Божественная жемчужина. Часть I. Тайна двойственности

Часть I. Тайна двойственности

Глава 1. Звонок из банка

2010 год, 20 мая

Лос-Анджелес, Калифорния

Вечеринка в честь восемнадцатого дня рождения внучки легендарного Винсента Гарднера была похожа на торжественный прием у царицы преисподней в тронном зале нижнего мира. Среди черных мраморных колонн, подпирающих мрачные своды, перешептывались тени приглашенных одноклассников; кое-кто утирал кровь с разбитого лица, другие ухмылялись, иные завидовали молча… никто из них не видел внутренней красоты именинницы Дианы; никто не мог разглядеть в ней будущую великую киноактрису, которой суждено покорить зрителей своим драматическим талантом и погибнуть в расцвете славы и всеобщей любви. Только самая красивая девочка в классе Молли Кристофер смотрела на Диану со страхом, что-то понимала и часто опускала глаза, боясь оскорбить взглядом царицу подземного мира.

Диана Гарднер возлежала на каменном пьедестале между двумя изогнутыми лестницами, ведущими в верхний мир, печально созерцала семерых волчиц, сидящих у ее ног, и меланхолично слушала напыщенную золотую рыбку, парящую в воздухе.

– Принцессу избрал Кевин, подобный Адаму, – вкрадчиво булькала рыбка в правое ухо именинницы. — От милой девушки он требует немного: быть честной, вышивать, любить его и Бога. Зависеть от него, почтет она за честь… – рыбка повернулась к парню с серым лицом и визгливо крикнула, выпучивая глазки: – Кевин! Что ты молчишь?! Скажи мужское слово!

Кевин Смит, стоящий рядом с Дианой, послушно пробубнил реплику из своей роли в школьном спектакле по пьесе Мольера:

– Дурнушка глупая милее, чем та, что чересчур красива и умна…

– Ди, не слушай Кевина, он просто вонючий скунс, – равнодушно заметила милашка Китти Палмер и похвасталась тонким золотым браслетиком на запястье. – Лучше посмотри, что мне подарил фанат твоего деда! Хоть кто-то оценил, что я твоя лучшая подруга.

Возле левого уха Дианы появился розовый малыш с крылышками, достал из-за спины детский лук, натянул тетиву и отправил одну из игрушечных стрел в сердце великолепного красавца Стива Харви.

– Она – жемчужина! – восторженно воскликнул Стив, отыгрывая роль пылкого любовника в том же спектакле по Мольеру. — О, можно ли отдать прелестное творенье такому дикарю! Готов усилия я тратить без числа, чтобы ему назло она моей была!

Диана оживилась, припомнила свою роль наивной девушки и трепетно отозвалась:

– Ты клялся мне в любви, в любви великой силы, и говорил слова, и все мне были милы…

Китти фыркнула и закатила глаза.

– Ди, очнись! Стиву нравится Молли!

Диана проснулась и открыла глаза.

«Стиву нравится Молли? А как же я? Нет, нет, он меня любит, это просто сон…»

Она полежала несколько минут, встала с кровати и подошла к круглому зеркалу.

– Я люблю себя… – Диана мило улыбнулась своему отражению, но вдруг в ужасе отпрянула в сторону и наткнулась спиной на кого-то сзади.

Испугавшись еще больше, она резко обернулась и увидела маму.

– Доченька, извини, дверь была открыта, и я… – мама вдруг запнулась, взгляд ее стал подозрительным, а тон – строгим: – С кем ты разговаривала?

– Не знаю, я просто…

– Немедленно отвечай! Кого ты увидела в зеркале?!

– Никого! Мне показалось! – Диана сорвалась с места и бросилась вон из своей спальни.

– Диана, сейчас же вернись! – миссис Гарднер гневно сдвинула брови, заглянула с опаской в круглое зеркало на стене, помедлила, окидывая взглядом спальню дочери, и вышла вслед за ней в коридор.

***

Альфред Гарднер был одним из тех мужчин, про которых говорят, что они как коньяк – с возрастом становятся только лучше.

Подтянутый, мускулистый, ухоженный и стильный отец Дианы в свои пятьдесят два выглядел импозантно: волосы, вьющиеся до плеч, и аккуратно подстриженная борода с проседью придавали ему сходство с писателем, художником, возможно, с композитором прошлого века или даже актером в роли античного царя; его высокий лоб, всегда открытый, украшали неглубокие волнистые морщины.

– На лбу мужчины написаны достоинства его ума. Зачем их скрывать? – шутливо отвечал Альфред своей дочери, когда она спросила о его привычке зачесывать волосы назад.

– Многие парни в моем классе носят конские челки, – заметила Диана.

– Они прячут возрастные недостатки ума и мысли, подобные подростковым прыщам, – лукаво отвечал отец.

– Никогда не возможно понять, шутишь ты или нет, – растерянно улыбаясь, замечала Диана.

– Это уловка, милая, – внимательные глаза Альфреда смеялись и согревали отцовской теплотой: – Тонкая грань между шуткой и серьезностью побуждает к размышлениям. Представь, что парень сказал тебе комплимент в полушутливой манере. Что ты будешь делать?

– Ну, не знаю… наверно, попытаюсь понять, шутил ли он или говорил серьезно.

– И будешь думать о нем самом, – Альфред рассмеялся. – Именно этого он и добивался, а в его словах, скорее всего, не было никакого особенного смысла. Теперь понимаешь, как ловкий пройдоха может лишить покоя невинную девушку одной единственной фразой?

– Жаль, что никто не говорил мне таких фраз, – с оттенком грусти отвечала Диана. – Может, ты скажешь?

– Скажу, если хочешь, – Альфред загадочно улыбался. – Ты самая необыкновенная девушка на свете.

– В этом точно нет никакого смысла, – категорично возразила Диана и поджала губки, но после долго пыталась понять: шутил ли отец или говорил всерьез?

В молодости сероглазый красавец-брюнет Альфред Гарднер занимал помыслы многих прелестных особ, выдающихся по красоте и весьма самоуверенных в стремлении составить с ним удачную партию. Однако их старания были тщетны. Младший Гарднер еще в школьном возрасте уяснил, что девочки, это не пассивные мишени, а планеты с мощной гравитацией – небесные создания, способные воздействовать на окружающие объекты.

В цветущих мирках этих юных планет пели птички и зеленели травы, полноводные реки бурлили и разливались в поймах; горные вершины там были покрыты ослепительной белизной, а моря и океаны скрывали загадки и тайны, пока еще простые и наивные, как фантики под бутылочным стеклом, но уже востребованные сверстниками мальчишками – неловкими исследователями, мечтающими стать знаменитыми первооткрывателями.

Альфред стал одним из них и преуспел, потому что был воспитан в уважении к женскому началу и не считал зазорным внимательно изучать другую, не похожую на мужчин половину цивилизации. Взрослея, он с интересом наблюдал, как молодые планеты притягивали и распределяли объекты по гравитационным орбитам согласно своим, только им понятным распорядкам. Приближая одних и отдаляя других, они учились управлять дистанциями, иногда переживали падение на свою поверхность небольших метеоритов и по неопытности полагали, что претерпели катастрофу планетарного масштаба.

