. Это признание в своём духовном, душевном и творческом бессилии. Наш век плодит Франкенштейнов, экспериментируя с формой и содержанием. А что если взять рамочки от классицизма, а содержание от романтизма, а написать в стиле сюр? Франкенштейн получится. Когда мы не будем искать «чем бы поразить», а только – как полнее выразить то, что чувствуем, видим или думаем, – только тогда мы воскреснем как писатели и поэты. Как сказать так, чтобы тебя поняли, но не разгадали. Искусство. Говорю за себя: я чувства и эмоции выражаю образами. Судьбы и мировоззрения, личности – именами. Я пишу загадками, не потому что хочу сойти за умную или мне больше нет дела, чем выпендриваться перед читателем, «раскрывая перед ним всю бездну его невежества». Нет. Я так воспринимаю мир. И не могу иначе. Сейчас уже слова воспринимаются буквально. За образом видят только образ. За аллюзией только аллюзию, а не тысячи путей трактовок… Такое чувство, как будто бы мир разучился не только читать, но и видеть. И не видит никто межстрочий. И автор для них умер, и никто даже не пытается его воскресить в сердце своём. Другого человека. Принять его. И я боюсь отпускать от себя книги, потому что боюсь, что кто-нибудь по неосторожности оскорбит не меня, а истину или мою любовь. Я не знаю, что со мной будет, если она понесёт оскорбление вместо меня. Что ж. Каждый выбирает сам. Но одно я знаю точно, что Слово для меня всегда с большой буквы, потому что мне не только в книгах было явственно открыто, что «Слово – Бог». писательство – это умение создавать тексты, авторство – умение создавать Книги. Творчество – это созидание или создание нового, а не констатирование реальности. пригласить вся наша власть – на кончике языка

Глуп тот, кто пишет, полагая, что будет понят. Но ещё глупее тот, кто не надеется быть понятым. Скрывать не буду, я знаю, что всё конечно, и меньше всего мне бы хотелось покинуть этот мир непонятой. Бури чувств, мыслей, идей, эмоций, стремлений и порывов стихиями бьются в моей душе, заставляя меня ЧУВСТВОВАТЬ. И КАК я чувствую, и ЧТО я чувствую, и ЧТО я думаю по этому поводу – и есть та я, которую я сама признаю. Я – это то, КАК я чувствую. И ЧТО, конечно. Я хочу быть понятой. Понятой, но неразгаданной. Книгами я хочу остаться. Словно каждое написанное слово связывает меня с этим миром, с жизнью, продлевает моё существование. Потому что я наконец-то НАЗЫВАЮ свою душу и чувства по именам. А то, что НАЗВАНО… Патетика! Патетика! Патетика! Тьфу! Идеалистище-максималистище. Самоопределение.

Свобода, Независимость, Самоопределение. Друзья мои – это всё, что нам нужно. Нам, авторам. Свобода от рамок (но не от английского трибунального цензора внутри себя). Независимость от чужих трактовок и интерпретаций, чужих ошибок и грехов этого мира. Самоопределение. Это слово, пожалуй, я объяснять не стану. Мне оно мило и близко во всех смыслах. Свободно слово дышит на равнине духа!

Если, читая книгу, мы не будем прислушиваться к голосу разума – мы будем как дети, но лишь позволив голосу разума оказаться громче голоса сердца, мы будем глупцами. И ничего не поймём. Гармония между голосами сердца и разума. И в своей душе мы должны учить их гармонии. Миру. () Мир в душе. Если кто-то достигнет его, ему больше не нужен будет мир. Как и война. Когда на этой земле люди поймут это?! Да, чтение нельзя делать наукой. Это искусство. Истинное искусство. Как в старые добрые времена. Когда Слово, Поэзия, Религия, Музыка и образ ещё не были насильно разделены. Но мы забыли об их единстве. Разум забыл, но сердце помнит. Пусть Поэтов сейчас и нет, но есть сердца, что помнят Слово и его историю. Или и они уже «обратили своё лицо к вечности»? Сердце наше. Это в нём книги выбирают нас. Нет, не мы выбираем книги. Книги выбирают нас. Книги, а не тексты. И я не настолько плохо помню нашу историю, чтобы забыть, что Мир – это умение выслушать обе стороны и поступить по-своему. Литература начинается там, где слышен стук сердца. любая, даже самая мощная крепость рано или поздно рухнет, если её фундамент основан на камне, но она непоколебимо простоит века, если там будет Книга.

