Флотская Юность
От автора
Успех книги о судьбе офицера российского императорского флота, написанной в едином душевном порыве, длившемся в общей сложности 4,5 года, заставил меня поставить точку в литературно-исторических изысканиях, так как я не был ни историком, ни литератором. Я сделал то, что, видимо, было предначертано мне судьбой, и с легким сердцем поставил точку!
Но прошло немного времени, и я почувствовал, что что-то в той книге оказалось не высказано, ибо формат исторического романа о конкретных людях не позволил разгуляться эмоциям и фантазии. Наверное, и правильно, автор обязан иметь чувство такта и меры, берясь за подобные исследования.
А вот теперь, вы держите в руках книгу, где нет подлинных героев, нет фамилий и адресов и нет ссылок на архивные документы. Все события в ней вымышлены, совпадения, если они и происходят, случайны, и автор приносит свои извинения, если кто-либо узнает себя в той или иной ситуации.
Повесть написана от первого лица – это литературный прием, позволяющий упростить повествование, сделать его доступнее для читателя.
В повести все, что касается ее героев – чистый вымысел, но вместе с тем подобные события могли быть, потому что действительность порой куда изощренней, чем самая буйная фантазия автора, описывающего необычные житейские ситуации, тем более что жизнь никогда не повторяется, ее картинки, как в калейдоскопе, у всех разные.
С другой стороны, исторические события происходившие в стране и в мире, упоминаемые в повести, имели место. К сожалению, я не вел дневников – это не в моем характере, поэтому воспоминания мои о том времени спонтанны, разрозненны и не претендуют на полноту. Память, по одному ей известному принципу, формирует то или иное воспоминание, и оно, подернутое флером времени, ложится на бумагу. Но, недаром говорится, что историю нельзя уничтожить или переделать, пока живы те, кто был ее свидетелями и участниками. Ну, а время описываемых событий – с середины 1960-х по конец 1970-х годов, к которым приклеили ярлык – «период застоя» – по моему мнению, самое золотое в нашей истории.
Начиная эту работу, я как-то неожиданно для себя осознал, что никогда больше не будет ни пионерии, ни комсомола, не будет надписей «Слава КПСС!», не будет очередей за вареной колбасой по 2 рубля 20 копеек и за водкой по 2 рубля 87 копеек, не будет культа науки и дешевых книг, не будет споров между «физиками» и «лириками»… Все это никогда не повторится. Все это – уже прошлое, наше, мое прошлое…
Именно это прошлое наложило свой неповторимый отпечаток на людские судьбы и может быть интересно читателю, ибо прошедшие без малого 50 лет для нескольких поколений молодых людей уже далекая история, хотя, кажется, что все было как будто вчера. И я зашагал по улицам воспоминаний…
«Период застоя», «эпоха застоя» – назвать так лучшее время в истории нашей страны
– это вранье, это очередной миф, который распространяют о нашей стране наши «друзья-недруги». Еще Екатерина Вторая, урожденная немка, говорила: «Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский». Так что нам не привыкать.
Слово «застой» впервые появилось в докладе генерального секретаря партии, которого на Западе называли «Горби», на последнем в истории съезде: «…в жизни общества начали проступать застойные явления», ретивые журналисты мгновенно подхватили и превратили в «эпоху застоя», превратили в штамп, хотя время это давно закончилось и уже принадлежит истории.
В официальных советских источниках того времени период с середины 1960-х годов до середины 1980-х именовался «развитым социализмом». Время это было отмечено отсутствием каких-либо серьезных потрясений в политической жизни страны, социальной стабильностью и относительно высоким уровнем жизни населения.
Действительно, «застой» – это время, когда ничего не происходит, все стоит.
Но человеку, жившему в то время, трудно принять всерьез вздор о том, что в стране ничего не происходило. Это было время интересных и разных событий… и внутри страны и за рубежом.
Именно в «годы застоя» наша страна окончательно превратилась в мировую сверхдержаву. В 1970-х годах страна производила внутри себя почти все необходимое для жизни – от ракетоносителей и самолетов до одежды и нижнего белья. В науке работал миллион специалистов, что в 1975 году составило четверть научных работников мира. У нас были получены элементы таблицы Менделеева 104, 105, 106, 107 и 108 и синтезированы сверхтяжелые элементы с атомными номерами со 112-го по 118-й. Наши ученные произвели фундаментальные открытия в ядерной физике, создали лазер, расшифровали письменность индейцев майя.
Реальные доходы людей выросли более чем в 1,5 раза, население увеличилось на 12 миллионов человек. Бесплатным жильем было обеспечено 162 миллиона человек, а квартплата не превышала 3% дохода средней семьи. Здравоохранение было всеобщим и бесплатным, как и образование. Отсутствовала безработица.
К концу 1970-х годов мы занимали 1-е место в Европе и 2-е в мире (после США) по объемам промышленности и сельского хозяйства. Это было время строительства новых городов и целых промышленных районов. Это было время торжества Большой науки. Это было время могучего Океанского атомного флота…
Время наивысшего созидания, взлета страны, ее расцвета, и вдруг «застой» – смешно!
В этой книге можно найти многое – и смешное, и грустное, но только не «застойное». Время было такое… Для себя эту повесть я считаю неоконченной.
И все же, почему неоконченная повесть? Да потому, что каждый, кто жил в то время, при желании может продолжить повесть или даже закончить ее.
Глава 1
Приморский город. 1967 год
…Актовый зал в бликах искусственных снежинок от вращающегося под потолком зеркального шара наполняли танцующие пары. Школьный вечер, посвященный новому, 1968, году, был в разгаре. Только что закончился твист, и мы, слегка запыхавшись, стояли у эстрады. Я очень любил твист – это мой танец.
В зале приглушили свет, и зазвучала медленная завораживающая мелодия Сальваторе Адамо «Tombe la neige» («Падает снег»). Ко мне подошел приятель из бывшего параллельного класса, он был невысокого роста и, по-моему, несколько комплексовал по этому поводу.
– Слушай, пойди, пригласи вон ту «герлс», а я посмотрю, какая она ростом.
Он перевел взгляд на девушку, стоявшую с подружками недалеко от эстрады.
Я видел ее впервые, хотя проучился в этой школе несколько лет. Мы выпустились летом, но пришли в родную школу на новогодний вечер, потанцевать. В те годы в городе было не так много танцплощадок – одни считались «матросскими», а на других «блистала» в основном городская шпана.
Я кивнул приятелю и пригласил девушку на медленный танец.
Тогда мы много и с удовольствием танцевали… Вообще-то я мог и любил потанцевать и поухаживать. Мне нравился сам процесс. Разговор у меня легкий, для девушек интересный – я был достаточно эрудированным и начитанным молодым человеком.
Школьный актовый зал навеял воспоминания о годах учебы, проведенных в школе.
Наша школа, построенная еще до революции, расположенная на вершине холма и обращенная к бухте большими и высокими окнами, была украшением Северной стороны города.