Он не стремился к карьере охотника, но прелестная дичь сама бежала на него из своих засад; еще менее он хотел становиться браконьером, поэтому научился уворачиваться, а затем и легко вальсировать даже с особами хищными и опасными. С такими талантами Альфред вполне мог бы стать кем-нибудь вроде легендарного дона Гуана, но однажды на его пути встретилась прелестная калифорнийская дарлингтония1 – хищное растение с листьями-ловушками, похожими на кобру с распущенным капюшоном. Победа досталась ей нелегко, буквально через кровь и смерть, но победителей стараются не судить – ими, как правило, занимается суд пострашнее людского.

Женитьба, отеческая любовь к дочери и некое мистическое предостережение, о котором мы скажем позже, вовремя прервали череду холостяцких побед, изматывающих и ненужных. Альфред остепенился, но по привычке поддерживал себя в хорошей спортивной форме, следил за собой, а главное, приобрел качества прирученного мужского огня, который не ползет бездумно во все стороны, а горит в очаге; не опаляет, а согревает; не пожирает энергию, а отдает ее.

Альфред Гарднер спустился в нижний холл дома – небольшой зал с колоннами и двумя изогнутыми лестницами, ведущими на второй этаж. Внизу, между их основаниями, прямо напротив парадного входа, была установлена копия скульптурной композиции Антонио Канова «Амур и Психея», выполненная в натуральную величину. Через открытые окна в холл доносились пение птиц и тихий шум листвы. В кармане приглушенно заиграл телефон. Альфред достал гаджет и принял вызов.

Чарующий женский голос в трубке погасил собою все остальные звуки, как воздушная волна, задувшая разом сотню свечей, и представился Ванессой, сотрудницей банка. Она задала уточняющие вопросы, убедилась, что говорит с сыном Винсента Гарднера, и сообщила, мягко вибрируя обертонами:

– Срок договора на аренду ячейки, заключенный между вашим отцом и Банком Америки, истек, поэтому я хочу вас… просить…

– Вы ошиблись, – торопливо вставил Альфред и невольно запнулся, по-своему поняв смысл ее слов, сказанных медленнее остальных: «я хочу вас…» – Простите, что перебил, но мой отец умер семнадцать лет назад.

– Я в курсе, мистер Гарднер, ваш отец был известным человеком, – неторопливо ответила служащая, лаская слух собеседника подобно тому, как ароматный и тягучий ликер ублажает обоняние и вкус. – Прошу вас посетить наш центральный офис в здании Библиотечной башни на Пятой Западной. Я закажу карточку посетителя на ваше имя и буду ждать у турникета. Сегодня, двадцатого мая, ровно в час после полудня.

Альфред вдруг подумал, что служащая из банка назначила время свидания; это показалось ему забавным, но не более того.

– Насколько помню, у моего отца был договор с дилерской фирмой в Бель-Эйр.

– Депозитные ячейки для VIP клиентов находятся в здании U.S. Bank Tower. Ваш отец арендовал одну из них в 1993 году.

– Но почему вы не позвонили раньше?

– Мы руководствовались особыми условиями договора, – сообщила Ванесса голосом тайны и бархатного очарования. – Банк обязался не разглашать факт аренды ячейки родным и близким Винсента Гарднера даже в случае его смерти. До сегодняшнего дня.

– То, что оставил отец… это, наверно, для моей матери. Вы уже звонили ей?

– Нет, по условиям специального пункта мы обязались передать содержимое ячейки одному из лиц, список которых прилагается к договору. Первым в этом списке числитесь вы, мистер Гарднер.

– А кто еще там есть? – спросил он, понимая, что поддался волшебному обаянию голоса в трубке, и начал задавать лишние вопросы, чтобы продлить разговор на несколько минут.

К его удовольствию, служащая ответила весьма охотно, будто вела интересную беседу за бокалом шампанского, а вовсе не деловой разговор:

– В этом списке есть ваша мать Мариэн Гарднер, дочь Диана Гарднер и супруга Эрика Гарднер, но они смогут получить ценности из ячейки лишь в случае смерти предыдущих по списку. Это написано рукой вашего отца, я покажу вам договор. Там есть еще одно условие. Минуту… – в трубке раздался шелест бумажных листов, служащая сообщила: – Вы должны хранить молчание о содержимом ячейки до 27 мая 2010 года.

– Целую неделю? Возможно, мне понадобятся услуги моего юриста. Думаю, он будет заинтригован не менее, чем я.

– Все финансово-юридические тонкости улажены еще при жизни арендатора, – почти по-дружески успокоила служащая. – Для доступа к содержимому ячейки вам придется подтвердить свою личность, только и всего.

– Ванесса, судя по вашему приятному голосу, вы очень милая и добрая женщина… – перешел на личности Альфред, надеясь узнать больше из неофициального мнения служащей. – Пожалуйста, объясните своими словами. Что происходит?

– С удовольствием, мистер Гарднер. Скорее всего, ваш отец хотел, чтобы вы получили ценности из его ячейки в день истечения срока договора аренды, то есть сегодня, 20 мая 2010 года.

Телефон неожиданно брякнул, оповестив о втором входящем звонке. Альфред поблагодарил сотрудницу, пообещал быть в назначенное время и переключился на другой вызов. Звонила супруга.

– Альфред! – позвала она с нарастающей интонацией аварийной сирены, впрочем, достаточно миниатюрной для того, чтобы поместиться в женской шее. – Где Диана? И где ты сам? Почему все прячутся от меня в этом чертовом доме?!

Услыхав тот же голос, но уже со стороны выхода к бассейну, Гарднер выключил телефон и обернулся.

В холл вошла красивая женщина в закрытом купальнике и накинутом на плечи полотенце. Альфред улыбнулся, любуясь ее осанкой и упругими изгибами спортивной фигуры.

Говорить о возрасте Эрики нам весьма неловко, ибо она делала все возможное, чтобы выглядеть моложе, и у нее это замечательно получалось. На вид миссис Гарднер младшей можно было дать лет тридцать пять… нет, тридцать четыре. Черные гладкие волосы, подстриженные удлиненным каре, придавали ей сходство с египетской царицей; прямая челка не скрывала клинообразных бровей, распростертых над глазами, как крылья буревестника. Взгляд ее, как и подобает взгляду царицы, сверкал маленькими молниями.

Заметив мужа и его интерес к ее фигуре, супруга приняла невозмутимый вид шедевральной картины, не замечающей восторга ценителя, и спросила уже спокойнее:

– Где Диана? Опять прячется у твоей мамы?

– Почему бы тебе не проверить самой?

– На ручке двери висит фиолетовое табу. Я еще не выжила из ума настолько, чтобы нарушать правила вдовствующей королевы-матери.

Альфред предпочел не комментировать шутку жены.

– А что не так с Дианой?

– Она разговаривала с зеркалом!

– Думаю, в ее возрасте ты часами проделывала то же самое, – в голосе его сквозила явная ирония.

– Я? – возмутилась Эрика. – За кого ты меня принимаешь?

– За самовлюбленную пантеру.

– Диана сбежала от меня!

– Антилопы всегда убегают от хищников, – он пожал плечами.

– В чем дело, Альфред? Тебе память отшибло? – Эрика двинулась в наступление грудью вперед, сопровождая каждый вопрос маленьким шажком: – Ты забыл, что она вытворяла в пятилетнем возрасте? Забыл, почему каждый месяц возишь дочь к психотерапевту? Забыл, как она чуть не погибла, когда сбежала из дома с моим рубиновым кулоном? Может, ты забыл, что все закончилось чертовым зеркалом?!