Не думаю, что книга может быть удачной, если это не песня, то есть если в основе прозаического текста не лежит Поэтическое начало. Рифма и шифр. Я за рифму (гармонию) между смыслами одного слова и двух слов в строке. Я за рифму двух предложений в тексте. Я за рифму двух сердец в межстрочьях. Язык – великая вещь. Он должен быть богат. Он может быть разным, как фейри. Простым и грубоватым, выспренним и красочным, изысканным и витиеватым, примитивным, грубым и пошлым. (чувств или реальности). Язык может быть и должен быть путём нашего оправдания. По которому мы идём. К Богу. Я за то, чтобы книги писались на родном языке. Каким бы он ни был. (Эта фраза – лирическое отступление.) Я за то, чтобы ни в языке своём, ни в форме, ни в содержании автор не подыгрывал читателю и не шёл у него на поводу. Для этого и пишутся книги. И это достойные книги, если они пишутся человеком, который знает обо всём этом. Но, увы нам. Увы нам! Увы нам!.. Если за всю жизнь вы найдёте хотя бы пару таких книг среди всего прочего книгопечатного хлама, знайте: вы не прожили жизнь зря. И кроме вашего ангела-хранителя и верного сердца, у вас на небе пред Богом найдётся ещё один заступник. Тот, кого вы, приняв в своё сердце, спасли от забвения. Между формой и содержанием должна быть гармония. А это требует определённого мастерства. А оно не даётся сразу в придачу с талантом. Глуп тот, кто пишет, поучая, но не учится сам. От своих же слов, от чужих слов, от слов сказанных или умолченных. Уважение к слову. Ещё раз и ещё раз. Уважайте то, что породило вас. Как Бога, как отца и мать, уважайте слово. И не позволяйте себе оскорблять его и быть оскорблённым им. Пошлость – неспособность честно и полно выражать истину Король не обязан одеваться и говорить как крестьянин, но он должен делать так, чтобы каждый крестьянин чувствовал себя королём.

Книги пишутся людьми. И у каждого своё оправдание «словесному недержанию». Но верх самонадеянности и глупости искать и верить, что нашёл именно тот смысл в тексте, что в него вложил автор. Есть те, кто «имеет в виду», когда пишет, – и это ремесло. А есть те, кто пишет, потому что не может молчать, и их несёт и несёт, и эти бедняги не могут остановиться. И, ради всего святого, им некогда «иметь в виду». И они сами потом бывают поражены многомерностью своих творений. Когда садятся за правку. Это пóшло – вкладывать в слово или целый текст только одно значение. Это даже как-то вульгарно. Вот она, потребность искушённого ума! Есть те, кто пишет для себя. Есть те, кто пишет для людей.

Есть те, кто пишет по тем же причинам, по которым мы читаем. Главное – писать честно. И всегда знать, где кончается «о себе» и «для себя». И помнить ответ на вопрос «для чего».

Мы разучились верить в сказки. Не все, конечно. Вчера я ещё беседовала с человеком, который искренне верит тому, что говорят наши метеорологи и политики. Впрочем, я о других сказках. Чудо и чудеса. Часть нашей жизни, а не слабость чьего-то духа. Чудо в тексте украшает и возвышает его, а отнюдь не выдаёт автора.

Мне кажется, что на прилавках должны быть разные книги. Чтобы у нас каждый день была возможность оступиться и подняться. Чтобы был выбор, закаляющий душу. Хотя, не буду лукавить, я бы была не против, чтобы вернулись те времена, когда цензура была столь строгой, что многие авторы расплачивались за свои слова на костре. Я гуманист. Да, но я за ответственность по отношению к Слову. И я за любые меры, которые бы могли вновь привить её нам. (Уберите политическую и социальную подоплёку из этой фразы, и вы приблизитесь к её изначальному смыслу.)