Казалось, будто вчера, окуная перо в чернильницы-непроливашки, мы писали в тетрадях в косую линейку первые слова… Затем на смену перьевым ручкам пришли ручки шариковые, а на смену фантастики Жюль Верна и Конан Дойля пришло увлечение новыми советскими фантастами и их произведениями: «Двести двадцать дней на звездолете», «Магелланово облако», «Туманность Андромеды»… Как много мы читали тогда! Чтение было повседневной, бытовой нормой. Не читать было примерно так же стыдно, как не чистить зубы.
Мальчишкой я всегда восхищался техническим прогрессом – символом мощи нашей страны. Сначала для меня его олицетворял реактивный самолет «МИГ-15». Стремительные очертания которого – короткая обрубленная спереди сигара фюзеляжа, колпак кабины, откинутые назад крылья и высокий скошенный хвост – я часто рисовал в своих тетрадях. Затем – первый реактивный пассажирский лайнер – красавец «ТУ-104», потом пошли ракеты, спутники и, наконец, взлет человека в космос! Первый человек в космосе наш!
Газеты писали о первом в мире советском атомном ледоколе! Первенство нашей страны в космосе, в атомной энергетике, в авиации было для меня, школьника, естественным и неоспоримым.
А какие замечательные, пронзительные фильмы выходили тогда: «Чистое небо», «Тайна двух океанов», «Человек-амфибия» – с голубыми красками неба и голубыми красками подводных съемок и песенкой про «морского дьявола». Невероятные технические достижения вливались в мою жизнь и становились привычными – атомная энергия, телевидение, электроника, кибернетика, полимеры, полупроводники…
На уроках мы писали сочинения: «Какой я представляю жизнь при коммунизме?» С уверенностью, свойственной безоглядной юности, я писал: «При коммунизме основным смыслом жизни станет наука, познание безграничной и бесконечной Вселенной…»
И вот школа уже позади…
В 1967 году на меня обрушились песни. Обрушились внезапно, как тропический ливень. Сначала Городницкого:
У Геркулесовых Столбов
Лежит моя дорога.
У Геркулесовых Столбов,
Где плавал Одиссей…
Затем Высоцкого, еще альпинистского:
Парня в горы тяни, рискни!
Не бросай одного его.
Пусть он в связке с тобой одной,
Там поймешь, кто такой…
Почему я ничего не знал об этих песнях раньше, объяснить уже трудно. Что-то слышал, конечно, о самодеятельных авторах. Но поглощенный книгами и учебой, не обращал внимания. И вдруг эти песни… Они стали для меня откровением, открытием… Открытием бардовской песни, оказывается, существующей тут, рядом со мной, но какой-то как бы незаконной, вернее живущей по своим, особенным законам.
Ни один походный костер, непременный атрибут туристского палаточного лагеря, вокруг которого проходило общение, а в 1960-х – 1970-х годах в походы ходила вся страна, – не обходился без песен под гитару самодеятельных авторов. Ходили в походы ученые – доктора и кандидаты наук, студенты, учащаяся молодежь. Песни у костра были о странствиях, о природе, о чувствах, о том, что, несмотря на «палаточный неуют», после нескольких дней, проведенных в походе, по сути в другом мире, так тяжело возвращаться в задымленный и запыленный город…
Эти песни произвели на меня удивительное впечатление, не только своим содержанием, но
и тем, что, оказывается, можно вот так, под гитару, читать – петь их. В этих песнях «просто жить», не ставя перед собой цели, считалось недостойным творческого человека и даже неприличным. «Бездуховное мещанское существование» всячески высмеивалось. Нормой жизни считалось не просто работать, а обязательно гореть, вкладывать в любимое дело всего себя, не думая о материальных благах.
Бросить большой город и ехать работать на целину, в малообжитые районы Сибири, – представлялось овеянным флером романтики. А покорение Севера, героизм первопроходцев стали главными темами песен.
Бардовская песня обожгла меня, опалила сердце. Песни Визбора, Клячкина, Кукина, позже Татьяны и Сергея Никитиных – интеллигентные, романтичные – вошли в мою душу.
Звон гитарных струн ударил по струнам моей души, вошел в резонанс и перевернул всю душу… То, что мне тогда казалось лишь данью романтики, с годами обернулось твердой жизненной позицией.
Сейчас я понимаю, бардовская песня – это русский феномен, которому суждена долгая жизнь.
Мне всегда нравился наш южный приморский город, красивый в любое время года и при любой погоде. Особенно хорош Приморский бульвар с изящным каменным мостиком с барельефами драконов по бокам арки, с красивыми белокаменными зданиями, обращенными фасадами к морю, – Биологического института, Дворца пионеров, Драматического театра.
Наш городской Драматический театр очень красив. Интерьеры здания – чудо «сталинского ампира», много великолепной лепнины, росписей, позолоты.
Прекрасна белая колоннада пристани, построенной еще при императрице Екатерине II, позже названной «Графской» и ставшей символом города. Красив, в своих развалинах, возвышающийся над городом Владимирский собор – усыпальница четырех адмиралов.
Иногда, по настроению, я любил побродить среди величественных руин древнего Херсонеса, с остатками крепостных стен, колоннами базилик и ступенями амфитеатра, вызывавшими восхищение греческими колонистами, выходцами из Гераклеи Понтийской, создавшими удивительный город на берегах Понта Эвксинского.
Седая древность притягивала и завораживала бездной времени, пролегшей между мной и
жителями Херсонеса, ступавшими две с половиной тысячи лет назад по этим мостовым, по этим, сейчас уже истертым временем, каменным плитам…
Здесь крестился князь Владимир, отсюда пошло православие на Руси.
Мне нравился низкий голос огромного херсонесского колокола, когда брошенный камушек ударял о его край. У этого колокола своя история. После Крымской войны французы вывезли колокол в качестве трофея, и он несколько десятков лет висел в соборе Парижской Богоматери в Париже, а когда в 1913 году отношения улучшились, его вернули обратно. Колокол много лет выполнял роль звукового маяка. Во время тумана монахи звонили в него, предупреждая корабли об опасности.
Наш город – город особенный, морской форпост на юге страны. Его история – история
побед русского оружия, русского духа, о чем зримо свидетельствуют многочисленные
памятники города: от скромного – подвигу экипажа брига «Меркурий», вышедшего победителем в неравном бою с двумя турецкими линейными кораблями, с дерзкой надписью «Потомству в пример» и стройной колонны с орлом на вершине, венчающей рукотворную скалу в бухте – «Затопленным кораблям» в Первую оборону, до величественного монумента матросам и солдатам Второй обороны.
Наш город – город-форпост, преданный и переданный по пьяни руководством СССР в конце ХХ века одной бывшей республике, в одночасье ставшей «самостийной и незалежной» страной, правда никогда до этого не знавшей государственности, невзирая ни на что, через много лет все равно вернулся в родную гавань.
Скажу о себе. Я никогда не сомневался, что рано или поздно это возвращение произойдет.