Эрика остановилась, едва не касаясь мужа грудью и все еще сверкая молниями. Альфред мягко обнял ладонями ее плечи и продекламировал Шекспира:

– Все к лицу красавице царице; и смех, и гнев, и слезы, и проклятья. Она в запальчивости – совершенство.

– Альфред! – вновь включила сирену Эрика.

– Дорогая, – мягко сказал он, чувствуя ладонями тепло супруги через влажное полотенце. – Маргарет давно исчезла. Диана твоя послушная дочь, но ты по-прежнему видишь в ней чудовище. Так нельзя.

– Она разговаривала со своим отражением! Это плохой сигнал, Альфред!

– Я тоже иногда разговаривал с зеркалом, но больше всего перед тем, как сделать тебе предложение.

– Ты репетировал? – Эрика наигранно разочаровалась: – Так и знала, что наши помолвка и свадьба были для тебя театральным представлением.

– Я играю весьма посредственно, а вот ты могла бы стать голливудской звездой.

– Путь киноактрисы к успеху пролегает через спальню продюсера, так говорил мой покойный папа. Меня вполне устраивает мой event-бизнес. Хотя бы потому, что в нем нет тропинок, спрятанных под одеялом. И потом, мне нравится быть собой, а не какой-нибудь другой женщиной, – уже расслабленно пояснила миссис Гарднер, пристально заглядывая мужу в глаза, и вдруг напала исподтишка: – С кем ты разговаривал по телефону?

– Это был обычный звонок из банка, – Альфред прищурился и внимательно взглянул на супругу, будто что-то заподозрил. – Дорогая, ты ревнуешь без причины? Неужели сногсшибательная Пауэрс утратила уверенность в себе? – зная, что без досмотра не обойдется, он все же достал гаджет и протянул супруге. – Позвони, если хочешь.

Она невозмутимо и со знанием дела вызвала меню звонков в телефоне мужа и набрала последний входящий номер.

– Банк Америки? – удивление миссис Гарднер было искренним, как душа младенца. – Ох, простите, я хотела заказать пиццу и перепутала номер… Как вы сказали, вас зовут? Ах, Ванесса… очень приятно, я Эрика Гарднер, а где находится ваш офис? А-ха, спасибо, я поняла. Где я нашла номер? В телефоне мужа. Заодно решила проверить, куда он звонит, это бывает полезно, милочка. Открыть банковский счет? Дайте подумать… да, пожалуй, нужно. Выходит, я ошиблась очень удачно…. Да, переключите, – она дождалась, пока служащая сделает переадресацию звонка, и сбросила вызов.

Эрика с легкостью приняла свое маленькое поражение; она была рада проиграть, прикинулась сытой кошкой и промурлыкала, возвращая телефон:

– Это на всякий случай, чтобы ты знал, что блефовать со мной бесполезно, – однако проигрыш, это всегда проигрыш, и она уколола мужа в отместку: – Было бы приятно поймать тебя на мелкой шалости, чтобы ты почувствовал себя виноватым и принес мне кофе в постель. За всю жизнь ты не сделал этого ни разу.

– Именно поэтому мы все еще вместе, дорогая.

– Неужели ты так тщательно продумываешь все свои поступки?

– Другого способа жить с пантерой просто не существует.

– Тогда найди себе глупую белочку, которая будет впадать в транс от твоего голоса и приносить пиво по свистку, – повысила тон Эрика.

– Дрессировать безобидных существ это не мое, дорогая, – парировал Альфред.

– О-о, так ты мнишь себя бесстрашным укротителем?

– Всего лишь не позволяю моей домашней пантере превратиться в дикую кошку.

– Ах, вот как? По-твоему, я безнадежна?

– По-моему, ты очаровательна, – Альфред обнял жену за талию и привлек к себе. – Настолько очаровательна, что мне пригрозили смертью, если я тебе изменю.

– Кто пригрозил? – Эрика изумленно замерла в объятиях мужа и доверчиво расширила глаза.

– Боги, дорогая, – улыбнулся Альфред.

– К черту богов! Мне пора, у меня четыре свадьбы и одни похороны,2 – Эрика выскользнула из объятий мужа, подбежала к лестнице и поднялась по ступенькам, уже не слишком торопясь, лениво стягивая с плеч полотенце.

Альфред проводил супругу откровенным взглядом в спину и пониже, зная, что в конце своего эротичного восхождения она непременно обернется, чтобы убедиться: остался ли доволен зритель и не ушел ли он из зала, не дождавшись окончания маленького представления.

На этот раз его ожидал небольшой сюрприз: на верхней ступени лестницы Эрика обернулась и встала в выразительный контрапост. Эта ее постановочная поза, одна из многих, при которых вес тела переносится на одну стопу, а равновесие достигается встречным наклоном линий бедер, плеч и изящной фигурой ножек, на этот раз была настолько шикарной, что Альфред захлопал в ладоши. Эрика, вполне удовлетворенная произведенным фурором, помахала ручкой, сделала эффектный разворот и удалилась той покачивающейся походкой, какой еще Мэрилин Монро доказала, что центр тяжести в женском теле расположен несколько иначе, чем в мужском.

Аплодисменты не утихали, пока она не скрылась из виду.

Альфред, все еще улыбаясь, посмотрел на часы и отправился вслед за супругой, но, поднявшись на второй этаж, повернул в противоположное крыло дома. Памятуя о плановом визите к психотерапевту, он решил выяснить, насколько пагубно отразился на настроении дочери утренний инцидент и готова ли она отправиться с ним в город. До выезда оставалось менее получаса…

Глава 2. Миф о дракайне

Определить возраст Мариэн Гарднер, женщины элегантной в душе и опрятной в образе мыслей, было также сложно, как цвет прозрачной морской воды, играющей лунными бликами. Многие из знакомых Мариэн и даже ее близкие полагали, будто она обладает секретом вечной молодости, но лишь один человек во всем мире знал, что, глядя на Мариэн, видит не результат ухода за внешностью, а духовную красоту фемины, обращенную вовне. Этим человеком был ее покойный муж Винсент Гарднер.

Мариэн уединялась в его кабинете, когда хотела общения с книгой или собой. В таких случаях она оставляла на дверной ручке снаружи фиолетовый шелковый платок, выполняющий роль таблички с просьбой «Не беспокоить». Домашние при виде этого сигнала невольно оценивали важность причины, по которой хотели говорить с Мариэн, и, если дело оказывалось не срочным, предпочитали ее не тревожить.

Рабочий кабинет знаменитого Винсента Гарднера, просторный, но по-британски тяжелый и основательный, с большим кожаным диваном, массивным письменным столом и высокими книжными полками до потолка, был наполнен сосредоточенной тишиной. Мариэн взяла в руки свежий номер газеты Лос-Анджелес Таймс. Одна из статей показалась ей интересной.

