Наследник волхва

Предисловие. Обращение в русалию

Флюгер в виде совы на крыше дома повернулся, будто от порыва ветра. Послышалось тихое уханье, предупреждающее о приближении незваного гостя. А затем дверь тихонько заскрипела, и в комнату тенью, едва различимой при скудном свете лампы, проскользнула молодая женщина. Старуха, сидевшая в задумчивости у окна на грубо сколоченной из деревянных брусьев лавке, подняла голову. Ее нос, длинный и чуть крючковатый, задвигался, словно она, как дикий зверь, принюхивалась к запаху, не доверяя своим подслеповатым старческим глазам. Внезапно она побледнела от гнева. Пергаментная кожа, туго обтягивавшая впалые щеки и резкие скулы старухи, стала еще серее.

– Зачем пришла? – грубо спросила она. – Что надо от меня?

Но молодую женщину не смутил этот недружелюбный прием. Она рассмеялась, и дракончик, вытатуированный на ее шее, задвигался, словно намереваясь юркнуть в ложбинку между грудей, куда он обычно с любопытством заглядывал.

– Вопрос не в том, что мне надо от тебя, бабка Ядвига, – произнесла она насмешливо. – А в том, что тебе надо от меня. И, главное, что ты готова отдать, чтобы получить это.

– Мне от тебя? – изумленно спросила старуха. – Да ты, видно, с ума сошла, девка!

– Ошибаешься, бабка Ядвига, – сказала гостья, присаживаясь на другой конец лавки. – А о сыне своем забыла? Михайло полностью в моей власти. Неужели не хочешь получить его обратно? Он ведь тебе дороже жизни. Что будешь делать, если я увезу его с собой в город? Выть от тоски на луну ночами? Или повесишься на сухой осине у своего дома?

– Прокляну тебя, – тусклым голосом произнесла старуха. – И кожа твоя покроется коростой и гнойными язвами, волосы выпадут, а глаза закроют бельма. И будешь ты…

– Жить-поживать, да добра наживать, – рассмеялась молодая женщина. – Чихать я хотела на твои проклятия, бабка Ядвига. Я сглаза не боюсь. Давай лучше поговорим о цене, которую ты готова заплатить за своего сына. А нет – так я пошла. И тогда уж пеняй на себя.

– Не выйдет у тебя ничего. Не поедет Михайло в город. Боится его пуще огня.

Ее собеседница усмехнулась.

– Скажу, что ношу его дитя под сердцем – на крыльях полетит.

– Правда что ли? – голос старухи предательски дрогнул. – Али брешешь?

– А это не важно. Что было, то было, а что будет – время покажет.

Гостья встала с лавки, словно и в самом деле собралась уходить. Но старуха остановила ее взмахом костлявой руки.

– Что хочешь? – спросила она. – Назови свою цену.

– Вот это другое дело, – усмехнулась молодая женщина. И, не сдержавшись, воскликнула: – Секрет молодости и красоты!

– Дурман-травы нанюхалась, девка? – сурово спросила бабка Ядвига. – Если бы я его ведала, разве сама была бы такой старой да страшной? Или не зрят меня бесстыжие твои очи?

– Зрят, бабка Ядвига, – невозмутимо ответила та. – Да только не раз слышала я от разных людей, что возраст твой невозможно определить. А еще ты способна в мгновение ока преображаться. Только что была уродливой старухой – и вдруг стала писаной красавицей. Сдается мне, ты и живешь на отшибе, вдали от всех, только затем, чтобы никто не прознал про это. Но от людей ничего не скроешь, бабка Ядвига.

– Глупцы твои люди, – спокойно сказала старуха. – И ты тоже глупа, если поверила досужим сплетням.

– Можешь говорить что угодно, – возразила гостья. – Но моя цена тебе известна. Меняю твой секрет молодости и красоты на Михайло. И если я сейчас уйду из твоего дома, не получив того, что хочу, то простись навеки со своим сыном. Утром я уеду в город. И он со мной. Так что ты решишь?

Какое-то время она, скрывая нетерпение, ждала ответа. Но старуха молчала, низко опустив голову, будто боясь поднять глаза, которые могли выдать ее мысли.

– Нет так нет, – сказала женщина. И даже сделала шаг к двери.

Но у самого порога ее остановил властный голос.

– Подожди! Оглянись.

Та оглянулась и радостно вскрикнула. Старухи не было. На лавке сидела красивая молодая женщина с соблазнительным телом. И это не могли скрыть ни полу-облезлая шубейка мехом наружу, наброшенная поверх мешковатого платья из темной ткани, ни черный платок, наброшенный на голову.

Но иллюзия продлилась недолго. Бабка Ядвига поднялась с лавки и снова превратилась в уродливую морщинистую старуху с выпуклыми темными венами на натруженных руках.

– Я открою тебе свой секрет, – сказала она. – Ты сможешь быть молодой и красивой в глазах любого мужчины, как только пожелаешь. Только скажи мне, зачем тебе это? Почему ты не потребовала денег, на которые могла бы приобрести все, что захочешь?

– Потому что деньги – это пыль, их развеет ветром времени. А твой секрет – капитал, которого не растратишь, – усмехнулась ее собеседница. – Владея им, я всегда буду иметь власть над мужчинами, сколько бы лет мне ни было. А это и деньги, и могущество, и прочие радости жизни, без которых эта самая жизнь превращается в унылое прозябание. Впрочем, тебе этого не понять, бабка Ядвига. Иначе ты не заточила бы себя в этой глуши.

– И тебе меня не понять, – сказала старуха. – Даже не пытайся.

– Не буду, – улыбнулась молодая женщина. – Говоря по правде, твоя судьба, бабка Ядвига, мне безразлична. Лучше скажи, когда ты поделишься со мной своей тайной? Как ты понимаешь, долго ждать я не намерена. Обещаниям не верю и вексель в уплату не приму. До утра мы должны покончить с этим делом.

– Необходимо провести обряд посвящения, – сказала бабка Ядвига. – Но в своем доме я этого сделать не смогу. Придется идти на Зачатьевское озеро.

– Так пошли, – нетерпеливо воскликнула молодая женщина. – Меньше слов, бабка Ядвига, больше дел. – Ее голос стал угрожающим: – Да смотри, не вздумай выкинуть какой-нибудь фортель, не то пожалеешь!

– Договор есть договор, – сурово произнесла старуха. – Ты мне сына, я тебе то, что ты пожелала. Иди за мной.

Они вышли из дома. Луна, терявшаяся среди облаков, едва освещала им путь. Но бабка Ядвига знала его слишком хорошо, чтобы сбиться с тропинки, которая, извиваясь, пролегала между деревьев. Вскоре заросли неожиданно расступились, и они вышли к небольшому озеру, затерянному в лесу. Его гладь была неподвижна и черна, как смола. Было тихо, ни единого порыва ветерка, ни шелеста листвы, ни треска ветвей, ни звуков ночных птиц или криков диких зверей. Будто время остановилось, и с ним замерло все живое и сущее.

Они подошли к лежавшему на берегу громадному валуну, одним боком утонувшему в озере. Бабка Ядвига велела:

– Обнажись.

– То есть? – не поняла ее молодая женщина.

– Раздевайся догола, – пояснила старуха. – Одежду сложи на землю.

– А это обязательно? – с сомнением спросила ее спутница.

– Обряд есть обряд. Не пытайся изменить его, иначе ничего не выйдет.

Это убедило молодую женщину. Она быстро сняла с себя всю одежду и осталась голой. Зябко поеживаясь и переступая с ноги на ногу, она обхватила себя руками, чтобы согреться.

– Опусти руки, смотри мне в глаза и повторяй за мной, – приказала старуха.