Мне кажется, что пришло время сказать о том, что нам пора учиться спасать книги и противостоять им. Война книг. Реальнее чем рукопись господина Свифта. Отравленные источники – это те, что мы пьём, если читаем книги, что оскорбляют наши души и суть Слова. Мне кажется, что пришло время сказать о том, что человек пусть и не высшее творение Господа, но вполне достойное того, чтобы к нему проявляли уважение и внимание. Сами люди. И я не стану скрывать, что в книге, как и в жизни, для меня самым важным остаётся человек. Услышьте его! Пожалуйста, услышьте! Но Читая книгу – читайте человека. Он не в сюжете. И не в героях. Он не в грамматике или стиле. Он не между строк. Он – это книга. Он – это то, что делает её живой. А мы по одной руке, ноге или бёдрам судим о человеке. Истерзав текст анализом, мы можем сказать, как он устроен, что автор хотел сказать, но мы так и не узнаем, любил ли он сливки или предпочитал им молоко, боялся ли собак и покупал ли «Таймс», как никогда не узнаем, о чём он мечтал, во что верил, на что надеялся и, выходя из дома, куда бросал по привычке взгляд. О чём мог говорить часами, а о чём пять минут ради приличия. Человек – не только тело, но и душа. Человек – это и его мечты и его предрассудки. Человек – это его борьба и его любовь. Человек – это книга. В которой, кроме скелета и крови, есть ещё что-то. в разговоре – нужно слушать не слова, а сердце говорящего.

Я счастлива знать, что не одинока в этой вселенной, потому что на этом свете были, есть и будут люди, которых я могу назвать Друзьями. Люди, которые прожили свою жизнь настолько , как я живу свою. полно

(Уточните в словарях и легендах.) Я за то, чтобы мы так выбирали себе книги, чтобы автор мог нам стать больше, чем друг. Много больше. Я за то, чтобы мы были такими же Друзьями для тех, чьи книги мы читаем. Аnam Cara. Аnam Cara.

Я за то, чтобы мы спорили и иногда даже воевали с авторами-писателями и авторами-людьми, но… Я также за то, чтобы нам ничего не мешало понимать, что человек, написавший книгу, в жизни может быть куда хуже (реже лучше), чем он предстаёт в книге. Я верю в то, что при жизни писателям не стоит прощать их человеческих слабостей, но после смерти, я полагаю, им стоит простить – всё. И я за то, чтобы мы не лишали автора права стремиться быть таким, каким он хочет. Искренность. Если в жизни автор борется, проигрывает или обстоятельствами загнан в непостижимые нам рамки общественного мнения, истории и политики – мы не имеем права «объярлычивать» и «ободнозначивать» его только таким, каким мы увидели его в жизненной биографии или в его книге. Мастерство мастерством, искусство искусством, но человек всегда больше и несоразмернее и того и другого. И мы должны помнить, что только Богу под силу вместить в Слово всё содержание. И содержание выразить в Слове. Искусство Слова обнищало. И делается всё бессильнее год от года. И мы живём, читаем, пишем и не видим, что Слово требует от нас Служения. Слово – это Бог. А Поэзия (какую бы замысловатую форму она ни приняла) – это религия. всё

К сожалению, я не могу считать литературой и тем более искусством то, что внутри себя самого не помнит об этом.

12.01.**

Шагая изо дня в день со словом

Мы все когда-нибудь становимся свидетелями зарождения нового литературного стиля или течения. Кому повезёт, может и из века в век перешагнуть и, держа в руках книги «прошлого» и «нового» столетия, говорить об авторах, с которыми ему доводилось спорить и встречаться в иные времена. Но кто из нас, шагая изо дня в день, из года в год, отчаянно, до белой пены на губах называющий себя художником слова, поэтом, писателем, задумывался хоть раз о себе как о человеке прежде, чем о себе как о всемогущем творце и властителе чужих дум и душ? Мы создаём тексты, составляем их, творим их силою души и воображения, но как много путей нам известно и какие мы выбираем для себя? Мы проклинаем своих наборщиков. Ненавидим корректоров. Презираем своих комментаторов и издателей. Потому что они, погружённые в свою грязную работу, вырывают свои гроши у судьбы с мясом из тел наших книг, из нежнейшей ткани наших душ, коверкают нерушимые в своей святости для нас тексты… Славные люди! Стоит воздать им должное. Никто, как они, честно, жестоко и прямо не возвращает воспарившие ум и душу на грешную землю, где ещё жить и обретаться нашему бренному телу и менять мир, обсуждаться и пылиться нашим книгам. Мы боимся тех, кто препарирует наших детей. Наши души и сердца. Но… Ради Бога, давайте будем честны между собой: скольким из нас под силу испытать физическую боль оскорблённого слова? И почему мы, простые смертные, больше боимся простого суда человеческого, больше боимся натруженных грубоватых рук наборщика и изощрённого, взыскательного, а иногда и воспалённого ума комментатора, чем того великого, вглядчивого, беспрекословного Цензора, что должен сидеть на троне в каморке нашей души, переоборудованной под кабинет, и чьего слова мы должны бояться и слушаться прежде всего? Какое поразительное коварство, друзья мои! Какая мелочная трусость! Мы не признаём иных цензоров, кроме себя, но в своих каморках мы держим достаточно иного необходимого хлама, чтобы для великого Цензора там не нашлось места. Многие из нас владеют в совершенстве искусством «плетения словес». Но единицы из нас имеют мужество признаться хотя бы себе самим, что искусство, творчество и литература – это не та ступень, на которой стоят они и на которую могут взобраться, вскарабкаться или взлететь на своих стрекозиных крылышках. Икары угасающих столетий! Умение писать ещё никого не делало писателем. А умение зарифмовать любовь с кровью ещё никого не делало поэтом. Давайте будем честны с собой.