Люцифер ожидает пришествия мессии

Возле нового небоскреба «Люцифер», построенного на месте разрушенных в 2001 году «Апокалиптических близнецов», состоялась церемония открытия скульптурной сцены «Пришествие». Сюжет взят из древне-месопотамского мифа о богине Инанне – царице небес, сошедшей в нижний мир, из которого нет возврата. По пути на дно преисподней ее лишили семи атрибутов божественного могущества, затем она погибла, но позже воскресла. Собрав по пути из загробного мира утраченные регалии, Инанна вернулась наверх в сопровождении демонов и выбрала того, кто должен был сойти в царство мертвых вместо нее. Автор скульптуры Тони Фримас запечатлел момент, когда Инанна указывает демонам на своего праздного мужа, царя-пастуха Думузи, жившего в свое удовольствие, пока она томилась во мраке.

На открытии скульптурной композиции «Пришествие» выступила Верховная жрица церкви Сатаны – отца светлейшего Люцифера, чьим именем назван новый небоскреб. Как и полагается особам высшего церковного сана, она скрывала лицо под темной вуалью, дабы не обжечь своим взглядом тех, кто не посвящен в таинства дьяволического древа. Вот что она сказала:

– Церковь Сатаны ожидает появления избранной Мессии. С ее приходом старые патриархальные порядки окончательно уйдут в небытие, и все женщины мира станут свободнее. Но не только они. Мужчины искалечены порядками отцов не меньше женщин. Патриархат столетиями разделял сыновей на любимых и нелюбимых, на героев и неудачников, подавлял в мальчиках эмоциональность, якобы свойственную только женщинам – созданиям хрупким и беспомощным. В результате многие мужчины, усвоившие эту систему ценностей, хотят быть собой, но не могут, поэтому носят маски и тайком страдают от вины без вины. Их мучает стыд оттого, что они не оправдали надежд своих отцов. Но что это за правила, по которым жизнь детей не принадлежит им самим? Я вам скажу. Это правила эгоистов, они готовы кроить сыновей по своим лекалам, лишь бы потешить отцовское тщеславие. Пришло время положить этому конец. Скоро патриархальный диктат отправится в преисподнюю!

– Они явно готовят еще одно извращенное шоу… – помыслила вслух Мэриан и вдруг услышала знакомый звук: в тишине кабинета робко скреблись ноготки, будто белочка принялась грызть орешек.

«Внучка, – подумала миссис Гарднер старшая. – Только Диана способна извлекать из двери такой деликатный звук, и только ей позволительно нарушать мои правила».

Мариэн поднялась с кресла, сделала несколько шагов и открыла дверь.

В кабинет вошла светловолосая девушка в платье нежно-лилового оттенка. Могло показаться, что она внимательно изучает паркетный пол, но взгляд ее был тревожным и отвлеченным – так смотрят на предметы или сквозь них, когда мысли в голове вращаются, как снежинки в стеклянном новогоднем шаре; они кружат просто оттого, что их встряхнули.

Фигурка Дианы, стройная и статная, уже сформировалась, но в чертах ее не было той красоты, которая мгновенно обращает на себя мужское внимание. Между тем в лице этой девушки не было чего-то неправильного или неприятного глазу; все существо ее было наполнено той плавной и осмотрительной женственностью, которая непременно пощупает каждую дощечку моста перед тем, как ступить на нее ножкой. Этого очарования, окруженного лепестками юности, Диана в себе не замечала.

– Говори по-русски, милая, – попросила Мариэн, – но сначала успокойся.

– Прячусь от мамы, – коротко сообщила она.

Мариэн оставила фиолетовый платок на ручке, закрыла дверь и спокойно посмотрела на Диану, ожидая объяснений. Внучка пролепетала извиняющимся тоном:

– Я видела платок на двери… – она принялась рассматривать свои босоножки, но вдруг подняла голову и защебетала.

Голосок ее, звонкий и немного детский, создавал впечатление, что говорит героиня из мультфильма – любопытная белочка или маленькая шустрая птичка:

– Я видела в зеркале черное пятно! На моем лице, вот тут, – Диана обвела пальцем левый глаз и щеку. – Оно ужасное, огромное! Звериное, черно-коричневое, с волосами!

– А причем тут твоя мама? – невозмутимо поинтересовалась Мариэн.

– Она думает, что я разговаривала сама с собой.

– А ты разговаривала?

Диана молча помотала головой. Мариэн спросила:

– Уверена, что отражение было твоим?

– Конечно! – удивленно подтвердила Диана и тут же усомнилась: – Или нет… Кажется, в зеркале у меня были темные волосы.

Мариэн внимательно посмотрела на внучку, полагая, что за сомнениями последует неожиданное открытие, и не ошиблась. Диана вдруг воскликнула:

– В зеркале была другая девушка! Ее губы не шевелились, когда я говорила!

– Значит, ты все-таки разговаривала с отражением?

– Нет, – Диана хлопнула ресницами. – Ну да, я стояла перед зеркалом и повторяла, что люблю себя…

– Зачем?

– Ты же сама сказала, что женщину, которая не любит себя, не будет любить и мужчина. Ведь говорила?

– Говорила, – с улыбкой согласилась Мариэн, – но зачем ты сбежала от мамы?

– Не знаю… она думает, что я ненормальная, – взгляд внучки описал дугу по книжным полкам и остановился на двери. – Закроем на ключ? Мама уже наверняка поняла, что я здесь, и придумала кучу вопросов.

– Она всего лишь напугана диагнозом, который…

– Сколько можно бояться? Я в порядке! – перебивая бабушку, прощебетала Диана. – Может, со мной и происходило что-то странное в детстве, но я ничего такого не помню; мама просто выдумала это, чтобы меня запугать.

Мариэн слегка покачала головой, выражая свое несогласие:

– Не нужно себя обманывать, милая. Вторая девушка, бесспорно, существует.

– Две меня? – удивилась Диана. – Почти смешно, если бы не было так страшно.

– Женщина вынуждена быть двойственной из-за двуличия мужского огня.

– Я помню, ты говорила, – беспечно сказала Диана и припомнила: – Огонь испепеляет все, что ему подается, но завороженно тлеет возле недоступного.

– Дикий огонь, милая, – поправила Мариэн. – Огонь в домашнем очаге ведет себя несколько иначе, но постой-ка… – она взглянула на внучку и спросила: – Твои видения… это ведь уже не в первый раз? Они начались после того, как Стив пригласил тебя в кафе?

Диана задумалась и ответила неуверенно:

– Наверно, да, – она опустила ресницы. – Стив интересный парень, мне с ним легко, а с Кевином было скучно, он все время молчал или говорил, как будто выжимал воду из сухой тряпки.

– Тебе виднее, милая.

– Можно я приглашу Стива к нам в гости? Покажем ему кабинет деда и…

– Разумеется, если ты этого хочешь, – Мариэн как будто не интересовали сердечные дела внучки, – а что еще ты видела в зеркале?

Взгляд Дианы очертил полукруг по потолку и уперся в пол.

– Иногда мне казалось, что отражение смотрит на меня как-то особенно и даже двигается само по себе, – она грустно вздохнула и посмотрела на бабушку. – Я ненормальная?

– Да, ты особенная, – ответила Мариэн тоном почти безучастным, каким говорят о погоде, – но твоя мама и психотерапевт не понимают, с чем имеют дело. Кстати, напомни ее имя…

– Психотерапевта? Лаура Вайс. Папа скоро отвезет меня к ней и потом еще на экскурсию… – Диана вдруг замялась и наконец спросила то, ради чего пришла: – Мариэн, можно я пока побуду с тобой? Минут пятнадцать, пожалуйста.