На этот раз молодая женщина безропотно послушалась ее. Они встретились взглядами. Глаза старухи были черными, как сама тьма, и будто бездонными. Они затягивали в себя, лишали молодую женщину собственной воли и сил. Она покорно повторяла за бабкой Ядвигой:

– Я по доброй воле покоряюсь Чернобогу, повелителю сил тьмы и зла, тяжких недугов и горьких несчастий…

Старуха возвышала голос, и молодая женщина вслед за ней начинала говорить громче:

– О, Чернобог, властитель ночи, прими меня в свое воинство, посели в своей обители – лесных чащах, глубоких омутах и топких болотах…

А когда голос старухи становился тише, молодая женщина проникновенно и призывно почти шепотом произносила:

– Дай мне место возле себя, и я отдам тебе взамен все, что имею…

Лицо ее становилось все более бледным, а волосы в свете луны приобретали зеленоватый оттенок.

– А если нет – то порази меня насмерть копьем, которое ты держишь в своей могучей руке, – произнесла она безжизненным тоном. – И не будет мне прощения во веки веков.

– Да будет так! – пронзительно закричала старуха. – Оглянись! Узри Чернобога. Он ждет тебя в своих чертогах.

Молодая женщина медленно, будто завороженная, повернулась. Ее глаза были подернуты, словно ряской, бледно-зеленой поволокой. Искра разума погасла в них. Бабка Ядвига резким движением подтолкнула ее в спину и приказала:

– Иди, русалия!

И молодая женщина пошла, слепо глядя перед собой. Она медленно входила в озеро – сначала по колени, потом по грудь, а затем черная вода сомкнулась над ее головой, и круги разошлись во все стороны, постепенно угасая. Вскоре гладь озера была по-прежнему безмятежна, только тусклая луна бледным размытым пятном отражалась в нем.

Бабка Ядвига недолго простояла на берегу. Она подобрала одежду, которую оставила на берегу молодая женщина, обернула ее вокруг тяжелого камня и зашвырнула далеко в озеро. После этого, не оглядываясь, ушла.

Когда заросли сомкнулись за спиной старухи, а ее шаги стихли, уже ничто до самого утра не тревожило тишину и покой Зачатьевского озера. И только на восходе солнца поднялся ветер, качая верхушки деревьев, и запели птицы, приветствуя новый день.

Глава 1. Брачный договор

Кабинет нотариуса был обставлен солидной и дорогой антикварной мебелью редко начала прошлого, а в основном более ранних веков. Но самым древним предметом здесь, казалось, был сам его владелец. Словно припудренные временем глаза Мстислава Ивановича, глубоко врезанные в изборожденное морщинами лицо, не выражали никаких эмоций, будто их уже ничем нельзя было ни удивить, ни порадовать, ни опечалить. И только едва заметное дрожание его высохших ручек, напоминавших птичьи лапки, свидетельствовало о том, что старик еще жив, а не превратился в экспонат из давно ушедшей эпохи, выставленный в музее в назидание потомкам.

«Или в мумию, забытую всеми и никому не нужную, кроме редких, выживших из ума, любителей древности», – с иронией подумал Иннокентий Павлович, удобнее устраиваясь на мягком стуле с изогнутой наподобие лебединой шеи спинкой, который мог бы украшать экспозиции Эрмитажа. – «Таких, как я».

Иннокентий Павлович Рымской был высоким грузным мужчиной, фигурой напоминавшим постаревшего борца-тяжеловеса, но сохранившим былую легкость и даже своеобразную грациозность движений. На вид ему нельзя было дать более сорока пяти лет, а когда он улыбался, то и сорока. Густые волнистые волосы с легкой проседью и нос с горбинкой выгодно подчеркивали его мужскую привлекательность. Одевался он солидно, дорого и со вкусом. Иннокентий Павлович мог быть душой любой компании в минуты хорошего настроения, но горе было тем, кто попадался ему под руку, когда он был раздражен или зол. Он любил подшучивать над людьми, иногда его шутки переходили в сарказм, и это было одной из немногих отрицательных черт его характера, которые могли бы быть поставлены ему в вину его недоброжелателями.

Но в эту минуту иронизировал Иннокентий Павлович, несомненно, над самим собой, а не над стариком. Он уважал, насколько был на это способен по отношению к другим людям, Мстислава Ивановича не только за его профессиональные качества, но также и за человеческие, зная, что тот никогда не предаст никого ради собственных корыстных интересов и сохранит в тайне цель его визита к нотариусу. А для Иннокентия Павловича это было сейчас важнее потерянного на общение с полуглухим и полуслепым стариком времени. Время он обычно ценил дороже всего остального на свете, понимая, что данная субстанция – это не часы и минуты, отмеряемые стрелками на циферблате его сверхдорогого Breguet, а жизнь, которая протекает слишком стремительно и безвозвратно, как горная река, и в нее никогда и ни за какие деньги не войдешь дважды. Иннокентий Павлович считал, что Гераклит был прав, утверждая это, даже если древнегреческий философ имел в виду нечто другое. Денег у Иннокентия Павловича было много, а жизнь одна, и первых с каждым годом становилось все больше, а второй – все меньше, и с некоторых пор это мучило его, заставляло по-настоящему страдать. Именно поэтому Иннокентий Павлович решился на самый глупый, по его мнению, поступок в своей жизни и пошел к нотариусу. Но ему нужен был не просто нотариус, профессиональный и бездушный, как машина, а человек, который понял бы его скрытую боль и страхи. Поэтому он пришел к Мстиславу Ивановичу, которого считал архаизмом, а в некотором роде даже и артефактом на фоне других его коллег. Но это был тот самый случай, когда давно вышедшая из употребления вещь ценится дороже новой, будь та даже предметом зависти многих желающих ею обладать.

Иннокентий Павлович потому и был так богат, что умел отделять зерна от плевел. Он никогда не льстился на блестящие побрякушки, понимая и принимая народную мудрость, что не все то золото, что блестит. По его мнению, Мстислав Иванович был бесценным золотым самородком, скрытым под толстым слоем пыли, которой его густо усыпали прожитые годы. Поэтому он прощал ему все странности, и даже Эльвиру, которую старик-нотариус взял в секретари, пригрев, по мнению Иннокентия Павловича, змею на груди.

Эльвира была женщиной средних лет с гладко причесанными тусклыми волосами и кислым выражением лица, присущим старым девам. Одевалась она настолько же бесцветно, как и безвкусно. Иннокентий Павлович любил красивых и молодых женщин, а Эльвира была их полной противоположностью. Поэтому он смотрел на нее с презрением и насмешкой. Эльвира платила ему той же монетой. Это была взаимная неприязнь. Обоим с трудом удавалось скрывать ее. Но у Эльвиры было больше возможностей поражать врага болезненными словесными уколами, потому что она была настоящей женщиной, даже несмотря на то, что Иннокентий Павлович ее таковой не считал. И она пользовалась для этого каждым удобным случаем. Не упустила своего шанса и на этот раз.

– Мстислав Иванович, – сказала Эльвира бесцветным, как она сама, голосом, – через полчаса у вас важная встреча. Вы просили напомнить.

Она произнесла это с таким видом, словно в комнате кроме нее и нотариуса больше никого не было. Ей оставалось только добавить «по-настоящему важная встреча», чтобы триумф был полным. Но Иннокентий Павлович только усмехнулся, заметив, что старик как будто не услышал ее слов и слабо махнул своей птичьей лапкой, отсылая Эльвиру прочь.

– Меня нет ни для кого, – сказал он едва слышно. – И принеси нам чая, будь так добра.

– Вам с жасмином? – спросила Эльвира, по-прежнему демонстративно игнорируя присутствие и желания Иннокентия Павловича.