Но то, что все произошло так бескровно и неожиданно для всего мира, ставит это деяние в один ряд с деяниями Великой императрицы Екатерины Второй.
Мне всегда нравились улицы нашего приморского города с белоснежными красивыми зданиями, возведенными из инкерманского камня, с тенистыми балконами увитыми виноградом…
В советские времена на улицах было изобилие наглядной агитации: плакаты с лозунгами «Слава КПСС!», «Вперед к победе коммунизма!» висели в каждом городе. В каждом городе, и в нашем тоже, была улица Ленина. На одном из домов этой улицы висел огромный плакат, на котором Владимир Ильич Ленин, глядя на пешеходов, вытягивал руку в характерном жесте, и, если смотреть вдоль его руки, взгляд упирался в пивной ларек у стены
соседнего дома, а на плакате слова Ильича: «Верной дорогой идете, товарищи!»
Ничего, кроме смеха это не вызывало, но плакат висел на улице несколько лет.
В свободное время частенько бывал в кино. У меня вызвали сильные чувства трагические судьбы героев ставшего позже культовым французского фильма «Мужчина и женщина», где в главных ролях снимались Жан-Луи Трентиньян и Анук Эме. Он – мужчина, профессиональный автогонщик. Она – красивая, умная женщина. У каждого из них было свое, с привкусом печали, прошлое. Эмоции и переживания героев этого фильма как будто проникали с экрана в мою жизнь, в мою душу…
Фильм завораживал чистой красотой в каждом своем моменте – в развевающихся на ветру волосах героини, в пересекающихся взглядах, в руках, робко тянущихся навстречу друг другу… Этот фильм – повесть о любви, реалистично поставленный и смотревшийся на одном дыхании, был созвучен моим переживаниям, в те дни.
Очень нравился мне и другой французский фильм – «Искатели приключений» с Аленом
Делоном, Лино Вентуро и Джоанной Шимкус, ошеломивший тогда советских зрителей.
Иногда мы слушали новые пластинки в гостях у моего приятеля – души нашей компании – студента-медика, мы его так и звали Студент, когда его мамы не было дома. Студент слыл большим знатоком английских и американских рок-групп, коллекционировал пласты, и у него была отличная стереоаппаратура. Он водился с «фарцой» и через них доставал новейшие «не запиленные» пластинки.
Их уютная однокомнатная квартира, обставленная с большим вкусом, с огромным ковром на полу, являлась для нас тогда теплым и интеллигентным прибежищем, где можно было спокойно покурить (ребятам – на балконе, девчонкам – в комнате), выпить вина, потанцевать, сняв обувь, босиком. Танцы босиком, в полумраке настенного бра, это совсем другие танцы, чем на танцплощадке.
Студент брал пласт, так называли тогда граммофонные (виниловые) пластинки с записями зарубежных групп и исполнителей, как правило, средним пальцем одной руки и одним пальцем (средним же) другой и аккуратно ставил на стереопроигрыватель. Алмазная игла автоматически на микролифте медленно опускалась на пластинку, раздавалось легкое шуршание, если пласт был «не запиленный», и из разнесенных колонок звучала музыка со стереоэффектом от которого мы, расположившись на полу, на ковре, «кайфовали» больше всего.
Это слово – «кайф» («кейф») – было в те годы очень популярно. Тогда в десятках вариантов говорили: «кайфовать», «получать кайф», «в кайфе», «под кайфом», «кайфовый»… Слово это было похоже на английское, хотя появилось в русском языке еще в начале XIX века, из рассказов путешественников по Востоку и Египту: «Путешественники знают, сколь многосложное значение имеет выражение кейф на Востоке. Отогнав все заботы и помышления, развалившись небрежно, пить кофе и курить табак называется делать кейф. В переводе это можно было бы назвать наслаждаться успокоением».
Действительно, мы наслаждались и табаком, и вином, и музыкой и общением.
Музыкальные новинки бешено модных «Битлов», «Роллингов» и других групп придавали
нашим посиделкам «богемный» оттенок.
Обычно на журнальном столике располагалась открытая пачка «БТ» – для ребят, а для
девчонок – «Марлборо» или «Мальборо» – кому как нравится. Сигареты «БТ» были лучшими,
среди поставлявшихся тогда в Союз болгарских сигарет, таких, как « Шипка», «Опал», «Интер».
Пили в основном красное крепленое вино, иногда белое… Предпочтение отдавалось портвейну «Южнобережному», портвейну «777» – в народе «три семерки»,
«Агдаму» или, в крайнем случае, шел «Вермут» – «вермуть», с ударением на втором слоге
«муть», как мы шутили. Под сигареты и вино, кружившие головы, велись интересные,
временами задушевные разговоры…
Заканчивался 1967 год. Год моего окончания средней школы. Год, когда страна
грандиозным парадом отметила 50-летие Октябрьской революции, официально перешла на
пятидневную рабочую неделю с двумя выходными, когда началось телевещание с Останкинской башни – самого высокого на тот момент сооружения в мире, когда из телецентра на Шаболовке стало вещать цветное телевидение и был налажен серийный выпуск цветных телевизоров, а на экраны вышла веселая кинокомедия «Кавказская пленница», до сих пор пользующаяся у зрителей фантастической популярностью…
К слову сказать, именно в этом 1967 году на Западе в закусочных «Макдоналдс» впервые появился бутерброд «Биг-Мак». Он стал настолько популярен, что по нему со временем стал
определяться паритет покупательной способности в мире – индекс «Биг-Мака».
Быстро пролетела недолгая южная зима 1968 года, и наступила весна. Я начал готовиться к поступлению в Военно-Морское инженерное училище. С детства я знал свое призвание. Отец мой был морским офицером. Жизнь моя проходила в приморских городах, где базировались корабли, на которых служил отец, а когда чтение стало любимым занятием, книги о море и кораблях стали моим любимым чтением.
Родился я в городе, который раньше назывался Императорская Гавань, на берегу Татарского пролива, отделенного островом Сахалин от просторов Тихого океана. Родители вспоминали, что после выписки из родильного дома маму и меня – новорожденного – доставили домой на полуостров Меншиков командирским катером. В каюте было душно, и мама, держа меня на руках, вышла на палубу подышать. Погода была ветреная, катер качало, и брызги, срывавшиеся с гребешков волн, попадали на меня. Так, во время своего первого в жизни путешествия я, как шутили мои родители, «оморячился» – омыло меня, что называется, в морской купели тихоокеанской волной.
В этом было что-то мистическое. Не каждому новорожденному суждено первые в своей жизни часы провести на командирском катере, по пути к дому – базе торпедных катеров. Не «судеб ли морских таинственная вязь» уже тогда начала плести узоры, сплетая из них мою будущую, связанную с флотом, судьбу?
Вырос я в семье флотского офицера, поэтому вопроса «кем быть?» для меня не существовало. Еще в дошкольном возрасте я уже бывал у отца на корабле и отлично помню, какое впечатление произвел на меня эскадренный миноносец.