– То есть полчаса?

Диана опустила голову и принялась рассматривать свои босоножки. Мариэн удивленно приподняла брови:

– Больше? Час?

– Где-то так, – Диана смущенно посмотрела на свои розовые наручные часики.

– А твой папа знает, что ты здесь?

– Да, я ему сказала.

– Час, это уже кое-что, потратим время с пользой, – удовлетворенно произнесла Мариэн, направляясь к столу, – и перестань паниковать, милая. Без моего разрешения сюда никто не войдет.

Диана расслабилась, ощупала любопытным взглядом поверхность рабочего стола и прощебетала, скидывая босоножки:

– А что ты читала, пока меня не было? – она взглянула на ксерокопию газетной статьи, лежащей на столе, и прочитала первые строки: – В одном из лондонских салонов случилось происшествие, по нашему мнению, ужасное и в некотором смысле загадочное… Ого, тут про что?

– Это статья о спиритическом сеансе, его провели больше ста лет назад в Лондоне. Довольно печальная история. Она поможет тебе понять кое-что, но не раньше, чем это будет необходимо.

– Духи мертвых? Это интересно, – Диана замерла на пару секунд, глядя на воздух перед собой, тут же забыла о сказанном и оживленно вспомнила: – В прошлый раз ты говорила о Дельфийском Оракуле при храме Аполлона. Мне очень понравилось.

– Об этом я и хотела поговорить, – кивнула Мариэн, удивляясь быстроте перемен на лице внучки. – Что ты помнишь из нашей прошлой беседы?

– Я помню все! – Диана скакнула мячиком на кожаный диван, обустроилась так, чтобы не помять платье, и бойко защебетала: – В древнем мире бог был женщиной. Оракул принадлежал Гее, богине Земли, и был оплотом духовной власти матриархального божества. После победы Аполлона над змеем Пифоном место таинств и предсказаний перешло во владение пантеона олимпийских богов и стало центром греческой колониальной политики. Молодой патриархат укрепился и ослабил архаичную Богиню-Мать…

– Достаточно, милая, у тебя замечательная память, – похвалила Мариэн. – Миф о Дельфийском Оракуле повествует об одном из переломных моментов в борьбе женской Любви и мужского Разума. Ты знаешь только мужскую версию мифа. Женская описана вот тут, – Мариэн взяла в руки старый томик с мемуарами. – Это воспоминания женщины, наделенной талантами и прекрасно образованной. Ее звали Мария Кавелье, она жила около ста лет назад, была заботливой матерью и мудрой наставницей; ее хорошо знали в кругах суфражисток, но сама она не участвовала в акциях движения.

– Она была феминисткой?

– Мне бы не хотелось называть Марию Кавелье этим отчасти испорченным словом. Суфражистки боролись за реальные женские права, а многие современные феминистки занимаются мужененавистнической истерией. Я бы назвала Марию феминой с большой буквы, то есть женщиной, полной достоинств и самодостаточной. Такая женщина никогда не выставляет себя жертвой; она просто и естественно осознает себя равной мужчине, при этом никогда не ставит себя выше его. Все ее слова и деяния вызывают уважение.

– Не думаю, что мне надо быть равной мужчине, – беззаботно сказала Диана, рассматривая фарфоровую фигурку балерины на книжной полке.

– Ты права, милая, говорить о полном равенстве мужчины и женщины неуместно и даже абсурдно, потому что они уникальны. Я же имела в виду равенство социальное, которое исключает бесправие, ведь там, где есть бесправие, всегда расцветает произвол. И еще, пожалуйста, никогда не начинай говорить со слов «не думаю», это заранее обесценивает все, что ты скажешь после.

Мариэн открыла книгу на нужной закладке и уже хотела приступить к чтению, но Диана, увлеченная фигуркой балерины, вдруг спросила:

– Красивая статуэтка… Откуда она у тебя?

– Подарок из России. Танцовщица напоминает мне девушку, которая нашла собственную ось вращения, – Мариэн посмотрела на внучку. – Ты обратила внимание, как балерина исполняет фуэте? Ее голова то опережает движение тела, то отстает от него, поэтому не кружится. Балерина сохраняет равновесие, потому что опирается на свой взгляд, направленный в одну точку на уровне глаз. В этой комнате есть одна девушка, она умная и талантливая, но не всегда может сосредоточиться на чем-нибудь одном. Особенно когда ее голова вращается вместе с телом.

– Это про меня, – с виноватым видом сказала Диана, – папа говорит, что я слишком любопытная.

– Уважающая себя женщина просто обязана быть любопытной, иначе она рискует оказаться в неведении относительно того, что вокруг нее происходит, – наставительно возразила Мариэн. – Кстати, твой папа любопытен не менее, чем ты, только называет это любознательностью, но довольно об этом. Мемуары Марии Кавелье написаны на французском языке. Я буду читать и переводить на русский, – Мариэн откинулась на спинку кресла и приступила к чтению.

Из мемуаров Марии Кавелье.

Мон-Шант, Франция, 1912

Историю о дракайне Дельфинии, более похожую на забытый древнегреческий миф, чем на откровение, я записала в 1889 году, спустя три месяца после рождения моей дочери Алисии. В ту ночь я встала с постели, зажгла свечу и как была – в белой ночной рубашке, с растрепанными от беспокойного сна волосами, босая, прошла в кабинет. Наверно, я была похожа на привидение.

Сев за секретер, я окунула перо в чернильницу и стала записывать все, что говорил женский голос в моих ушах. Этот голос звучал монотонно, но певуче, с реверберациями и многократными отражениями, будто я находилась под куполом просторного храма.

Дочь Геи дракайна Дельфиния охраняла Оракул от посягательства олимпийских богов. Любимый сын Зевса Аполлон сразился с Дельфинией, убил ее, присвоил Оракул и основал на горе Парнас храм в свою честь. По велению Зевса имя Дельфинии было предано забвению. Аполлон, а за ним и жрецы храма стали называть побежденную дракайну питоном, или по-гречески – Пифоном, за ее способность удушать в объятиях змеиных колец.

Прежде пророчества, идущие из темных глубин Геи-Земли, произносила божественная нимфа, но она отказалась служить Аполлону. Мужчины-жрецы взялись прорицать сами, но не смогли и вскоре поняли, что слышать шепот Геи-матери способны только женщины. Так появились Пифии – предсказательницы и жрицы Оракула, названные в честь Пифона – прозвища Дельфинии, но не в честь ее самой.

В храме Аполлона вновь стали пророчествовать женщины, но теперь все их предсказания толковали мужчины-жрецы. Подобно тому, как Аполлон заменил имя дракайны прозвищем, жрецы упрощали глубинные пророчества Геи, а порой искажали или утаивали их истинный смысл.

Сказав это, голос замолчал. Я стала перечитывать написанное под тихое шипение свечи; руки мои дрожали, а лоб покрылся испариной и похолодел. Едва я подняла взгляд от исписанного листа бумаги, как пламя свечи замерцало рваными всплесками, затем успокоилось, стало высоким и острым, будто огненный меч. Помню, что страха я не испытывала, хотя ощущала себя каплей росы, падающей на острое лезвие. В тот момент моя душа разделилась надвое, но сохранилась округлой и целой, потому что повисла в воздухе за миг до касания режущей кромки.