– Да, – прошелестел Мстислав Иванович. И вопросительно взглянул на клиента, которого знал много лет, заработал на нем немало денег и поэтому считал, что тот имеет право на некоторые привилегии.

Но Иннокентий Павлович решительно отказался от чая, опасаясь, что мстительная Эльвира вполне способна добавить к заварке какого-нибудь зелья, например, слабительного, чтобы таким образом настоять на своем и сократить время его визита. Он не ждал от этой старой девы ничего хорошего и тем более честного противоборства. Говоря по правде, Иннокентий Павлович считал ее ведьмой, опутавшей старого нотариуса своими чарами и колдовством. И в глубине души немного побаивался. Поэтому никогда не смотрел ей в глаза, и поспешно отводил свои, когда был вынужден общаться с Эльвирой по настоянию ничего не подозревающего нотариуса. «Береженого бог бережет» – думал в таких случаях Иннокентий Павлович и даже незаметно осенял себя крестным знамением. Он был суеверен, верил в приметы и в то, что ведьмы и прочая нежить существуют в реальности, а вовсе не являются плодом воображения и персонажами народных сказок. Если бы Иннокентия Павловича спросили, что он думает о том, есть ли у Эльвиры маленький хвостик, присущий всем природным ведьмам от рождения, то он бы, даже не задумываясь, ответил утвердительно.

Эльвира вышла и вскоре вернулась, принеся на позолоченном подносе чашку из севрского фарфора с зеленым чаем, благоухающим жасмином. Затем снова ушла, но Иннокентий Павлович мог бы поклясться, что она, прикрыв за собой дверь, осталась по ту ее сторону, прижавшись ухом или глазом к замочной скважине. Поэтому, начав излагать цель своего визита, он старался говорить как можно тише, чтобы его мог слышать только Мстислав Иванович. Но старик был глуховат и часто переспрашивал, так что приходилось повторять и повышать голос, поэтому вскоре Иннокентий Павлович смирился и даже забыл о существовании Эльвиры. То, что он собирался обсудить с нотариусом, было неизмеримо важнее мелкой вражды с его ведьмой-секретаршей.

– Я старею, – пожаловался Иннокентий Павлович. – И этот процесс необратим.

В тусклых глазах старика-нотариуса промелькнула искра, но на изрытом морщинами лице не отразилось никаких чувств. Мстислав Иванович давно уже принял неизбежное и смирился с тем фактом, что он однажды умрет, и это может произойти в любое мгновение. Но он дожил до глубокой старости, сохранив ясность ума и бодрость духа и избежав физической немощи и прочих сопутствующих определенному возрасту болезней. А потому считал, что уже многие годы он живет в долг, который взял у природы, и был благодарен своему щедрому кредитору. Поэтому Мстислав Иванович просто сказал:

– Все мы смертны. – А после паузы, словно дав время собеседнику осмыслить сказанное, добавил, будто в утешение: – Но, скорее всего, я умру раньше вас.

– Не смерть меня пугает, – поморщился Иннокентий Павлович, досадуя на то, что старик не понял его и приписал ему малодушие, которого он не высказывал.

– А что же тогда? – спросил Мстислав Иванович почти удивленно.

– То, что у меня нет наследника, – хмуро произнес Иннокентий Павлович. – Мне нужен сын, которому я мог бы оставить после своей смерти свои деньги, недвижимость, акции… Свои мечты, в конце концов. Те, которые мне не удалось воплотить при жизни, и которые воплотит он. А иначе, спрашивается, зачем я жил? Какой был смысл моего существования, если после смерти все достанется чужим людям? Я долго думал и пришел к выводу, что бессмысленная жизнь – это духовная смерть. И она много хуже смерти физической. Кстати, со мной согласится любой воистину православный человек. Так что я не одинок в своих мыслях.

– Может быть, – равнодушно согласился старик. – Но чем я могу вам помочь? – Тень улыбки промелькнула на его высохших губах. – Надеюсь, вы не ждете от меня, что я подарю вам наследника?

– С этим я справлюсь и сам, – сухо сказал Иннокентий Павлович. Ему не понравилось, что собеседник попытался перевести разговор в шутку. – От вас мне нужен брачный договор, составленный по всем правилам с учетом моих интересов.

– Нет ничего проще, – сказал нотариус. – Вам надо только пояснить, в чем заключается ваш интерес при вступлении в брак – и считайте, что дело в шляпе, как говорили во времена моей юности.

– В брачном договоре должно быть указано, что после моей смерти все мое движимое и недвижимое имущество должно перейти моему сыну, минуя его мать, то есть мою жену, – четко произнес Иннокентий Павлович. Было видно, что он давно уже все продумал и теперь излагал без запинки. – В случае же, если моя жена не родит мне наследника в течение… Положим, трех лет после заключения брака… То наш брак будет считаться расторгнутым без каких-либо юридических и прочих последствий для обеих сторон.

– А почему трех? – спросил нотариус.

– Я не могу ждать больше, – деловито пояснил Иннокентий Павлович. – Возраст не позволяет. По истечении трех лет я еще смогу найти новую жену и получить от нее то, что я желаю – без ущерба для здоровья ребенка. Видите ли, Мстислав Иванович, врачи утверждают, и новейшие научные исследования это подтверждают, что чем старше отец, тем больше вероятность того, что ребенок может родиться с физическими и умственными отклонениями.

– Но вы еще так молоды, – сказал нотариус.

– Мне уже сорок семь, – твердо ответил Иннокентий Павлович. – Через три года будет полвека. Я не хочу рисковать. Мне нужен здоровый во всех смыслах наследник.

Они помолчали. Потом старик осторожно спросил:

– А не проще ли проверить способность к деторождению будущей жены… до свадьбы?

– Никаких гарантий, – с досадой пожал плечами Иннокентий Павлович. – Я консультировался с врачами, самыми известными в этой области. Все они так мне и сказали, с некоторыми вариациями.

Нотариус хмыкнул, не зная, что сказать и чем утешить своего собеседника. А Иннокентий Павлович и не ждал от него утешения, он просто хотел выговориться, высказать то, что наболело и занимало его мысли уже много времени.

– Видите ли, уважаемый Мстислав Иванович, – понизив голос и опасливо глянув в сторону двери, произнес он, – в прошлом практически каждой современной женщины, даже молодой, есть темные пятна – любовники, венерические заболевания, аборты, выкидыши. Это ужасно, но это факт, подтвержденный медицинской статистикой. Всеобщая распущенность, вседозволенность, вопиющая безнравственность в обществе – все это ведет, и даже подталкивает, к раннему началу половой жизни… Вы меня понимаете?

Иннокентий Павлович вопросительно взглянул на старика, и тот кивнул, подчиняясь скорее его настойчивому взгляду, чем собственной воле.

– У многих из них впоследствии эти темные пятна превращаются в черные дыры, где бесследно исчезают здоровье и возможность не то что родить, а даже зачать ребенка. Сами они оправдывают это тем, что такова жизнь…

Иннокентий Павлович рассмеялся. Но это был неприятный смех, от которого любого, кто его услышал, могло бросить в дрожь.

Глава 2. Нотариус вспоминает

За дверью кабинета послышались странные звуки, будто там кто-то тихо всхлипывал и сморкался в платок. Иннокентий Павлович бросил подозрительный взгляд на дверь и даже привстал, и эти звуки сразу стихли. Зато раздались едва слышные торопливые удаляющиеся шаги. Иннокентий Павлович снова опустился на стул. Даже если это и была Эльвира, подслушивавшая их разговор с нотариусом, то все равно она узнала бы его содержание от Мстислава Ивановича, как только осталась бы с ним наедине, в этом Иннокентий Павлович не сомневался. Так что не стоило уличать старую деву перед ее работодателем в излишнем любопытстве и тем самым окончательно и бесповоротно портить с ней отношения. Это было бы не умно, а, как часто любил повторять сам Иннокентий Павлович, в жизни все должно быть разумно. Ведь любопытство сгубило даже праматерь всех людей, Еву, но когда ее обвинили в этом, то пострадала не только она, но и ее муж. Иннокентий Павлович не собирался идти по пути Адама, тем более в компании с Эльвирой.