Мы легко говорим о себе, потому что верим, что наш пример может послужить кому-то великим уроком, потому что верим, что наша жизнь чудна, единственна и неповторима, потому что боимся смерти до той нестерпимой дрожи в коленях, до того непроходящего душевного зуда, когда мы готовы лить и лить, извергать потоки слов, лишь бы приклеиться, привязаться, припечататься к слову так, будто это отпугнёт смерть, будто наше слово продлит или оживит нас, подобно кристаллу, впитает нас в себя, и мы оживём при первом его прочтении. Что там за концом строчки? Что будет после той точки, которую поставит Творец в конце нашей книги жизни? Не поэтому ли мы так самозабвенно, самообманно и самонадеянно пишем о себе? И пишем себя такими, какими хотим предстать перед людьми. Безустанные ткачи! Всё ткём и ткём призрачные шали и мантии, чтобы скрыть себя от всевидящих глаз смерти или обмануть её, когда она пойдёт за человеком, а найдёт короля, учёного, героя, весельчака… Никому из нас не обмануть её. Никому из нас не обмануть себя. И никого ложь и сотканная шаль не спасёт. Она лишь станет обвинением, когда твои книги выставят перед тобой и у тебя самого не хватит дерзости признать перед Богом, что ты и книга – едины. И у вас когда-то было одно сердце на двоих. Одна душа. Одна любовь. Одна борьба. Одни ошибки. Как сложно и странно лицедею быть собой! И как трудно, неподдельно трудно и страшно быть собой и оставаться собой в слове. Кто из нас неотступно помнит об этом? Кто из нас настолько словобоязлив? Мы все достаточно образованны и хитры, чтобы незнание завуалировать под шутку или философию. Мы все достаточно мастеровиты, чтобы не блеснуть глупостью в неизвестном нам вопросе. И достаточно самолюбивы, чтобы измарать десятки страниц на тему, в которой мы, как орлы на своих воздушных качелях. Но кто из нас будет достаточно смел и честен, не играя? Кто из нас наконец-то греческую традицию и порвёт свои оковы и принесёт-таки Свет людям, как истинный Прометей?! Кто из нас пишет книги не для того, чтобы оправдать своё существование? Кто из нас презренно бросит первому же слепцу в переулке весь вырученный гонорар? Кто посмеет пожать издателю руку как самому себе? Почему мы уходим от традиции? Кто сказал, что вне её хорошие дороги? Никогда ещё «владеющий словом» не правил миром. Он так же мирно и тихо владел им, скрывая свою власть. Те, что были сильны в слове, никогда не носили корон – их удел был служить людям. Вы помните тех Поэтов-королей, что своей кровью платили народу за его любовь? Вы помните тех Поэтов, что выбирали молчание своим подвигом, хотя знали и законы хода вселенских тел, и мысли каждого, и суть вещей, и имя каждой росинки на усике ячменя?! Ныне слово – разорено. Я оглядываюсь вокруг: и что я вижу? Не отстроены заново разрушенные монастыри и часовни. Никто не ищет, как спасительный Грааль, утерянных старых книг. Нам всё равно, что наш народ утратил улыбки. Как давно вы видели человека, который бы мог позволить себе Разве не для того мы пишем? Не для того, чтобы встать вызванным призраком перед читателем при прочтении, а для того, чтобы книга несла свет. Чтобы от каждого слова, в котором бьётся наше сердце, пробивался луч и рассеивал мрак этого мира. И давал человеку надежду, взывал к его любви, скрытой или спящей в нём. И этот свет был достаточно силён, чтобы развеять копоть нашего века, темноту его злобы, сумрак его невежества и туман его печалей. Кто из нас достаточно силён, чтобы развеять сумерки хотя бы в себе самом? Кто из нас может закатные сумерки души своей превратить в рассветные? Словом. Кто? Я закрываю глаза, и мой дух возвращается с далёких тропинок, заблудившихся среди сочной травы и полевых цветов в наш мир. К нашему горькому уделу. Как далеко мой зов от того, чтобы быть услышанным! И как далеко истинное служение владеющего словом от тех книг, что мы создаём, издаём и читаем?! Господи, дай этому миру слово, которое он услышит, которому поверит и за которым пойдёт! … Но ты уже дал его нам. И мы разделили слово и религию. И кто соединит их теперь? перешагнёт улыбаться просто так?