Голос заговорил вновь. Я вынула перо из чернильницы, взяла второй лист бумаги и записала:

Зная, что Гея возродит свою дочь Дельфинию, Зевс повелел мойрам ослабить дракайну еще до рождения.

Мариэн подняла взгляд от книги и спросила:

– Ты ведь знаешь, кто такие мойры?

– Три богини судьбы, – кивнула Диана. – Первая пряла нить жизни, вторая определяла судьбу, третья обрезала нить.

– Все правильно, – удовлетворенно произнесла Мариэн. – Продолжим.

Мойры исполнили веление Зевса, но сделали это по-своему.

Младшая мойра Клото-прядущая не сплела две нити в одну, когда пряла новую жизнь Дельфинии, но отмеряла нитям достаточно длины. Так вместо могущественной дракайны в мире появились женщины-птицы и женщины-змеи.

Средняя мойра Лахесис, определяющая участь существ еще до их рождения, начертала змеям жить в гнезде на высоком древе, а птицам – в норе, вырытой под его корнями.

Старшая из мойр, Атропос-неотвратимая, лишь надрезала нити птичьих и змеиных судеб, а не обрывала их совсем, поэтому они сохранили память о будущем и прошлом.

Мариэн перестала читать и спросила у внучки:

– Что ты об этом думаешь?

– О том, кто я, птица или змея. Наверно, птица, я ведь не хватаю звезд с небес, живу скромно в своей норке.

Мариэн вновь покачала головой.

– Это мифологическая аллегория, в ней сказано о том, как молодой патриархат еще в древности разделил гармоничную и целостную женскую личность на «правильные» и «неправильные», с его точки зрения, фрагменты и так воплотил принцип «разделяй и властвуй». Это началось гораздо раньше расчленения женщины на Лилит и Еву, поэтому сегодня для многих недоступно понимание их единства. Ты особенна тем, что в тебе есть и та, и другая.

– Кто она, эта другая? – с опаской спросила Диана.

– Слушай, и ты все поймешь, – заверила Мариэн, – только не забывай, что мифы, это особый иносказательный язык, помогающий понять сложное через простое.

Когда имя Дельфинии совсем забыли, богиня-Мать родила нерожденного сына Метиды. Ему было предсказано сместить с трона своего отца и править людьми и богами с любовью в сердце.

– О Метиде3 я тебе уже рассказывала.

– Да, я помню, – кивнула Диана, – это первая жена Зевса. Он проглотил ее, когда она была беременна, поэтому Афина родилась из его головы.

– Громовержец решил, что Метида беременна сыном, и проглотил ее из страха потерять свою власть на Олимпе, но предсказанное все же сбылось, – Мариэн нашла место в тексте, на котором остановилась.

И сказал сын рыбакам: «Идите за Мною, и я сделаю вас ловцами человеков», – и сделал их рыбаками в духовном смысле. Но его убили, а учение его разбили, как вазу, на черепки, и те осколки – еще на меньшие. И каждый владелец части думал, что хранит целое. Рыбаки сказались апостолами, и вместо обыкновенной рыбы начали уловлять людей в сеть.4

Человеки стали рабами божьими; инакомыслие назвали ересью; Богиню-Мать лишили божественного статуса и превратили в смертную – Богоматерь. Все зачатия, кроме божественного, нарекли порочными, деторождение – наказанием в боли и муках; смирение женщины приравняли к святости, ее независимость от мужчины прокляли.

Непокорная женщина-птица не приняла культ нового мужского бога. Взмахнув крыльями, она улетела прочь, научилась жить в темных пещерах, скрываться в густой траве и сохранила свободу, за что была проклята и наречена демоном. Женщина-змея смирилась, приняла подчиненное положение и так, пресмыкаясь, выжила и сумела сохранить способность любить.

Все перепуталось. Змей назвали птицами, птиц – змеями; ложь перестали отличать от правды, красоту от уродства, святость от проклятия. Лишь Оракул Геи владеет истиной, но давно скрылся в подземных глубинах. Найти его суждено дракайне Дельфинии. Чтобы она возродилась, птичьи и змеиные нити будут свиты в единую пряжу. Для этого в людской мир явились Святая и Проклятая; им даны множество жизней и память змеиных и птичьих поколений.

Путь Святой и Проклятой был и будет сложен; они станут превращаться, исчезать и появляться, существовать в двух местах одновременно, проделывать тоннели в препятствиях, получать разные результаты от одних и тех же действий и так влиять на мир, ибо мужской мир способна изменить только женщина.

Едва я записала миф о Дельфинии и успела осознать, что Святая и Проклятая уже родились в нашем людском мире, голос повелел:

Соберись и отправляйся в путь. Узнаешь Проклятую по черному пятну на лице. Слушай сердцем, слушай, что говорят, слушай, как говорят. Следуй, не спрашивая, знай, не думая, найди, не смотря глазами. Будь кормилицей, будь наставницей, будь матерью. Пусть демоница узнает, что она человек. Пусть сова схватит змею и унесет в темное дупло. Пусть проклятая станет святой, а святая – проклятой.

В ту ночь я больше не спала. Время до рассвета я потратила на распоряжения по ведению хозяйства в нормандском замке Мон-Шант, что в окрестностях Алансона, а также на письма подругам. Я сообщала им о своем намерении отправиться в дальнюю поездку и обязалась периодически напоминать о себе новыми посланиями.

Наутро я разделила завтрак с моей самой близкой подругой Франсуазой де Байо, которая, по счастью, гостила в то время у меня. Тогда я и узнала о ее намерении отправиться в британское графство Девон, чтобы навестить одну талантливую девочку, в судьбе которой Франсуаза принимала особое участие. То, с какой уверенностью она говорила о своем желании оказать этой девочке и ее семье посильную помощь, произвело на меня впечатление. Вспомнив о наказе слушать сердцем, я тут же предложила моей подруге отправиться в путь вместе.

Франсуаза с радостью согласилась, но была сильно удивлена, когда узнала, что я намереваюсь отправиться в путь с моей трехмесячной дочерью Алисией. Тогда я просто показала моей подруге два листа, написанные ночью. Ответом стал ее особый взгляд и многозначительное молчание. На бессловесном языке Франсуазы это означало интерес, сомнения и отказ от скоропалительных выводов. Разумеется, потом она задала мне кучу разных вопросов, но сделала это уже по пути из Франции в Британию, а после даже изменила свои планы, чтобы помочь осуществить мои. Мы расстались спустя месяц, 11 октября, когда я наконец нашла ту, которую искала.

Мариэн закрыла книгу.

– Ту девочку звали Мелания, левая половина ее лица была обезображена черным родимым пятном. Оказалось, что она и дочь Марии – Алисия родились в один день, 6-го июня 1889 года. Это значит, что наставница нашла Проклятую в четырехмесячном возрасте. Можно сказать, что Мария Кавелье воспитывала ее почти с рождения.

– Я проклятая? – обреченно спросила Диана.

– Пятно было на лице девушки в зеркале, ты сама это сказала.

– Я святая? – она испуганно посмотрела на бабушку. – Какая из меня святая? Я ненормальная!

– Лучше говорить особенная, – Мариэн сделала акцент на последнем слове. – Быть особенной сложнее, чем быть нормальной, зато намного приятнее.