– Не мы такие, жизнь такая, – задумчиво произнес Мстислав Иванович, ничего не услышавший и не заметивший. Он говорил с остановками, словно уставая от слов и набираясь сил в паузах. – Я нередко слышу это… Причем с каждым годом все чаще. Просто удивительно, насколько легко… И даже изощренно… Современные люди оправдывают свои слабости и прегрешения, даже самые ужасные. В мое время… Когда я был молод… Все было иначе.

– Я вижу, вы меня поняли, – удовлетворенно сказал Иннокентий Павлович. – Приятно говорить с человеком, который понимает тебя с полуслова.

– Не уверен, что это так, но то, что вы хотите, я, кажется, хорошо понял, – сказал нотариус. – Удовлетворите любопытство старика – у вас уже есть на примете та женщина, с которой вы готовы заключить брачный договор? Или это все, так сказать, только умозрительно?

– Есть, – кивнул Иннокентий Павлович. – Именно это и подвигло меня на такое решение. Она молода, красива и даже умна – настолько, насколько мне это необходимо в женщине. Я долго думал, взвешивал, анализировал – и решил связать с ней свою дальнейшую судьбу. Эта женщина устраивает меня во всех отношениях. Мне кажется, я ее даже люблю – разумеется, насколько это возможно в моем возрасте и с моим прошлым. Она словно подарила мне вторую молодость.

Он помолчал, словно давая собеседнику время обдумать свои слова, затем уже другим, скучным тоном продолжил:

– Однако, к сожалению, есть одно «но». Видите ли, уважаемый Мстислав Иванович, уже почти год мы живем вместе, в так называемом гражданском браке, но она все еще не забеременела. И это несмотря на то, что мы не предохраняемся последние шесть или семь месяцев. И данное обстоятельство не может не тревожить меня. – Тон его стал назидательным, словно он пытался убедить самого себя: – Любовь – это одно, а брак, целью которого является рождение наследника – совсем другое. В моем возрасте надо уже мыслить головой, а не другими органами. Вы согласны, Мстислав Иванович?

Губы старика едва заметно дрогнули, что должно было, вероятно, означать улыбку.

– Мне в моем возрасте ничего другого уже и не остается, – сказал он. – Так что я просто вынужден согласиться с вами, мой дорогой друг. Но все-таки… Любовь в браке – это немаловажно. – Нотариус помолчал, будто обдумывая какую-то мысль, а потом спросил: – Так вы серьезно опасаетесь, что ваша избранница не сможет подарить вам наследника?

– Более чем, – кратко ответил Иннокентий Павлович, всем своим видом давая понять, что ему неприятно обсуждать эту тему.

Но престарелый нотариус проявил настойчивость и задал ему новый вопрос:

– Вы уверены, выражаясь вашим поэтическим языком, что в прошлом вашей будущей жены есть… Или могут быть… Некие темные пятна… Способные превратиться в черную дыру?

– Нет, – неохотно ответил Иннокентий Павлович. – У меня нет абсолютной уверенности. Но есть подозрение. – Он наклонился к старику и заговорил так тихо, насколько это было возможно, чтобы его не смог услышать никто другой: – Когда мы с ней сошлись, она уже не была девственницей. Как она сама призналась, ее соблазнил на выпускном школьном вечере какой-то одноклассник после того, как она впервые в жизни выпила бокал шампанского и опьянела. Юный паршивец воспользовался этим…

Голос Иннокентия Павловича стал неприятно жестким.

– Когда я узнал об этом, то страшно разозлился. Хотел найти насильника и наказать. Даже предпринял некоторые шаги. Но, к сожалению, он погиб через несколько лет после того изнасилования в автокатастрофе… Ему повезло.

Иннокентий Павлович глубоко вздохнул, помолчал и через паузу, уже громче и без злобы, продолжил:

– Ну, да это дело прошлое. Когда мы познакомились, она встречалась с каким-то молокососом. Как уверяет, у них были чисто дружеские отношения. Разумеется, я потребовал, чтобы она прекратила эти свидания, какими бы платоническими они ни были. Она пообещала. Но кто знает, выполнила ли она свое обещание. И, главное, что было между ними в действительности. Я могу только верить ей на слово. Как вы понимаете, Мстислав Иванович, в данном случае презумпция невиновности не играет никакой роли.

– А не проще спросить об этом у нее самой? – произнес старик. – О ее темных пятнах?

– Я пытался расспрашивать, но она обижается и молчит. Или начинает плакать. А это еще хуже. Не выношу женских слез… Но почему вы спрашиваете?

– Видите ли, дело в том, что моя жена… В далеком прошлом… Тоже долгое время не могла забеременеть. Причем, в отличие от вас, я был абсолютно уверен… Как бы это выразиться… В чистоте ее жизни до встречи со мной. Просто не могла зачать – и все… Такое с женщинами случается, и не так уж редко. Причин множество… В нашем случае, как я думал, сказывалась значительная разница в возрасте. Я был старше ее почти на сорок лет… Ведь это веская причина, не так ли?

Иннокентий Павлович кивнул, соглашаясь, но глаза его поскучнели. Ему было не интересно слушать чужие истории, однако перебить старика он не решался из опасения, что тот обидится.

– Тогда еще не было так называемого экстракорпорального оплодотворения, к которому в наше время прибегают многие бездетные пары… – Старик вздохнул, помолчал, а потом неожиданно спросил: – Кстати, а вы не рассматриваете такой вариант?

– Процент удачного зачатия при искусственном оплодотворении не так уж велик, чтобы полагаться на современную медицину, – сухо ответил Иннокентий Павлович. – Это своего рода рулетка, а я не люблю азартных игр. Что может быть глупее, чем ставить на кон свое будущее?

Нотариус понимающе кивнул.

– А мы с женой часто ходили в церковь. Молились, каялись в грехах, причащались. Ставили свечи перед иконой святых великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Но ничто не помогало. Мы уже почти отчаялись, когда однажды кто-то из моих клиентов рассказал мне о волхве по имени Ратмир.

Иннокентий Павлович сделал нетерпеливое движение, собираясь прервать монотонный рассказ старика, который утомлял его. Но следующая фраза остановила его и заставила прислушаться внимательнее.

– Этот волхв Ратмир творил просто чудеса. К нему обращались бесплодные женщины, уже потерявшие всякую надежду. Он проводил свой языческий обряд, и те зачинали.

– С божьей помощью? – язвительно спросил Иннокентий Павлович.

– По воле языческого бога Велеса, – тоном, отвергающим всякие сомнения, ответил старик. – Вы не слышали о таком?

– Это что-то из древнерусской мифологии? – пренебрежительно произнес Иннокентий Павлович. – Предания, былины, сказки…

– И я тоже так подумал вначале, – сказал Мстислав Иванович, осуждающе взглянув на него. – Но моя жена отнеслась к этому иначе. Она нашла этого волхва. Прошла через языческий обряд, искупалась в Зачатьевском озере. Вернулась домой. А ровно через девять месяцев в нашем доме появился младенец. Моя жена родила долгожданную дочку. – Он помолчал, а потом произнес: – Можете считать это простым совпадением, воля ваша. Но мне так не кажется.

– Вы говорите, Зачатьевское озеро? – задумчиво произнес Иннокентий Павлович. Он умел расслышать самое главное в любой, даже бессвязной речи. Считал это врожденным даром интуиции, которая и помогла ему пробиться в жизни и заработать состояние. Поэтому всегда прислушивался к своему внутреннему голосу. А сейчас тот утверждал, что в рассказе старика есть нечто, над чем стоит подумать на досуге. – Символическое название.