31.01.**

О великом Прошлом, старых книгах сказках и легендах. Плач

Не устану повторять, что выбор формирует нас. Новые времена и дают нам это право снова. Мир проверяет нас. На прочность. Что выбираем мы?

Я вижу людей с горящими глазами, читающих старые книги. Я вижу тех, кто смеётся над ними. Я вижу тех, кто довольно кивает, заводя о них разговор, будто одного совместного прошлого достаточно, чтобы считать своим то богатство, что лежит у тебя под боком! Я вижу тех, кто готов отстаивать своё право на него. Кровью и жизнью. Потому что они читают то, чему поклоняются. И никто не вправе судить их за это. В наших старых книгах сохранено куда больше, чем великолепие и мощь нашего языка, поразительная сила и ясность мысли и чувства. В старых книгах есть то, что учит нас выбору. Учит нас быть собой. Учит быть людьми. Учёные ищут то, что им велено искать. Свободный читатель ищет то, что просит сердце. Я знаю тех, кто нашёл свободу на страницах книг. Нашёл её в слове. Это свободные люди. Я видела их глаза! И никому не переубедить меня. Старые книги… Правы те, кто делают их своим стягом и оружием. Нам всё равно никогда не найти и не придумать лучше.

Сказки, легенды, истории. Кто не испытывал их власти – тот ли имеет право? Не признавая ничьей власти, не обрести свободы. Но слепой глаз не видит ни красоты, ни выгоды. Красота редко остаётся собой, когда её ищут или ваяют в форме. Гармония тогда служит ей. Как просты, чётки, сильны и отточенны все слова старых книг?! Они – живые. Не то что наша падаль! Вы никогда не находили, что старые тексты можно петь? Бесконечная песня о любви. Кто сказал о битвах и славе? Разве вы не читали того же, что и я?! Почему за сказками и легендами не признают права исторических и научных книг? Всё то, что потеряно в нашей истории, упущено нами, они восполняют. Конечно, ни один истинный сказочник не скажет всё прямо, но иначе бы он не был сказочником. И уж точно ни один поэт-хроникёр не сказал бы хотя бы только из-за любви к истине, чей свет столь ослепителен и чья власть столь сладка, что сердца, жаждущие её, нужно отправлять в путь на её поиски и приглушать, отражать её свет, ибо только в отражении он не убьёт насмерть. Какая конституция?! Какой психоанализ! Нигде честнее и лучше, чем в наших сказках и легендах, не сказано, кто мы и зачем пришли на эту землю. Там сказано всё. И больше того. И в чём наша сила и в чём наша власть. И каковы наши права, обязанности, грехи перед миром и слабости наши. Выбор героев говорит нам, по каким путям ходили до нас и по каким путям ходим мы. И куда они ведут. И где искать ответ. Мало восполнения пробелов истории, старые книги – лучшее средство самоидентификации. В сказках наших больше мудрости, чем в собраниях трудов великих учёных. Там мудрость не в поучениях, а в отношении к слову. В том, как оно подано, о чём говорит. Король слова – сказочник. Его слог прост и ясен. До предельности точен. Тьма и свет разделены. Это всё наш дешёвый смертный психологизм – герои полусвета, полутьмы. Истина не знает полутонов. Кто разделит в себе тьму и свет – только тот разделит их в слове. В старых книгах нет героев плохих и хороших. Нет злых и добрых, мудрых и глупых. Их определяет их выбор. Они лишь его носители. Судьба, любовь и сердце заставляют их совершать поступки. Бог, любовь и сердце. Одно и то же. Невольники своих путей. Мы делаем тот же выбор из года в год! Не мы ли выбираем каждый день между жизнью и честью, между тем, чтобы остаться верным другом или верным своим словам, между любовью и честностью, между жизнью и самообманом? Но пройдены, пройдены до нас все эти пути. И о каждом возможном выборе рассказано нам. Законы жизни, мира, вселенной, заповеди Господни – всё, если хотите, найдёте там. И древний поэтический шифр. И шутку, и проклятье, и пару слов для самопрославления. Куда ж без них?! Обманчива простота наших сказок и легенд. Настолько они просты, что наши души боятся этой простоты. Как огня инициации. Да… А эти книги и есть этот страшный и мучительный путь. И я горжусь людьми, что находят в себе смелости признать эти книги своим наследием. Наследовать те же победы, те же слабости и те же ошибки. Но главное – ту же любовь. Да, . всё, как есть, наследует тот, кто любит