– Я бы хотела быть особенной, но так, чтобы всем нравиться, а не наоборот…

В кабинет громко постучались один раз, затем еще два раза, но тише. Диана слегка вздрогнула и испуганно посмотрела на дверь.

Молчаливое ожидание снаружи свидетельствовало об осведомленности визитера о правиле: в этот кабинет никогда не приглашают откликом «войдите». Миссис Гарднер, исполняя обязанности хранительницы домашнего музея, предпочитала открывать дверь сама, как это делал бывший хозяин кабинета. Однако на этот раз она осталась в кресле, памятуя другое правило – правило фиолетового платка:

– Милая, открой дверь, это твой папа.

– Ты уверена, что не мама? – опасливо спросила Диана.

– Абсолютно. Иди собирайся, а ему скажи, чтобы зашел.

Внучка торопливо надела босоножки, тихонько приоткрыла дверь, что-то шепнула отцу и выскользнула в коридор. Альфред убедился, что с дочерью все в порядке, вошел в кабинет и опять взглянул на часы:

– Я за Дианой и только, но, если ты хочешь говорить… у меня есть минут пятнадцать.

Глава 3. Божественная жемчужина

Мариэн указала сыну на кожаный диван.

– Не подумай, что я собираюсь ошарашить тебя разгадками невообразимых тайн, но лучше бы ты присел. Помнишь, как восемнадцать лет назад мы говорили с твоим отцом об одной картине?

– О «Жемчужине» Врубеля, – догадался Альфред, – она странно сочеталась с моим сном. Я хотел рассказать о нем, но отец не пожелал меня слушать.

– Видимо, тогда у него были веские основания, о которых я не спрашивала оттого, что доверяла ему… – Мариэн помолчала, подравнивая закладки в книге. – Альфред, я чувствую, что время запретов на исходе. Скажи мне, что именно ты узнал из сна о твоей будущей дочери?

– Почему сейчас? – живо полюбопытствовал Альфред, располагаясь на диване и закидывая ногу на ногу.

– Думаю, Маргарет скоро появится.

Он заинтересованно наклонил голову:

– И ты полагаешь, что…

– Я полагаю, что тебе нужно ответить на мой вопрос, ведь я ответила на твой.

– Да, конечно, мама, – он снова взглянул на часы и в раздумье погладил седеющую бороду.

Альфред часто размышлял о деталях памятного сна восемнадцатилетней давности, поэтому хорошо помнил все его подробности. Он рассказал матери, как, блуждая во сне по темной чаще, вышел к каменному алтарю возле раскидистого дерева. Ветви его были серебряными, а плоды золотыми…

Лес вокруг поляны с древом и алтарем сомкнулся в непреодолимые стены; по траве разлился тонкий слой молочного тумана. Минута полной и таинственной тишины.

Скрипнула дверь подземелья. По лестнице, скрытой меж корней дерева, как через потайной ход на сцену, вышла молодая женщина, окруженная говорливой свитой. Маленькие корявые существа втихомолку ссорились между собой за право услужить избранной, несли за ней полы белого церемониального одеяния, возбужденно шикали друг на друга и старались сохранить при этом почтительный вид. Другие из свиты, ростом выше, в плащах с капюшонами, чинно выступали рядом.

Безмолвная, она остановилась перед алтарем. Капюшоны встали в полукруг, вынули из-под балахонов кривые сучья, сложили на камне и подожгли. Шушукающая мелочь, как стая летучих мышей, облепила фигуру женщины, освободила ее от воздушных тканей и утащила их подальше от костра. Альфреду явилась черноволосая красавица, откровенно нагая и несравненная, как молодая богиня.

– Эрика! – воскликнул он, узнав жену, и не услышал своего голоса, зато услышал тишину.

Звуки будто провалились под землю. Благоговейное молчание свиты казалось торжественным. Постепенно стало слышно тихое потрескивание костра и даже то, как горит сам огонь. Нарастая, звуки жара сделались размеренными, ритмично закачались в воздухе и зазвучали музыкой огненной стихии.

Эрика дерзко одарила Альфреда обжигающим взглядом и задвигалась в танце то грациозно, как хищная рысь, то порывисто, как природная стихия. Завершив танец, она обняла ладонями золотой плод, висящий над костром, и сорвала его под взрыв одобрительного визга свиты.

Оглушенный этими восторгами, Альфред не сразу заметил на руках Эрики ребенка, обернутого розовой лентой. Он вдруг рывком оказался рядом с супругой, обнял ее за плечи, но она отстранилась и бросила малышку в огонь.

Альфреда сковала невидимая сила, он мог только видеть и страдать, будто ему показывали отрывок из кинофильма, на события которого невозможно повлиять. Слезная пелена мешала разглядеть жену, стоящую у костра с опущенными руками. В одной из них осталась лента.

Свита приглушенно забубнила и разошлась, как толпа после средневековой казни на площади. Супруга дерзко тряхнула волосами и вновь подошла к Альфреду. Разделив надвое почерневшую ленту, Эрика одной половиной обвязала свою талию, а другой крепко перетянула ему мешок, где зарождается мужское семя. Пылая от вожделения, жена стала тереться о плоть мужа, змееподобно обвивая собою, отчего он испытал муки насильника, приговоренного к адовой казни через ласки гетеры. От невыносимого давления фонтана, запертого внутри естества, слезы Альфреда закипели и высохли, налипнув на щеках перечными зернами.

Тень, готовая забрать мужа в свою обитель, спустилась на черных крыльях, заглянула бездной в его угасающий взгляд и вопросила вкрадчиво:

– Видел ли ты лес за черной стеной?

– Да, – отвечал он.

– Любишь ли ту, которую избрал?

– Да, – вновь отвечал он.

– Хочешь ли детей и будешь ли хорошим отцом?

– Да, – после некоторой паузы отвечал он.

– Трижды сказав «да», ты ни разу не солгал… Знай же, что слепых не судят, но со зрячего спросят сполна.

Взмахнув одним крылом, Тень сорвала черную ленту с талии Эрики и повязала округ ее груди. Альфред увидел, как из глаз супруги потекли ручейками серебряные слезы. Взмахнув другим крылом, Тень усмирила естество Альфреда и освободила его от ленты. Спрятав ее в складках своих одежд, она молвила:

– В одной дочери ты получишь двух – божественную жемчужину из воды и огня.

Послышался глухой рокот могучей стихии. От стен леса нахлынули морские воды и превратили поляну с деревом в малый остров, омываемый тихим прибоем. На фоне лесной чащи появился стройный силуэт девушки танцовщицы, выходящей из пенной волны. Двигаясь в балетных па, она коснулась золотого плода и превратила его в причудливую морскую раковину.

Тень властно взмахнула крылом на костер. Языки пламени вынесли из раскаленных углей огненный фантом девочки и, ласково облизав, вложили ее маленькое тельце в морскую диковину, которой касалась танцовщица. На груди малышки ярко полыхнуло медным свечением родимое пятнышко, а между створок раковины перед тем, как они захлопнулись, блеснула перламутром круглая драгоценность.

– Найди Божественную Жемчужину, принеси домой и помни: жизнь твоя, привязанная к небу черной лентой, висит над пропастью. Храня верность жене, сумеешь сохранить и себя.

Сказав так, Тень ступила в тлеющий огонь и исчезла вместе с костром.