– Вообще-то я говорил о языческом обряде, – уточнил Мстислав Иванович, не понявший, что вызвало такой интерес у его собеседника. – А омовение в озере было всего лишь его частью. Возможно, приобщение к языческому культу. Что-то вроде крещения в воде в православной религии. Не знаю, я не думал над этим до ваших слов…

– А я могу встретиться с этим волхвом? – перебив старика, спросил Иннокентий Павлович. В его глазах уже не было скуки.

Но Мстислав Иванович не заметил метаморфозы, произошедшей с его собеседником. Он уже сильно устал от этого разговора и хотел поскорее его закончить, чтобы остаться в одиночестве и подремать в своем мягком кресле.

– Увы, – сокрушенно покачал он головой. – Год назад волхв Ратмир умер.

– Тогда зачем вы мне все это рассказали? – разочарованно и даже с обидой спросил Иннокентий Павлович. – Раздразнили, как собаку костью…

– Но у него есть наследник, – сказал старик почти виноватым тоном. Он только сейчас понял, какой промах совершил, предавшись воспоминаниям. – Волхв Ратмир завещал все своему внуку. Быть может, не только свое состояние, но и свое ремесло?

– Состояние? – пренебрежительно спросил Иннокентий Павлович. Он все еще не мог простить старику рухнувших надежд. – Пару бубнов да страшную маску, вырезанную из дерева, при помощи которых языческие жрецы пытаются внушить мистический ужас своим зрителям?

– Ошибаетесь, мой дорогой, – укоризненно покачал головой нотариус. – По самым скромным подсчетам движимое и недвижимое имущество, принадлежащее волхву Ратмиру, в миру носящего имя Святослав Вячеславович Полоцкий, включая банковские вклады, акции и прочее, оценивается приблизительно в пятьсот миллионов рублей. Я точно знаю, потому что был знаком с его завещанием.

Иннокентий Павлович едва не присвистнул от изумления, но сдержался.

– Чудны дела твои, господи, – сказал он. – Вот это я понимаю – бизнес на деторождении!

– А что вы хотите? – сказал старик. – Я и сам по настоянию жены заплатил волхву довольно кругленькую сумму после того, как она забеременела. Это было, так сказать, добровольное пожертвование, акт благодарности. Впрочем, я не жалею о деньгах. Счастье, как известно, не купишь ни за какие миллионы. А наша дочь была для нас с женой неимоверным счастьем. – Он помолчал, погрузившись в воспоминания, а потом тихо произнес, словно разговаривая сам с собой: – И даже то, что жена вскоре ушла от меня, не омрачило моего счастья. Ведь у меня теперь была дочь. Иногда я с ужасом думаю, как бы я жил, если бы ее не было…

– И думаю, вы были не один такой, – невпопад произнес Иннокентий Павлович. Он не слушал старика, думая о своем. – Теперь мне все понятно… Так вы говорите, у волхва есть наследник? И где мне его найти?

Нотариус порылся в своих бумагах и извлек из груды архивных записей одну. Поднеся ее к самым глазам, прочитал:

– Несколько часов на поезде до станции Глухомань. Затем на автобусе до поселка Кулички. И еще два-три километра до дома, который местные жители называют Усадьбой волхва.

– И зовут его…? – нетерпеливо спросил Иннокентий Павлович.

– Олег Витальевич Засекин, – дрожащим голосом произнес старик. Усталость одолевала его. Казалось, что он сейчас заснет на середине фразы, и уже ничто не сможет пробудить его.

Видя это, Иннокентий Павлович поспешил откланяться. Впрочем, он уже узнал все, что хотел.

У самого порога комнаты его окликнул Мстислав Иванович.

– Так вы когда зайдете? – спросил старик.

– Зачем? – удивленно посмотрел на него Иннокентий Павлович.

– Ознакомиться с проектом вашего брачного договора.

– А, это…, – пренебрежительно отмахнулся мужчина. Было видно, что сейчас он думает о чем-то другом, и возвращение к прошлым мыслям только тяготит его. – Зайду как-нибудь на днях. Через неделю, может быть, через две.

Он поспешно вышел из кабинета и прошел мимо Эльвиры, даже не взглянув в ее сторону. И поэтому не заметил заплаканных глаз старой девы. Как и того, что в них не было вражды и былого презрения, зато светились сочувствие и понимание. На то у Эльвиры были причины. Кому, как не ей, было знать, что такое одиночество и желание иметь ребенка…

Эльвира была сентиментальна. Когда она, и в самом деле подслушивавшая, услышала признание мужчины, то невольно заплакала от жалости к нему и тем самым выдала себя. Вынужденная отойти от двери, чтобы ее не застигли врасплох, она все то время, пока Иннокентий Павлович находился в кабинете нотариуса, чувствовала себя счастливой. Женщина грезила наяву. В своих мечтах Эльвира представляла, как признается Иннокентию Павловичу в любви, тот предлагает ей руку и сердце, она рожает ему долгожданного ребенка…

Представляя все это, Эльвира снова не смогла сдержать слез, но уже от радости.

После того как мужчина ушел, Эльвира долго ждала, не прозвенит ли серебряный колокольчик, которым Мстислав Иванович обычно призывал ее в свой кабинет, но так и не дождалась. Когда, начав тревожиться, она тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь, то увидела, что старик спит в своем кресле, безмятежно посапывая, словно младенец. Эльвира с нежностью, будто любящая мать, посмотрела на него и осторожно затворила дверь. Затем она почти на цыпочках прошла к входной двери и закрыла ее на ключ, чтобы никто из случайных посетителей не смог потревожить сон Мстислава Ивановича. А сама встала у окна, охраняя покой старика, как преданная сторожевая собака.

За окном бурлила жизнь большого города, а в нотариальной конторе царили поистине патриархальный покой и тишина. Это как нельзя более соответствовало настроению Эльвиры. Ее душу, омытую слезами прощения, озаряла новая, пусть даже и безответная, любовь. С той же силой, что раньше ненавидела, она внезапно прониклась состраданием к Иннокентию Павловичу.

И в этом не было ничего удивительного для тех, кто хорошо знал эту женщину. Давно уже Эльвира жила не в реальном мире, а создавала собственный, сообразно своим привычкам, вкусам и фантазиям. И только в этом выдуманном мире старая дева была счастлива. Но большего ей, говоря по правде, и не надо было.

Глава 3. Кулички

Солнце неподвижно зависло над центральной площадью поселка Кулички, по которой гулял только ветер, поднимая густые клубы пыли и гоняя их то в одну, то в другую сторону, будто развлекаясь от скуки. Пыль густым слоем покрывала землю, за много лет утоптанную до каменного отвердения копытами коров. В пыли утопали низенькие, потемневшие от времени, бревенчатые дома, хаотично разбросанные вдоль расходящихся от площади узких кривых ответвлений улиц. Пыль окрашивала в скучные пастельные тона деревья и траву, лишая их природного цвета. Иногда, когда ветер усиливался, она поднималась к небу и превращалась в мрачную тучу, ненадолго скрывая даже солнце. Могло показаться, что это была не просто пыль, а прах былых столетий, которые пронеслись над Куличками, не оставив по себе другой памяти.

И не мудрено. Это был затерянный мир, со всех сторон на сотни километров окруженный почти непроходимыми лесами и болотами. Где, тем не менее, испокон века жили люди, упорно цепляющиеся за свои вросшие в землю почти по самые крыши дома, и не менее цепко – за свой образ жизни, который стороннему наблюдателю мог бы показаться странным, вздумай он поселиться здесь и, спустя какое-то время, сделать выводы. Но чужаки редко посещали эти места, а уж тем более укоренялись, и местные жители жили в относительном неведении насчет странностей своей жизни, а потому даже не задумывались об этом. Как известно, печали приносят знания. А тот, кто мало знает, обычно живет счастливо и спокойно. Жители поселка Кулички были лучшим доказательством этой простой библейской истины.