Вообще, первое, что поразило меня – мальчишку – на корабле, это то, что все самые обыденные предметы были огромных размеров: литую телефонную трубку я еле мог поднять, она весила как гантеля. Один из гаечных ключей, которым работали матросы, был с меня ростом, а огромные звенья якорной цепи, казались цепочкой великана.
Я не боялся высоты и вместе с матросами, которые меня, конечно, подстраховывали, взбирался по скоб-трапу на верхотуру командно-дальномерного поста. Моряки усаживали меня в металлическое кресло и начинали гонять по кругу башню КДП, катая меня словно на карусели.
После команды по корабельной трансляции: «Провернуть механизмы вручную, электрическую, гидравликой!» я спешил в рубку торпедного аппарата. Внутри было два металлических кресла, одно из которых при проворачивании бывало свободным, так как матрос проверял что-то снаружи. Я усаживался рядом со старшиной, он разрешал мне надеть на ребячью голову настоящий шлемофон, в наушниках которого слышались шорохи, какие-то звуки, команды… Я брался руками за штурвал управления торпедным аппаратом, представляя, что веду бой.
С ютом эсминца у меня были связаны самые лучшие мальчишеские воспоминания о времени пребывания на корабле, потому что здесь показывали кино. Для этого разворачивали башню кормового орудия стволами на правый борт, вешали на башню большой полотняный экран. Киноустановка была узкопленочной, установленной на треноге, звук шел из ящика размером с чемодан. После каждой части фильм останавливали, перезаряжали новую бобину с пленкой и опять запускали фильм.
По праздникам в кают-компании собирались семьи офицеров с женами и детьми
возрастом от трех лет и старше. Я чувствовал себя почти школьником и не любил засиживаться за офицерским столом. К тому же надо было пользоваться ножом и вилкой, а с этим были проблемы. Я любил обедать с матросами, из общего бачка, выгребая «макароны по-флотски» из алюминиевой тарелки алюминиевой ложкой, облизывая ее до блеска.
На «Вспыльчивом» был строгий боцман, и я, мальчишкой шести лет, уже знал, что нельзя садиться на крашеный кнехт, нельзя облокачиваться на леера, нельзя плевать за борт, ронять сор на палубу. Я любил миноносец своей мальчишеской любовью, потому, что быть на боевом корабле, это возможность попасть в другой, серьезный мир моряков, которые и говорили со мной по-взрослому, и где я узнавал множество новых интересных вещей.
Так что «кем быть?» – было для меня совершенно ясно, а споры тех лет между «физиками» и «лириками», я решил в пользу «физиков», задумав поступать на факультет ядерных энергетических установок в военно-морское инженерное училище – «Систему», как говорили тогда люди, имевшие к этому отношение.
Весенние дни, с балдежными запахами сирени и зацветающей вишни, кружившими голову и будоражившими кровь, становились все теплее и теплее. Под стать весне бушевала среди молодежи и новая мода. Расцветшие буйным цветом в шестидесятые годы хиппи , «дети цветов», принесли в западные страны идеи мира и любви. Кумиры миллионов – Джимми Хендрикс, Элвис Пресли и другие их единоверцы – подхватили эту идею, и слухи о грядущем равенстве и братстве взбудоражили западный мир. Молодежные волнения охватили всю Европу. Общество пошло на компромисс, и пуританство католической морали уступило мест хиппующей молодежи, бурлящей гормонами, благими намерениями и любовью. Молодежная революция 1960-х сделала свое дело, сняла запрет на секс вне брака. Девушки до неприличия оголяли ножки, коротко стриглись «под мальчиков», а мужчины отращивали бороды и длинные волосы. Короткие юбки и брюки-клеш стали мировым поветрием в моде. Отблески этого пришли и в нашу моду. Мини-юбки, женские брючные костюмы и туфли-лодочки на шпильке, а у мужчин – белые нейлоновые рубашки и плащи болонья стали подлинным символом эпохи. Именно шестидесятые, это беспокойное десятилетие, заронили зерна нравственного раскрепощения и приоткрыли двери западной моде в нашей стране.
Я ходил в коротком шуршащем болоньевом плаще зеленого (бутылочного) цвета, расклешенных от колен брюках и остроносых туфлях. Плащи болонья, из капрона, обработанного акрилосодержащим полимерным составом, придающим ткани водоотталкивающие свойства, были тогда в большой моде. Их носили непременно с поднятым воротником и подпоясанным кушаком из той же болоньевой ткани, что делал и я. Так одевались герои Алена Делона во французских фильмах той поры. Достать болонью было сложно, плащи продавались только на барахолке.
Надо сказать, что «политическая оттепель», наступившая в стране в середине 1960-х годов, и приморское расположение нашего города привели к возникновению в нем рынка – «барахолки», где продавались привезенные моряками торгового флота из-за границы «шмотки»: нейлоновые рубашки, плащи -болонья, настоящие джинсы «Levi Strauss», «Wranler», женское нижнее белье, капроновые чулки без стрелки и безразмерные носки с «резинкой». Там же можно было приобрести фирменные пласты-«гиганты» для стереопроигрывателей и магнитофоны зарубежных фирм «Philips», «Grundig», «Sony».
Но, скажу честно, приобретать вещи на барахолке было очень дорого. Несмотря на это, новый пласт британской рок-группы из Ливерпуля «The Beatles» – «Битлов», под названием «Back in the U.S.S.R.» («Снова в СССР»), изданный в одной из скандинавских стран, наш друг Студент прокрутил нам почти сразу после появления пластинки в городе.
В конце марта произошла трагедия, потрясшая всю страну, да и весь мир. Погиб великий сын Земли, первый советский космонавт Юрий Гагарин вместе со своим инструктором, разбившись во время тренировочного полета на самолете МИГ-15 в небе над Владимирской областью. Из жизни ушел символ мировой космонавтики, отличный летчик и замечательный человек. Тысячи людей скорбели о погибших. Похоронили их в Кремлевской стене.
Как непредсказуема и скоротечна человеческая жизнь!
В те весенние дни я открыл для себя Эриха Марию Ремарка и его роман «Три товарища». На меня, на мое сознание роман произвел сильнейшее впечатление… Эта книга о дружбе, любви, о преданности, о хрупкости человеческой жизни потрясла меня. Мне кажется, «Три товарища» – самый красивый роман о любви, самый увлекательный роман о настоящей мужской дружбе, самый трагический и пронзительный роман о человеческих отношениях, который я читал.
Любовь и трагедия на страницах романа шли рядом, и рядом же с героями постоянно были рюмка с ромом, бокал с вином, стакан с джином или целая батарея бутылок, и мне казалось, что пойти на танцы, перед этим выпив пару стаканов вина, вполне естественно. Нет, это не было слепым подражанием. Это был стиль поведения – свободный, раскрепощенный, в чем-то вызывающий, что свойственно молодости, подкрепленный и, что греха таить, оправдываемый для себя примерами из классики. Да, пили мы тогда много, но в основном вино, поэтому сильно пьяными не бывали.