О зловещем напутствии тени Альфред умолчал. Закончив рассказ, он надеялся на откровенность матери, но она не торопилась открывать свои тайны. Он взглянул на часы, понял, что выдал свое нетерпение, и заговорил вновь:

– Возможно, в девяносто первом ваш с отцом заговор был оправдан, но ты сказала, что время запретов прошло. Может, сообщишь наконец, о чем молчала все эти годы?

Мариэн оперлась локтями на поверхность стола, закрыла глаза и помассировала пальцами веки.

– Я знала, что Эрика сделала аборт незадолго до вашей свадьбы, – наконец сообщила она с прохладцей. – В то утро я сомневалась, говорить ли тебе об этом, но запрет Винсента, хотя и был адресован тебе, убедил меня в необходимости молчания.

Альфред нахмурился:

– Моя жена поступила необдуманно, но сегодня это уже секрет Полишинеля.5 Я жду от тебя большего, мама.

– Ты ведь уже догадался, почему Эрика так панически боится появления Маргарет?

Альфред пожал плечами:

– Она переживает за психическое здоровье Дианы. Это нормально для матери; окажись на ее месте любая другая…

– Подобные страхи лежат на дне души, Альфред. Они как затонувшие корабли в океане, – Мариэн печально посмотрела сына. – Нерожденные дети мстят матерям, и твоя супруга об этом знает, ведь для женщины «предчувствовать» и «знать» – это почти одно и то же.

– Я догадывался, что Маргарет – наша нерожденная дочь, – без удивления ответил Гарднер, – но она все-таки нашла способ появиться на свет и…

– Не она, Альфред, – перебивая, поправила Мариэн, – ей помогли.

– Кто помог?

– На этот вопрос у меня нет ответа, который бы тебя устроил.

– Что отцу было известно о моей… моих дочерях?

– Я уже сказала, что не спрашивала. Поверь, существуют тайны, которые могут разрушить самый прочный союз. Твой отец это хорошо понимал. Возможно, даже слишком хорошо, но Винсент был не из тех людей, которых смерть заставляет молчать.

Альфред вспомнил об утреннем звонке из банка, едва не воскликнул «Да!», но вовремя сдержался. Его мимолетное озарение сопровождала вспышка во взгляде, и мать уловила ее без особого труда, как мастер боевых искусств ловит стрелу, выпущенную из лука.

– Альфред, скорого появления Маргарет ожидаем не только мы, – Мариэн слегка наклонила голову. – Помнишь о ворах, которые забрались в наш дом и украли неизвестно что?

Гарднер хорошо помнил ночной переполох, случившийся почти год назад. Тогда всех спящих в доме ужасно напугал звук корабельной сирены. Сигнал бы настолько громким, что разбудил целый квартал. В полицию поступили звонки от соседей. Вскоре несколько машин с проблесковыми маячками подъехали к воротам поместья Гарднеров, а вой сирены все не утихал. Спустя еще десять минут устройство, воспроизводящее этот страшный звук, удалось найти и отключить, оно было спрятано в холле и сработало оттого, что какой-то злоумышленник вскрыл потайной сейф в стене за скульптурной композицией «Амур и Психея». Дверца сейфа была открытой, сам сейф – пуст, но никто из проживающих в доме не подозревал о его существовании, поэтому не мог сказать, что именно было украдено. Лейтенант полиции, прибывший на место преступления, провел дознание, заподозрил, что похищенное каким-то образом компрометирует хозяев, но никаких признаний добиться не смог.

– Отец что-то спрятал в сейфе, но не успел нам об этом сказать… – Гарднер вдруг осекся, вспомнив о звонке из банка.

Мариэн вновь заметила проблески догадок на лице сына.

– Альфред, тебе лучше не скрывать от меня того, что уже произошло или произойдет в ближайшее время.

– Мне пока нечего тебе сказать, – Гарднер снова посмотрел на часы, думая, что раз мать не торопится открывать свои тайны, то и ему пока не стоит рассказывать ей про банковскую ячейку, арендованную отцом. – Нам с Дианой пора ехать к психотерапевту, – он встал с дивана и направился к двери.

– Альфред, подумай о небольшой поездке с Эрикой… куда-нибудь подальше от Лос-Анджелеса. Хотя бы на несколько дней. Это нужно для того, чтобы поберечь ее нервы.

Гарднер обернулся уже около двери и нехотя спросил:

– Думаешь, она не справится со своим страхом перед Маргарет?

– Не знаю, но с семейным апокалипсисом лучше повременить.

Гарднер вяло отмахнулся.

– Мама, перестань сгущать краски. Маргарет вовсе не демоница, и Эрика очень скоро это поймет.

– Вряд ли ее страхи уйдут быстро, а это чревато проблемами для Дианы.

Альфред вспомнил, как всего полчаса назад мать устроила погоню за дочерью из одних только подозрений о рецидиве ее психической болезни. Легкая улыбка исчезла с его губ, ему вдруг стало ясно, что Эрика после появления Маргарет, скорее всего, захочет упрятать Диану в психиатрическую клинику.

– Я подумаю, что можно сделать, – сухо пообещал он и вышел из кабинета.

***

Фильмы, в которых снимался легендарный голливудский киноактер Винсент Гарднер, не были технологичными ужасами, где жуть передается через мясные спецэффекты. Он был мастером жеста, пронзительного взгляда, мимической фигуры, многозначащей паузы и никогда, решительно никогда не играл самого себя даже мизинцем. Винсент читал музыку человеческих страстей с листа сценария, как ноты многоголосой партитуры. Войдя в роль кинозлодея, он играл на струнах зрительских эмоций столь виртуозно, что, будь они струнами скрипки, его мастерство оценил бы сам маэстро Паганини.

Талант старшего Гарднера завораживал и мужчин, и женщин. Поклонницы его обожали. Знал ли Винсент о тайнах, толкающих отчаянные женские души во власть демонических сил, сказать сложно, но доподлинно известен случай, когда одна дама после просмотра фильма с его участием сказала подруге: «Если такой злодей захочет меня… украсть, то пусть украдет!»

Достойный сын своего отца, Альфред получил в наследство от знаменитого родителя ум, стать, мужскую красоту и аристократичность. Имея в своем арсенале открытый энергичный взгляд, чувство юмора и набор галантных манер, молодой Альфред умел произвести на девушек благоприятное впечатление и уловить «зеленую волну» там, где менее удачливые претенденты останавливались на красный сигнал светофора.

Окруженный ореолом славы отца, красавец Альфред Гарднер числился ценной добычей в списках охотниц за женихами. Многочисленные дамские ловушки, хитро замаскированные под неприступностью и равнодушием, стали для него уроками по предмету «Женские уловки». Научившись распознавать тщеславие и меркантильность, Альфред обрел чутье зверя, на которого повсюду ставят капканы, но, легкомысленно щелкая перченые орешки, заработал славу неуловимого холостяка, искушенного в постельном флирте.

Растущий цинизм свободного электрона вызвал серьезное недовольство главы семейства Гарднеров, который хоть и играл соблазнителей и злодеев, но был безупречен на поприще семейном. Устав напоминать сыну о неминуемой расплате мужским здоровьем и червях раскаяния, ожидающих своего могильного часа, Винсент махнул рукой. Отношения отца с сыном стали натянутыми, и �