Жизнь в Куличках текла спокойно и размеренно, как полноводная река, только изредка выходящая из берегов после затяжных дождей, но быстро и неизменно возвращающаяся в прежнее проторенное русло. И если бы на Земле вдруг случился апокалипсис, то в Куличках могли бы этого даже не заметить, во всяком случае, сразу, потому что в поселке, из-за его местоположения и отдаленности, не было ни интернета, ни мобильной связи. А рейсовый автобус, ежедневно курсирующий по маршруту железнодорожная станция Глухомань – поселок Кулички, был той единственной пуповиной, которая связывала патриархальный мир местных жителей с современной цивилизацией. Но те несколько часов, которые автобус проводил в пути, обитатели Куличков провели бы в благом неведении относительно того, что земля обезлюдела, и они единственные, кто теперь населяет ее.

Но в этот час, как и каждый день, сами Кулички казались безлюдным, заброшенным поселком, пережившим если не апокалипсис, то смерч, унесший с собой все живое. Доказательством этого могла бы служить груда металлолома, когда-то бывшая, по всей видимости, небольшим частным вертолетом, а теперь казавшаяся грудой железа, ржавеющего посреди площади. Пустынный послеполуденный пейзаж оживляли только юноша в потрепанной рясе, стоявший у врат православного храма, да стая разжиревших красноносых гусей, безмятежно дремавших на паперти и изредка воинственно гогочущих спросонок. Юноша с задумчивым видом лениво ковырял в носу пальцем, но в его глазах нельзя было прочесть даже подобия мысли. И только когда на площадь, в ореоле пыли, визжа и стеная, въехал изрядно потрепанный дорогами маленький автобус, сонную одурь в глазах юного отрока сменило любопытство, словно луч маяка нежданно-негаданно пробился сквозь плотный туман. Прыщавое глуповатое лицо юноши осветила надежда на то, что снедавшая его скука будет развеяна новыми впечатлениями, которые доставят ему прибывшие пассажиры автобуса, если таковые будут.

И на этот раз, что случалось нечасто, он был вознагражден за свое ожидание.

Автобус, пронзительно скрипнув тормозами, остановился в центре площади, и из него, словно яркая разноцветная бабочка, выпорхнула молодая женщина, одетая в пестрое летнее шелковое платье, подол которого едва прикрывал ее бедра, да и то лишь тогда, когда она стояла неподвижно. А это бывало редко. Даже издали было заметно, что у вновь прибывшей в Кулички женщины очаровательное личико, сногсшибательная фигура и веселый беспечный нрав. Она смеялась, говорила и курила одновременно и вовлекала в этот головокружительный хоровод всех, кто оказывался поблизости. Против ее обаяния было невозможно устоять. Даже водитель автобуса, всегда провожавший своих пассажиров только равнодушным взглядом, выведав от них все, что хотел, за несколько утомительных часов пути от железнодорожной станции до поселка, на этот раз изменил себе. Он поднялся со своего кресла, в котором обычно невозмутимо восседал, словно китайский божок плодородия, и вынес из салона ее ярко-красный чемодан на колесиках. В другой руке он нес проволочную клетку, в которой встревоженно хлопали крыльями и озабоченно курлыкали несколько голубей.

– О, как вы галантны, Георгий! – поощрительно сказала молодая женщина, отбрасывая докуренную тонкую сигарету. – Настоящий рыцарь без страха и упрека!

Губы Георгия раздвинулись в смущенной улыбке, обнажив окрашенные никотином в грязно-желтый цвет зубы. Это был мужчина средних лет невзрачной наружности и без особых примет, если не считать матерчатую кепку на его голове. Когда-то на ней был вышит красными нитками символ языческого бога Велеса – вставший на задние лапы медведь, а теперь остался только след от него, похожий на тень, отбрасываемую в солнечный день. Кепка придавала Георгию, по его мнению, мужественности, поэтому он не снимал ее никогда. Злые языки в Куличках утверждали, что он даже спал в ней. Но сейчас, с дамским чемоданом в одной руке и клеткой с голубями в другой, он выглядел скорее глупо, чем мужественно. Георгий сам понимал это и потому чувствовал себя неловко. Однако он желал произвести впечатление на молодую женщину в надежде продолжить знакомство. Слишком призывны были ее взгляды, слишком откровенен наряд, ничего не скрывавший – ни очаровательных ножек, ни прелестной груди, ни прочих достоинств. Георгий, за всю свою жизнь не выезжавший из Куличков дальше железнодорожной станции, никогда не встречал таких роскошных женщин и был покорен ею с первого взгляда, как первобытный человек – вспышкой молнии. А татуировка на шее молодой женщины – крылатый дракон, казалось, заглядывающий в глубокий вырез ее платья, словно размышляя, не будет ли ему уютнее там, – просто сводила его с ума. Георгий многое отдал бы за то, чтобы оказаться на месте этого дракона.

– Как же повезло вашей жене! – продолжала ворковать молодая женщина. – Я ей просто завидую!

Георгий запротестовал с таким пылом, будто от этого зависела его судьба:

– Я не женат!

– Не может быть! – воскликнула молодая женщина. – Вы меня обманываете!

Георгий пожал плечами, словно желая сказать, что в жизни случается и не такое. Он уже собрался поведать молодой женщине, почему так вышло, но та опередила его словами:

– В таком случае, может быть, вы проводите меня до Усадьбы волхва? А по дороге вы расскажете, почему такой мужчина – и одинок.

Но это предложение вызвало совсем не ту реакцию, на которую она рассчитывала. Георгий перестал улыбаться, а его глаза растерянно забегали, избегая призывного взгляда молодой женщины. Мужчина опустил клетку и чемодан к ее ногам и, нахмурившись, буркнул:

– Нет.

– Что? – растерянно переспросила женщина. Слишком стремительным был переход от слепого обожания к открытому неповиновению, и она не сразу поняла, что произошло. Возможно, это случилось впервые в ее жизни, когда мужчина ответил ей отказом.

– К Усадьбе волхва я не подойду и на пушечный выстрел, – решительно заявил Георгий. – И вам советую то же самое.

– Это еще почему? – спросила женщина. Вид у нее был удивленный.

– Потому что Усадьбу волхва охраняют дикие вороны, которые набрасываются на всякого, кто приближается к ней.

Георгий кивнул на груду железа в центре площади, возле которой остановился автобус.

– Видите? Вот это все, что осталось от вертолета, который пролетал над Усадьбой волхва. Тогда на него напала стая взбесившихся ворон.

Женщина недоверчиво улыбнулась.

– Вороны? Напали на вертолет? И заклевали его до смерти?! Да вы шутите, Георгий!

– Вы мне не верите? – возмутился мужчина. – И напрасно. Спасаясь от погони, вертолет едва дотянул до Куличков и рухнул на площадь. На это самое место, где вы сейчас видите его останки.

Голос его был настолько убедителен, что женщина невольно начала верить. Но она все еще сомневалась.

– А что случилось с пилотом? Он уцелел в этой аварии?

– Тогда он выжил, но ненадолго, – сокрушенно покачал головой Георгий. – Вскоре его задрал медведь в лесу. И спросите любого местного жителя, он подтвердит мои слова – медведя-людоеда натравил на него хозяин Усадьбы волхва. Ведь он – жрец Велеса, а этот языческий бог обладает властью над дикими зверями. Так что вороны – это только цветочки, поверьте мне. Поэому держитесь подальше и от Усадьбы волхва и от ее хозяина.