Теплыми весенними вечерами, расположившись на скамейке во дворе, мы нашей дружной компанией, а ее составляли четыре неразлучных еще со школьной скамьи товарища: я, Студент, и два наших друга, из которых один здорово пел и играл на соло-гитаре, а второй ему подыгрывал на ритм-гитаре, под переборы гитарных струн, пуская по кругу бутылку вина, часто не одну, вели разговоры далеко за полночь, мечтая и строя планы…
Мы втроем, понятное дело, кроме Студента, задумали поступать в «Систему», твердо решив заниматься на подготовительных курсах и серьезно готовиться к вступительным экзаменам, но наступившее лето, а вместе с ним и пляжный сезон спутали наши планы.
С утра до вечера проводили мы на городском пляже, валяясь на горячем песке, купаясь, загорая и изредка перекидываясь в карты в «буру». Конечно, тогда я не знал и не мог предположить, что воспоминания об этом южном солнце, об этом горячем песке помогут мне в будущем, на Севере, преодолевать и пронизывающий ледяной ветер, и жгучий холод.
Пляж был полон, но когда наша орава, в припрыжку, мчалась к воде, народ шарахался в стороны и мы с возгласами и смехом прыгали в воду, поднимая тучи брызг.
…Жара стояла неимоверная. В такую жару особенно приятно было выпить холодной газированной воды с апельсиновым сиропом из автомата, стоящего здесь же на пляже, для чего бросить в щель автомата трехкопеечную монету, подставить стакан и ожидать пока он наполнится шипучей, искрящейся пузырьками газировкой.
Перед этим, стакан нужно было помыть, для чего опрокинутый вверх дном поставить в углубление автомата, нажать на него, после чего стакан омывался изнутри струйкой холодной воды. Несколько граненых стаканов всегда стояли в углублении автомата и, что характерно, не пропадали. При этом никакие хвори никого не одолевали, никто из нас не заболевал и никаких эпидемий не происходило.
…После пляжа наша компания любила заглянуть в чебуречную на Малаховом кургане, возвышающемся на Корабельной стороне над городом и морем, с вершины которого открывается великолепный вид на бухту и корабли.
Спускаемся по лестнице под землю. Летом, в глубокой штольне времен Первой обороны, где разместилась чебуречная, прохладно. Вкусные, горячие, с пылу с жару караимские чебуреки сами просятся в рот. Надо аккуратно взять горячий чебурек, осторожно надкусить его, выпить мясной сок, по сути бульон, а потом есть хрустящее тесто с мясной начинкой, запивая холодным пивом «Жигулевским». Вкуснотища!
Вечерами засиживались в кафе-кондитерской «Снежинка», стены которой украшала лепнина в форме снежных сосулек и белых снежинок выделявшихся на голубом фоне стен и создающих уютную и своеобразную атмосферу. Мороженое нескольких сортов с вареньем и шоколадом, эклеры, профитроли с кремом и вино отлично поднимали настроение.
В один из веселых и беззаботных летних дней решено было пойти в поход на Южный берег, пока у нас есть время до вступительных экзаменов и пока, как пошутил кто-то: «Нас не забрили в «Систему» окончательно».
Надо сказать, что летом мы часто ходили в походы не только на Южный Берег, но и в пещерные города. Особенно любили Мангуп-Кале. Сборы были недолгими. В рюкзак бросались КЛМН – известное каждому советскому туристу сокращение, обозначавшее «кружка, ложка, миска, нож», без которых в походе никуда, продукты, на ноги – китайские кеды «Два мяча» – прочные, удобные, и в путь…
Тропа, по которой проходил подъем на горный утес Мангуп-Кале, очень крутая. Ноги впереди идущего – прямо напротив твоего носа. Путь долгий. Одежда на спине очень быстро промокала насквозь. В конце подъема на огромном валуне надпись – «С легким паром!» Сразу становилось весело и усталость куда-то улетучивалась. Привал делали у родника, вода которого – чистая и прохладная – казалась в тот момент самой вкусной.
Склоны горы Мангуп-Кале отвесные, труднодоступные, поэтому там в стародавние времена возвели крепость, развалины стен и башен которой сохранились до наших дней. На протяжении веков на вершине Мангуп-Кале укрывались тавры от скифов, скифы – от сарматов, сарматы – от готов и гуннов, а готы и русские – от татар.
Кого только не видела в своей истории земля нашего полуострова.
На плато Мангуп-Кале удивительный, особенный горный воздух – терпкий, пропахший медом и травами, густой, словно им не дышишь, а пьешь его. Лучше, чем сказал об этом поэт, пожалуй, и не скажешь:
Южный воздух
В баклагу налей.
Да, он льется,
Как льется вода,
В этих крымских
Безводных местах.
Он цветами и медом пропах,
Я такого не пил никогда…
Ночевали мы в пещерах древнего города – жутко и интересно.
…В поход на Южный берег мы собрались быстро – палатки, рюкзаки и подводное ружье взяли в «Прокате», ласты и маски были у каждого свои. Тушенку, макароны, рис, чай, сахар, хлеб и вино закупили в магазине «Продтовары». На Южный берег в турпоходы мы начали ходить давно, поэтому все было отработано. Походы длились две-три недели.
У нас было свое место – маленькая уютная бухточка, окаймленная огромными, скатившимися с прибрежных гор валунами, облюбованная несколько лет назад, в восточной части залива, имеющего древнее греческое название Ласпи. Мы сложили каменный очаг, а на одной из глыб выбили знак – ступню туриста, подтверждающий, что место это наше.
По приходе на место разгрузили рюкзаки, поставили палатки, развели костер… «Дикий» туристский отдых, подобный нашему, отлично показан в веселом и правдивом фильме «Три плюс два». Это было время в истории нашей страны, которое позже назовут «периодом застоя», а для нас это было золотым временем юности, временем, когда девушки, без охраны, могли спокойно путешествовать по Южному берегу.
На пути к Южному берегу остановились передохнуть на вершине перевала. Отсюда открылся потрясающий вид: склоны гор, поросшие реликтовыми соснами, амфитеатром спускались к морю; бескрайнее море, лазоревое у берега на мелководье и становящееся темно-синим на глубине, плавно терялось в мареве горизонта. Слева – гигантские глыбы, в доисторические времена скатившиеся с вершины горы, застыли в фантастических позах. От этой красоты захватило дух! Простояли несколько минут, любуясь чудесным видом, затем стали спускаться по едва заметной татарской дороге-тропе вниз, к морю…
Весь день наша компания купалась и загорала на камнях. Кто-то нырял за крабами и мидиями, кто-то охотился с подводным ружьем на прибрежных рыбешек.