Но как часто мы называем сказкой то, что не является ей. Литературоведы – по вашу душу строчка! Определение жанра. Змеиный выползок. Определённая доля притчевости и процент волшебности не повод называть сказкой то, что на неё похоже или примеряет на себя её личину. Ясность и простота образа тоже мало дают в таком деле. Настоящая сказка – подлинная песня. Она не может быть длинной. Она не может быть в той степени художественной, что позволит ей растечься на описания, отступления, психологизмы и даже на пейзаж. Она предельно сжата. Потому что в ней сконцентрировано всё. Сказочник выше наших суетных желаний увековечить себя в тексте. Там нет его эмоций и его мыслей. Только его мастерство и мудрость. Его любовь. В сказках не должно быть автора. Он будет растворён в самом её слоге, в её построении, в ответе на вопрос. Продешевит тот автор, что, назвав себя сказочником, сорвётся в поучение или назидание в тексте. Только выбор должен учить читателя. Сказки не объясняют и не оправдывают. Всё должно в них быть понятно и так. Но они не бывают так просты, как кажется. Если снять первый слой, и за ним уже виден автор или больше ничего – разве это сказка? Когда вы потеряетесь в этих наслоениях – тогда лишь назовите сказкой то, что прочли. Сказке не важен герой. Его личностные качества как человека – это лишь нить, которой он пришивается к миру. Всю функцию психологии, художественности и прочих глубинных сфер берёт на себя в сказке сюжет, берёт слово. Одно сказочное слово богаче целой книги. И сюжет не должен быть уж слишком заумен и туманен. Жизнь, конечно, любит припустить тумана, но даже самые сложные для нашего разумения вещи на самом деле оказываются очень просты. До онемения. Когда ты нащупывал, нащупывал ответ на восьмистах страницах, а он уместился в одно слово. Короткое, как восклицание удивления. В сказке автор перерастает сам себя. Там уже ни один герой не «выкинет штуку», ни одно слово не встанет там, где ему заблагорассудится, и строчка не возьмёт на себя столько смыслов, сколько ей захочется. Под всевидящим взором сказочника не ускользнёт ничего. И силой своей души он родит такой текст, который будет неделим на приёмы, тему, идеи и подтексты, автора, повествователя, героев и прочую шелуху определений. Сказка – единое высказывание. Она песня. Бóльшая, чем любое стихотворение. Потому что в ней соблюдена высшая из всех рифм – рифма между сердцем и словом, между словом и сутью и между смысла- ми одного слова. Итак, много ли сказочников у нас? Сказка – это там, где волшебство не приём, а сюжет. Жизнь. И где грань между светом и тенью осязаема в слове. Грань между волшебством и магией. Злом и вредностью. Страшным и уродливым. Любовью и страстью. Впрочем, сказке не знакомы те чувства и эмоции, что не дотягивают до её высоты. В сказке нет страстей, нет полутонов и получувств. Только абсолютные величины. Сказка – сакральный текст. Своеобразный псалом. Лирика начинается в легендах. Там автор смертный. Бессмертен в слове. Простота – не нищета слова. Скорбно знать, что не все чувствуют это. Сказки и легенды писали те, кто знал наш мир по имена