Неожиданно молодая женщина рассмеялась.

– Я поняла – вы меня разыгрываете, Георгий! – сказала она и погрозила мужчине пальчиком. – Нехорошо быть таким ревнивым!

Георгий хмуро глянул на нее, но не стал разубеждать.

– Я вас предупредил, – буркнул он. – Не поверили – пеняйте на себя.

Он запрыгнул в автобус и, забыв попрощаться, уехал. Молодая женщина осталась одна. Достав пачку сигарет, она снова закурила. Часто поднося к губам длинную тонкую сигарету, что выдавало ее смятенные чувства, она какое-то время созерцала останки вертолета. Женщина словно пыталась понять, что в рассказе Георгия было правдой, а что выдумкой. И только когда сигарета начала обжигать ее пальцы, она, так и не придя ни к какому решению, растерянно оглянулась вокруг, будто надеясь увидеть кого-то, кто рассеет ее сомнения. Но увидела лишь строения, в которых располагались поселковая администрация, почта, школа, универсальный магазин и что-то еще. Потемневшие от времени бревенчатые дома обступали площадь, их окна, покрытые пылью, напоминали глаза с бельмами, смотревшие на нее настороженно и угрожающе. Только православный храм, сияющий позолоченным крестом на куполообразной маковке, выглядел приветливо и радушно, словно оазис в пустыне, обещающий усталому путнику прибежище и отдых. А еще возле храма стоял человек в длиннополой рясе, и он был единственным живым существом, которого она встретила в Куличках со времени своего прибытия, если не считать водителя автобуса. Увидев его, молодая женщина почувствовала облегчение. Подхватив чемодан и клетку с голубями, она направилась к церкви.

Глава 4. Знакомство с юным звонарем

Чем ближе подходила незнакомка к юноше в рясе, тем более сильную степень изумления выражало его глуповатое лицо. Когда женщина подошла и остановилась на расстоянии вытянутой руки, то сам древнегреческий бог глупости Коалемос не рискнул бы соперничать с юным отроком, настолько тот выглядел растерянным и ошеломленным. Если бы он мог, то мышью шмыгнул бы в дверь храма, чтобы избежать этой встречи, но, на беду юноши, та была плотно притворена, а ноги отказались ему служить.

– Привет, добрый молодец, – обратилась к нему с улыбкой молодая женщина. – Меня зовут Ирина Владимировна. Ох, прости, школьная привычка! Можешь называть меня Ириной. А как твое имя?

– Во…лодимер, – с запинкой произнес юноша. Язык, как и ноги, предал его, однако он все же нашел в себе силы с гордостью сообщить: – Назван так был в честь Владимира Мономаха, благоверного князя в Соборе всех святых, в земле Русской просиявших.

По всей видимости, юноша выучил эту фразу наизусть и говорил ее всем новым знакомым, потому что он ни разу не сбился, а выпалил одним духом. После чего облегченно вздохнул, будто выполнил тяжелую работу.

– Вот и славно, – рассмеялась женщина. – Будем знакомы!

Она протянула свою руку, но та повисла в пустоте. Взволнованный Владимир вместо рукопожатия осенил себя крестным знамением.

– Как ты уже понял, я школьная учительница, – сказала Ирина. – А ты? Судя по твоей рясе…

– Звонарь я, – пробормотал отрок. И, внезапно приосанившись, снова выдал заученное: – При церкви святых мучеников Феодора Варяга и сына его Иоанна почитаемых Русской Православной Церковью в сонме святых первыми мучениками за святую православную веру в Русской земле.

– То есть вот в этой церквушке? – уточнила молодая женщина, показав на храм.

Владимир кивнул. Но не ограничился этим. Юного звонаря, как праматерь всех людей, часто губило врожденное любопытство. Оно заводило его в такие дебри, что выбраться порой на божий свет из темноты бывало не просто. Но опыт ничему его не учил, и юный отрок снова и снова испытывал судьбу, ведомый своей натурой. Поэтому он не удержался и спросил:

– А вы в Куличках, вероятно, впервые? – И с нескрываемым превосходством старожила произнес: – А то ведали бы, что другой церкви в поселке нет.

– Ты очень проницателен, – одобрительно заметила Ирина. – Я действительно здесь раньше никогда не бывала.

Она подошла еще ближе и, положив руку на плечо юноши, проникновенно спросила, глядя ему в глаза:

– Послушай, Владимир, ты не мог бы проводить меня? Говорят, у вас тут бродят медведи-людоеды. И нападают на чужаков.

– Враки, – снисходительно улыбнувшись, заявил юноша. – На моей памяти один раз только и было такое, да и то не в поселке, а в лесу. Но на то он и лес, чтобы в нем дикие звери обитали. Это их дом. Будь я медведь, мне бы тоже не понравилось, что какой-то человек забрался ко мне в дом. Я бы его!…

Владимир, увлекшись, разговорился и забыл о своем недавнем стеснении. Он уже не запинался и не краснел от смущения при каждом слове. Предложение стать покровителем прекрасной незнакомки пришлось ему по душе.

– А со мной можете и вовсе ничего не бояться, – заявил он решительно. – У меня с медведями разговор короткий. Главное, заметить его первым. А потом надо выскочить из кустов да как закричать! У медведя кишки слабые. Потому и говорят – медвежья болезнь, что если медведя внезапно напугать, то он…

Юноша смолк на полуслове, видимо, сообразив, что едва не наговорил лишнего. Ирина воспользовалась этим и с восхищением произнесла:

– Я сразу поняла, Владимир, увидев тебя, что передо мной очень мужественный и бесстрашный человек. Не чета этому трусу Георгию! Так ты покажешь мне дорогу к Усадьбе волхва?

– Усадьба волхва? – растерянно переспросил юный звонарь. – Так вам надо в Усадьбу волхва?

– Именно туда, – подтвердила Ирина. – Мне говорили, это недалеко, километрах в двух от Куличков. Неспешным шагом полчаса, не дольше.

Но чем больше говорила молодая женщина, тем скучнее становился Владимир. Недавнее воодушевление покинуло его, а вместе с ней и отвага.

– Усадьба волхва, – снова повторил он и тяжко вздохнул. – А вам туда зачем?

– А вот это уже не твое дело, – возмутилась Ирина. – Много будешь знать – скоро состаришься. Слышал такое?

– Слышал, – обреченно выдохнул Владимир. – Но я так мыслю: лучше раньше времени состариться, чем безвременно сгинуть.

– И ты, Брут, – тоном обвинителя произнесла Ирина. – Струсил?

– И вовсе я не трус, – возразил юноша неуверенно. – Просто вы ничего не знаете.

– Так расскажи, – потребовала молодая женщина. – И я буду знать. А там решим, кто ты есть.

Юный звонарь перекрестился и, укрепив свой дух, приступил к описанию происшествия, воспоминание о котором было ему явно неприятно. Сначала он говорил с трудом, будто через силу. Но постепенно увлекся, и слова полились рекой. Давние события в его изложении начали приобретать почти былинный размах. Юноша был болтлив, и не смог устоять против своей природы.

– Прошлым летом православные жители поселка пошли крестным ходом к Усадьбе волхва. С благой целью – искоренить язычество на земле русской, процветающее в этом логове языческого бога Велеса. Вел их отец Климент. Следом шел я со святой хоругвью. Народ молился и пел псалмы. Процессия растянулась на сотни метров. Сам враг рода человеческого устрашился бы, вздумай он встать на нашем пути.

Неожиданно воодушевление юноши пропало, он грустно вздохнул.