Мне нравилось ловить крабов. Плавно скользя по поверхности моря, словно паря над безмолвным голубым миром, высматриваешь внизу зазевавшуюся добычу. Интересовали меня только крупные, с большими клешнями, крабы, которых мы называли «каменными». «Травяхи» – темные, верткие, с тонкими клешнями крабики, в расчет не принимались. Завидев на дне краба, через трубку делаешь сильный вдох воздуха, резкое движение ластами, и ты уже на дне в прохладной глубине. Осторожно заводишь правую руку под заднюю часть краба, левой рукой отвлекая его боевые клешни, сжимаешь пальцы правой руки и… – краб в сетке, привязанной к поясу. Позже пойманную таким образом добычу варили на костре и лакомились, запивая вином.
В вечерних быстро сгущающихся на юге сумерках мы ужинали тем, что приготовили нам «поварихи», и рассаживались плотнее вокруг костра, слушая и, кто как мог, подпевая нашим бардам. Песни были туристские, походные: «Все перекаты да перекаты…», «Если друг оказался вдруг…»… Эти песни, этот дым костра, это звездное небо над головой остались в душе и памяти навсегда, по крайней мере, пока мы живы….
Конечно, перед этим пили чудесное вино, разлитое, правда, не в бутылки, а в трехлитровые банки с металлическим крышками, которые открывали консервным ножом. В те годы так продавали и томатный сок, и виноградное вино. По кружкам его разливали по звуку бульканья – «по булькам», потому что в темноте было плохо видно кромку кружки. Пили под гитарный перезвон, сидя вокруг костра. Тесно очерченный световой круг высвечивался только лицами, и все они выглядели, по-моему, счастливыми…
Поутру особенно приятно было нырнуть с камня в прохладную прозрачную, зеленоватую воду, держа в зубах щетку с болгарской зубной пастой «Поморин», вынырнуть и, отфыркиваясь, чистить зубы, ощущая во рту вкус соленого «Поморина» и соленой морской воды.
…Несколько оставшихся дней похода пробежали быстро: играли в футбол «на котлеты» со старшими ребятами из расположенного недалеко пионерского лагеря, посетили, оставшись незамеченными для охраны, дачу «Тессели», где в свое время великий пролетарский писатель Максим Горький писал «Жизнь Клима Самгина», ходили в Форос за вином и хлебом.
Отдых промелькнул, как говорится, «на одном дыхании», и все завертелось: у нас начались вступительные экзамены в «Систему».
Экзамены мы сдавали через три дня, на четвертый. Иногородние ребята жили в казарме, а мы после очередного экзамена возвращались домой, с нетерпением ожидая результатов и решения приемной комиссии о допуске к следующему. Экзамены я сдавал легко, потому что хорошо усвоил школьную программу – в аттестате у меня были пятерки и несколько четверок.
Конечно, во время сдачи экзаменов отключаешься от внешнего мира – некогда смотреть телевизор, тем более читать газеты, но одна новость июля врезалась в память. По сообщениям газет, на пик Ленина десантировалась группа наших парашютистов, но погода резко изменилась, подул ураганный ветер и четверо человек погибли. Их тела завернули в парашюты и похоронили там же на пике.
Какой отчаянной смелости молодые парни!
Нам, абитуриентам, успешно сдавшим вступительные экзамены, предстояло пройти еще одно серьезное испытание. От его прохождения зависело поступление в «Систему». Предстояло испытать свой организм в барокамере. Как будет происходить процесс испытания, никто толком не знал, поэтому говорили всякое. Говорили, что если нет гайморита и других заболеваний ухо-горло-носа, то барокамеру можно выдержать.
Наконец, нас, большую группу абитуриентов, привели на станцию легководолазной подготовки, где располагалась барокамера. Барокамера – это металлический толстостенный
цилиндр, с иллюминаторами и входным люком в торце цилиндра. Внутри его вдоль по стенам установлены две длинные скамьи. В барокамеру компрессором подается воздух, создающий давление в пять атмосфер, что соответствует погружению на глубину 50 метров.
В барокамеру помещались шесть человек во главе с инструктором, у которого в руке был деревянный молоток. После начала подъема давления в барокамере,температура в ней тоже повышалась. Я держался. По достижению давления в три атмосферы одному парню стало плохо, и инструктор ударами молотка о корпус камеры просигналил об этом.
Давление сбросили, и абитуриент, которому стало плохо, покинул барокамеру.
По достижению давления в пять атмосфер мы в барокамере испытали азотное опьянение. Всем стало весело, наши голоса стали тоненькими, писклявыми, и мы без устали болтали этими кукольными голосами.
Наконец испытание было окончено. Я лично прошел его легче, чем ожидал.
…Ура! Мы поступили! Толпа озабоченной абитуры как-то быстро поредела и рассосалась. Казармы опустели. Мы поступили, но я и два моих друга оказались в разных ротах. А дело было так: нас, зачисленных, несколько сотен человек, выстроили на плацу перед казармами. Офицер объяснил, что будет называть рост, при этом имеющий такой рост, должен выйти из строя и встать на правый фланг, рядом с ним.
– Два метра десять сантиметров, – прозвучал первая цифра. Строй не шевельнулся.
– Два метра пять сантиметров. – Строй не шевельнулся.
– Два метра. – Вышел один парень.
– Один метр девяносто пять сантиметров, – продолжал называть цифры офицер. Вышло несколько человек, и пошло… Отсчитав первые 120 человек, из них сформировали 1-ю роту. В нее попали высокие ребята – мы их прозвали «столбы». В 1-й роте рост заканчивался на цифре один метр семьдесят пять сантиметров, и в нее попали два моих друга. У меня был рост 1 метр 74 сантиметра, и когда назвали цифру 1 метр 75 сантиметров, я мог бы выйти и стать замыкающим, то есть самым маленьким в роте «столбов». И я уже было собрался сделать этот шаг, вслед за своими друзьями, но что-то меня удержало. Я решил стать первым во 2-й роте.
Офицер снова выкрикнул:
– Один метр семьдесят пять сантиметров.
Я сделал шаг вперед. И так… следующие 120 человек, все почти одного роста, сформировали 2-ю роту. В 3-ю роту вошли ребята ростом 1 метр 60 сантиметров и ниже. Их сразу назвали – «клопы». Но, как всегда, не обошлось без курьеза. На построении отсутствовал один парень, он был в санчасти. Никто не знал его роста, поэтому решили, что лучше его определить в роту со средним ростом, то есть к нам. Но он оказался очень высоким, портил наш строй, и его определили в знаменосцы училища.
Так началась моя служба в «Системе».
Вначале меня многое поражало в «Системе». Само здание было большим, величественным, с длинными коридорами, с огромным читальным залом библиотеки и чертежным залом, со светлыми с высокими окнами классами. Огромное здание училища выходило своим фасадом на берег бухты с непонятным названием – «Голландия», которая в свою очередь, являлась частью огромной Северной бухты. Здание был старинным, явно дореволюционной постройки.
Нас переодели в робу темно-синего цвета с биркой – боевым номером, на котором указывался номер класса и порядковый номер по алфавитному списку класса, переобули в тяжелые яловые ботинки-«говнодавы» и выдали береты. Начался «курс молодого бойца». Строевые занятия, проводимые на плацу под палящим солнцем, а температура тем летом в нашем южном приморском городе достигала 35 градусов жары в тени, были для нас, вчерашних школьников, настоящей тяжелейшей работой.
– По разделениям! Дела-ай раз! – командовал старшина роты, и все высоко вскидывали одну ногу.
– Выше, выше! – звучала команда старшины, а тяжелый яловый ботинок тянул ногу книзу, и липкий пот заливал глаза и стекал между лопаток, оставляя белые соленые следы на синей робе.
Горячий асфальт жег ступни даже через подошвы грубых ботинок. Не все такое
выдерживали – случались и тепловые удары прямо на плацу.
Это были мои первые уроки повиновения, первые уроки воинской дисциплины.
Нас муштровали на строевых основательно. Но на что я сразу обратил внимание, курсанты третьего-четвертого курсов считали, что курсант «Системы» должен иметь вид весьма независимый, несколько расхлябанный, честь отдавать нечетко, одним словом – быть подчеркнуто небрежным. И скажу, мне это в чем-то импонировало…
Но не только строевые занятия мучили нас. Просыпаться по команде – первое, с чем
сталкивается любой новобранец, было очень тяжело психологически. Но именно с этого и начинается дисциплина, в том числе и самодисциплина.
Навсегда сохранил я в своей памяти щемящее ощущение горечи и досады, когда с командой «Подъем!» чувствуешь, как уходит, улетучивается блаженство, единственное доступное курсанту блаженство – блаженство сна, пусть даже на тощей казенной подушке.
Сон – это сказка!
Дежурный по роте, старшина и дневальные обходили роту, покрикивая на тянущих с подъемом, но, конечно, находились особо ленивые, которые делали вид, что встают, но, как только дежурный проходил, сейчас же опять заваливались в койку.
После сигнала «Подъем!» роты строились на плацу у «Шлюпочной базы» по форме: «Трусы – ботинки». По команде обувь снималась и ставилась рядом. После этого мы гуськом взбирались на вышку для прыжков в воду и прыгали, вернее нас с нее сгоняли криками, а иногда и силой, дежурный офицер или командиры рот, мы плыли вдоль берега метров двести и выходили из воды, чертыхаясь, отфыркиваясь и вытряхивая воду из ушей. Затем строились, каждый у своих ботинок, и надевали их. В этом был глубокий смысл: «Если обувь стоит нетронутая, значит, человек утонул и его надо срочно искать». На этом физзарядка заканчивалась.
После завтрака шли занятия по уставам, изучение устройства автомата и противогаза, потом строевые занятия, чередовавшиеся с уборкой помещений и подметанием строевого плаца. Во время подметания плаца пыль над ним стояла столбом, но мы старались поднять ее еще больше – просто так, назло всем!
«Курс молодого бойца» включал в себя не только строевые занятия. Офицеры кафедры «Морской практики» обучали нас вязанию морских узлов, флажному семафору, клотику и азбуке Морзе. Запомнилась поговорка одного из офицеров кафедры «Морской практики»: «На корабле не плавают, а ходят. Плавает говно в проруби!» и «Веревок на корабле две – бельевая и та, на которой вешают провинившихся. Остальные лини, концы, канаты, швартовы…»
Несколько раз мы ходили на училищное стрельбище, расположенное за пределами территории «Системы». Нам выдали по три патрона, и каждый пытался поразить мишень тремя одиночными выстрелами из «калаша» – автомата Калашникова. Не сразу и не у всех это получалось.
Как-то раз, утром, нас подняли по тревоге и бросили марш-броском по пыльному, покрытому желтой выжженной травой плато, в противогазах, с автоматами и подсумками. Тяжелый автомат и подсумок оттягивали бока, коробка противогаза била по бедру… Дышать было очень трудно. Многие сразу нашли выход – отвинчивали трубку противогаза от фильтрующей коробки – дышать становилось легче. Но в пылу бега, когда пот заливал под маской глаза, а очки маски запотевали, сложно было заметить как гофрированный шланг откручивался от маски и падал в траву.
После марш-броска еще долго бродили по плато отдельные фигуры, разыскивая шланги от своих противогазов, так как противогаз необходимо было сдать в собранном виде.
Загружали нас не только делами внутри училища. Были и погрузочно-разгрузочные работы на флотских минно-артиллерийских складах и на складах вещевого снабжения. Но особенно тяжелыми были работы в подвалах здания училища, где строились тогда помещения для новейшего учебно-тренировочного комплекса, имитирующего работу ядерной энергетической установки атомных подводных лодок второго поколения. Нам поручали выносить битый кирпич, камень и щебень, после демонтажа старых стен и пробивки новых проемов. Работали в жару, в клубах пыли, от которой слезились глаза, першило в носу и пересыхало в горле…
Не менее тяжелым было бетонирование полов в подвалах, куда мы, с трудом передвигаясь в узких проходах, вручную на носилках перетаскивали бетонный раствор. Нормы были немаленькие, и к концу дня я выматывался до предела.
Такая работа сгоняла лишний вес и лишний жир, у кого они были, очень быстро. Постоянно хотелось есть. Еда в столовой сметалась со столов, как говорится, в «мгновение ока», хотя кормили нас неважно. Курсантские названия блюд: «рагу по-бухенвальдски», «щи язвенные» – говорили сами за себя. Частенько дежурные старших курсов брали со своих столов бачки с первыми и вторыми блюдами, нетронутые старшекурсниками, и передавали их на наши столы. Мы съедали все, не заставляя просить себя дважды.
Меня и еще двух моих новых товарищей из класса – иногородних ребят – выручала моя мама, приезжавшая в «Систему» каждый день, ближе к вечеру, когда становилось прохладнее. Мы втроем быстро опустошали привезенные ею, уложенные в еще теплые кастрюли, домашние котлетки или отбивные, жареную курицу или рыбу, уплетая все это «за обе щеки» вместе с гарниром и салатом из свежей зелени, огурцов и помидоров, запивая потом домашним компотом из персиков. Это здорово поддерживало силы наших молодых организмов. Спасибо тебе, мамочка!
Август подходил к концу, но до присяги было еще далеко.
В один из дней августа, если быть точным, 20-го числа в 23 часа прозвучал сигнал боевой тревоги. Нас подняли по тревоге, выдали автоматы, противогазы. Всю ночь мы ожидали посадки, в качестве десанта, на пришедший накануне и стоявший в глубине бухты гигантский круизный лайнер. Его бело-черная громадина выделялась на фоне корабельных огней и в ночной темноте…
Так, мы с оружием, еще не принявшие военной присяги, чуть было не были втянуты в начавшуюся заваруху в Чехословакии.
Я знал из газет, что компартия этой республики пыталась идти по своему, отличному от всего социалистического лагеря, пути и что страны Варшавского Договора расценили это как контрреволюцию. События, длившиеся в Чехословакии почти год и получившие, с легкой руки журналистов, название – «Пражская весна», закончились стремительным и согласованным вводом армий стран Варшавского Договора и установлением полного контроля над чехословацкой территорией.