– Но едва подошли мы к воротам Усадьбы волхва, как на нас напали вороны. Они налетели невесть откуда черной тучей, закрыв солнце, так их было много. Божий свет померк над нашими головами. Вороны были ужасны, аки библейский зверь с семью головами и десятью рогами, вышедший из моря, о котором рассказывал отец Климент. Эти сатанинские твари не боялись даже выстрелов из ружей. Егору они выклевали глаза, а уж он-то был лучший охотник в поселке, и ни одна его пуля не пропадала даром. Вороны гибли десятками, но даже это не устрашало их. Если бы не отец Климент, который отгонял крылатую нечисть святой молитвой, многие православные люди в тот день сложили бы свои головы возле Усадьбы волхва.

Юноша горестно покачал головой, припоминая былое.

– А потом еще и Михайло, местный лесник, встал на защиту этого вертепа. Он неожиданно появился из леса, словно дикий медведь, и начал сокрушать православное воинство, аки град полевые злаки. И сейчас меня еще дрожь пробирает, как вспомню его разъяренное лицо.

Владимир несколько раз вздохнул, и каждый новый вздох был печальнее предыдущего.

– После этого отец Климент строго-настрого запретил мне даже близко подходить к Усадьбе волхва. Сказал, что проклянет и лишит святого причастия, если я нарушу его запрет.

Юный звонарь замолчал, явно сам потрясенный своим рассказом. Однако на Ирину он не произвел того впечатления, на которое рассчитывал юноша. Молодая женщина улыбалась, глядя на его взволнованное лицо.

– А мы ничего не скажем отцу Клименту, – тоном заговорщика произнесла она. – А я тебя за это поцелую. Договорились?

Глаза Владимира вспыхнули, но тут же погасли.

– Нет, – покачал он головой. – Отец Климент все равно узнает.

– Он что – ясновидящий? – усмехнулась недоверчиво Ирина.

– Так я ему сам во всем признаюсь на исповеди, – сказал Владимир, глядя на искусительницу честными наивными глазами, которые не позволяли усомниться в его словах.

Но Ирина уже не слушала его. Неожиданное и явно не предвиденное препятствие, вставшее на ее пути к Усадьбе волхва, явно озадачило молодую женщину. Она достала пачку сигарет и попыталась закурить. Но Владимир замахал на нее руками.

– Курить – бесам кадить! – воскликнул он в ужасе. – Да еще на пороге святого храма… – И тоном, в котором слышалось несомненное влияние отца Климента, юноша произнес: – Окстись, окаянная!

Ирина с удивлением посмотрела на него, а потом хитро прищурилась. И даже рассмеялась, настолько удачной молодой женщине показалась мысль, которая пришла ей в голову.

– А вот и буду курить, – насмешливо заявила она. – До тех пор, пока меня не поразит молнией, или как там еще проявляется божий гнев? А заодно и тебя.

– Меня-то за что? – искренне удивился юноша.

– Я курю, только когда переживаю, – пояснила Ирина. – А разве не ты виной тому, что я начала нервничать? Если вдуматься, то ты просто вынудил меня закурить, когда отказался проводить до Усадьбы волхва. Заставил кадить бесам. Интересно, что скажет, узнав об этом, твой отец Климент?

– А скажет он словами Священного писания: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Глава 5. Сражение с гусями

Голос, внезапно прозвучавший за спиной Ирины, заставил ее испуганно вздрогнуть. Она выронила папироску и обернулась. Неподалеку стоял человек в рясе и осуждающе смотрел на нее. Увлекшись разговором, они не заметили, как он подошел и, возможно, уже давно слушал их. Ирина поняла, что это и был тот самый отец Климент, которого так боялся юный звонарь. У настоятеля храма была густая и окладистая борода, которая значительно старила его. Ему едва ли было больше пятидесяти лет, но выглядел он почти стариком. У него был красивый могучий баритон, рокот которого так напугал Ирину.

– Батюшка, я не виноват! – в ужасе воскликнул Владимир, едва не падая на колени от внезапной дрожи в ногах. – Ей-богу!

– Не поминай имя Господа, Бога твоего, всуе! – сурово произнес отец Климент. – Ибо Он не оставит невиновным того, кто произносит Его имя без необходимости.

Владимир почти плакал. Ирина глядя на эту сцену, едва сдерживала смех. Ее искренне забавлял праведный гнев священника и неподдельный ужас юноши.

– Прочтешь по сто раз «Отче наш», «Богородице, Дево, радуйся» и Символ Веры. И будешь бить поклоны во время всего чтения. Такой будет твоя епитимья.

Произнеся это, отец Климент протянул руку, и юноша почти благоговейно поцеловал ее. После этого священник повернулся к молодой женщине.

– А ты, отроковица, откуда такая взялась, что греха не боишься?

– Да оттуда же, батюшка, откуда и все остальные люди, – улыбнулась Ирина. Ее не пугал ни строгий голос отца Климента, ни его еще более грозный взгляд. – Если не считать праматушки Евы.

– Не богохульствуй, – потребовал отец Климент. – Ибо гнев Божий падёт на твою голову и неправда твоя падет на темя твое.

– А в чем моя неправда? – изобразила удивление Ирина. – Разве Ева не была сотворена из ребра Адама, в отличие от всех прочих? Если это не так, то поправьте меня, батюшка.

Но отец Климент не стал продолжать этот богословский диспут, видя, что молодая женщина ерничает, а строго произнес:

– Вижу, что креста на тебе нет, оттого и болтаешь невесть что. – И, с подозрением посмотрев на нее, спросил: – Или того хуже – язычница?

Но теперь уже Ирина промолчала, внезапно сообразив, что ей ни к чему портить отношения с отцом Климентом, поддразнивая его. Потому что если кто ей и мог сейчас помочь, так только он.

– Батюшка, к милосердию вашему взываю, – меняя тон, сказала она. – Укажите, как дойти до Усадьбы волхва, если уж никто не может меня проводить. Не ночевать же мне на пороге храма, как этим птицам. – И она указала на стаю гусей, прикорнувших неподалеку на церковной паперти.

Это был хитрый ход. Гнев отца Климента, который он был готов обрушить на ее голову, нашел нового адресата. И это был все тот же юный звонарь, у которого этот день явно не задался.

– Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты гнал этих богопротивных тварей прочь с паперти? – грозно рыкнул отец Климент на юношу. – Или слово мое для тебя пустой звук, как православная молитва для язычника?

У Владимира от обиды задрожали губы.

– Гнал, так ведь они возвращаются, – сказал он и пожаловался: – И еще щиплются, как аспиды.

– А легко ли было Господу нашему справиться с легионом бесов? – назидательно вопросил отец Климент. – Но не дрогнул Он, не усомнился. А потому «и нечистые духи, выйдя, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух тысяч; и потонули в море».

– Так ведь я не Господь, – жалобно возразил юный звонарь, забыв о своем благоговении перед отцом Климентом из-за владевшего им страха перед воинственными птицами. – А в этих гусей, я думаю, точно бесы вселились. Или сами они есть бесовское отродье. Не по силам мне чудеса творить, батюшка.

Отец Климент подозрительно посмотрел на юношу, но не заметил и тени насмешки на его глуповатом лице. Владимир был искренен. Гусей он боялся больше гнева настоятеля храма. И сердце отца Климента, не злое по своей природе, дрогнуло. Как это часто случается, настоятель был суров с виду, но в душе мягок, как воск. Ответ юноши поставил его в тупик, из которого он не находил выхода. Он растерянно переводил взгляд с юноши на молодую женщину, неподвижно замерших перед ним, словно библейские соляные столпы, и не знал, что сказать.

Неожиданно в разговор вмешалась Ирина.

– Батюшка, а если я прогоню гусей, то вы позволите Владимиру проводить меня до Усадьбы волхва? – спросила она невинным тоном, глядя на настоятеля честными глазами.

На этот раз отец Климент не сч