Но для нас все обошлось. Наутро мы вернулись в казармы.
«Курс молодого бойца» продолжался. Мы много и часто работали на камбузе нашей столовой. Выносили пищевые отходы, мусор, мыли посуду, чистили картошку – на то он и «курс молодого бойца». Основным местом нашей работы был овощной цех. Рассаживались на банках вокруг лагуна с очищенным в картофелечистке картофелем и в ручную, ножами, вырезали в картофеле оставшиеся глазки и потемнения, кидая затем чистую картошку в четыре ванны, прикидывая, скоро ли они наполнятся. Картошки было очень много, работы хватало на полночи.
Работа была грязная и тяжелая, но и в ней мы находили положительные моменты, когда в два часа ночи жарили на камбузе картошку – это было объедение! Жареной картошкой мы должны были накормить и сокурсников, не заступивших в наряд, потому что старая традиция гласит: «Поел сам – накорми голодного товарища!»
Постепенно втянулись, руки и ноги ныли меньше, но есть все равно хотелось. Правда, мы приноровились посещать магазинчик, расположенный в подвале дома, неподалеку от училища, и покупали там «сгущенку», пряники, реже конфеты. Был в роте случай, когда на спор, один парень выпил без остановки 10 банок сгущенки. Все думали, что ему станет плохо, но он только облизнулся и попросил еще… А сгущенку все-таки было жалко.
Дни бежали за днями. Есть хотелось постоянно. Запомнился случай: моему другу пришла посылка с копченой и соленой рыбой из города рыбаков – Керчи.
– Пойдем, посолонимся, – пригласил он меня. Мы выбрались за территорию училища, уселись на траву. Перед глазами расстилалась голубая гладь бухты. Приятель доставал из посылочного ящика, одну за другой, обалденно вкусно пахнущие копченые рыбины. Мы вгрызались в рыбные спинки, сочившиеся янтарным рыбьим жиром, и лакомились этим рыбным чудом, как сладкими пирожными. Хлеба у нас не было. Ели так. Незаметно съели всю крупную сельдь, потом перешли на рыбу поменьше. Посылочный ящик опустел…
Конечно, если бы у нас был еще и хлеб, трапеза была бы вкуснее…
Через час меня обуяла страшная жажда. Губы обсохли, во рту – сухой ком. На камбузе не мог удержаться и выпил весь компот с нашего и соседнего стола – 8 стаканов, но пить захотелось еще больше… Только после вечернего чая жажда понемногу утихла.
Да, посолонились…
Постепенно мы привыкали к казарме, в которой жили, к нашему ротному помещению, где стояли двухъярусные койки, сдвинутые между собой так, что оставался центральный проход, который называли «средней палубой» и который регулярно драили провинившиеся по пустякам курсанты. Я спал на втором ярусе койки, стоявшей у окна, – считал, что воздух тут свежее. У кроватей стояли деревянные прикроватные тумбочки, на которых мы должны были аккуратно сложить свернутое определенным образом, обязательно гюйсом наверх, обмундирование. Правильность и аккуратность укладки проверяли вечером комоды – командиры отделений.
В казарме находились: рундучная для хранения обмундирования; оружейная комната с нашими автоматами; сушилка, где сушились постиранные «караси», гюйсы и тельняшки; Ленинская комната, где стоял телевизор; бытовка и места гигиены, куда подавалась холодная вода.
Утром, сдернутый с койки командой «Рота, подъем!», еще полусонный, натянув брюки, с полотенцем в руках я спешил в умывалку. Там была распахнута на ночь форточка и гулял свежий воздух. Отвернув кран, подставлял руки под холодную воду (горячей у нас не было) – по коже шли мурашки. Потом плюнул на то, что вода холодная, начал плескать ею на руки и шею щедрыми горстями. Растеревшись до красноты полотенцем, чувствовал себя свежим и бодрым. Одним словом – человеком.
Постепенно я привык к этой ледяной процедуре. Наверное, это и есть закаливание.
Жизнь вошла в свою колею и тянулась обычным, строго размеренным темпом, чередуясь занятиями, строевыми учениями, едой и сном. Один день походил на другой как две капли воды и оттого пробегали не оставляя в памяти следов.
Со временем, стали проявляться черты характера того или иного нашего сослуживца: кто-то оказался неуживчивым, кто-то откровенным грязнулей, кто-то с хитрецой, а кто-то с ленцой. Что касается меня, то все приказания и поручения я выполнял, но без особой инициативы и рвения. От тяжелых работ не отлынивал, но знал и помнил флотскую мудрость, которой со мной делился отец: «На флоте бабочек не ловят, опоздавшему – кость», и что на флоте самое страшное – дурак с инициативой. Многие придирки старшин я считал пустыми, но рвать горло из-за этого не собирался. Вообще, как выяснилось, дисциплина меня не тяготила, но разгильдяйства в характере моем было предостаточно, поэтому частенько уборка «средней палубы» и гальюна были моими, как говорится: «За наглый взгляд и непочтение».
Особо «зверствовавшим» комодам – командирам отделений – мы отплачивали своей особенной монетой: связывали им шнурки ботинок между собой, прибивали гвоздями носки к полу, подставляли под койку перевернутую к верху ножками табуретку. И когда человек с размаху валился на кровать, ножки больно, даже через матрац, ударяли его по спине. Одним словом – отдавали дань…
За время «курса молодого бойца» мы освоили и особенности разговорного языка, которые были присущи только «Системе», подчеркиваю, не военно-морскому сленгу вообще, а именно курсантскому сленгу «Системы», поэтому для удобства понимания его читателями привожу несколько примеров:
абитура – претенденты (кандидаты) на поступление в «Систему»;
академик – курсант, не сдавший сессию (двоечник);
академия – период сдачи сессии (отдельных экзаменов) во время отпуска;
банка – табуретка;
беска – бескозырка;
гальюн – туалет;
губа – гауптвахта;
дралоскоп – стол со стеклом, с лампочкой внутри, для копирования (передирания) чертежа;
дучка – унитаз;
камбуз – столовая;
караси – носки;
класс – учебное помещение;
комод – командир отделения;
краб – кокарда (эмблема) на фуражку;
мица —мичманская фуражка;
обрез – тазик;
паровоз – устройство для натирки полов мастикой, весом 20 кг с четырьмя щетками;
палуба – пол;
политический – курсант, не отпущенный в отпуск за грубые нарушения дисциплины;
развод – построение суточного наряда;
режим – секретная часть (библиотека, спецаудитория, спецлаборатория) «Системы»;
самоход – самовольная отлучка из училища;
сампо – самостоятельная подготовка;
средняя палуба – центральный коридор в ротном помещении;
стасик – таракан;
сквозняк – увольнение с вечера пятницы до утра понедельника;
«Система» – училище;
фанера – неправда, шутка, слух;
шара – бесплатно, без усилий, халявно;
шило – спирт-ректификат;
шланг – хитрый, ленивый, отлынивающий курсант;
шкентель – окончание строя (последние ряды)…