Город счастливого меня

Два слова от автора

В этой повести описаны самые обыкновенные люди. Но даже с обыкновенными людьми случаются необыкновенные вещи, которые называются просто – чудеса. Одно такое чудо совершенно реально случилось с моим знакомым, и я описала его. Но ещё большим чудом можно назвать тот миг, когда человеческое сердце обретает веру в Бога.

Глава первая

Петербург, как и полагается северному городу, встретил сыростью и бодрящим холодком. Илья зябко повёл плечами, жалея, что не поверил прогнозу. В родной Астрахани уже властвовала весна. На Волге начинался ледоход. Как-то разом зацвели все клумбы, а за городом, на песчаных барханах начал зеленеть кияк. К концу месяца можно будет ходить в одной футболке. А здесь, похоже, весну в начале апреля не очень-то и ждут, а может, и ждут, да она не торопится. По перрону со смехом и говорком шли тепло одетые пассажиры, которые нисколько не удивлялись, что на улице в апреле изо рта валит пар.

Илья напряжённо высматривал приятеля, обещавшего его встретить, но того что-то не было видно. Куда подевался Лёшка? Если он не приедет, то придётся до нужного адреса добираться самому. В кармане звякнул телефон, всё ясно – Лёша опаздывал.

Внутри Московского вокзала было тепло, красиво и вкусно пахло кофе. Желающие уехать сидели посреди зала, лицом к большому табло, а вокруг них, таща сумки на колёсиках, текла людская река прибывших.

По бокам большого светлого зала, в освещённых кафе расположились мечтающие или скучающие пассажиры. Решив к ним присоединиться, Илья зашёл в ближайшую кофейню. В таких условиях можно друга и подождать. После первого же глотка ароматного капучино настроение повысилось. Интересно, где Лёшка и Давид сняли квартиру? Жить втроём, конечно, не очень комфортно, но на первое время, пока они окончательно не обоснуются в этом городе, сойдёт…

– Молодой человек, у вас не занято? Можно к вам? – отвлёк его от размышлений какой-то мужчина. Вроде не старый, но неухоженная борода и очки не позволяли определить точно его возраст. Он держался за спинку свободного стула и ждал.

– Не занято, – наконец очнулся от раздумий Илья, – садитесь.

– У нас сейчас принято говорить "присаживайтесь".

– Я запомню. А что у вас ещё принято в Питере? Может, расскажете? – усмехнулся Илья.

– С удовольствием. Как коренной петербуржец в третьем поколении могу быть вам полезен. Только… не могли бы вы купить мне чашечку кофе? – нерешительно попросил он.

Илья на миг опешил, но тут же жестом подозвал девушку и заказал ещё кофе и пару румяных пирожков, тоже почувствовав голод. Официантка быстро принесла заказ, и мужчина улыбнулся ей, как старой знакомой.

– А ведь вы не в первый раз добываете себе подобным образом завтрак, – с усмешкой заметил Илья.

– Вы очень проницательный молодой человек, – откусывая пирожок, согласно кивнул мужчина. – Давайте познакомимся для начала… меня зовут Игорь Святославович. Впрочем, можно просто Игорь. А вас как?

– А меня Илья. Имя у вас красивое. Историческое.

– Неужели даже знаете такой исторический персонаж?

– Думаю, что "Слово о полку Игореве" все знают.

– Ошибаетесь, Илья, но… я рад, что вы так хорошо думаете о других. Сами-то кто будете по профессии?

– Я музыкант.

– И в какой области музицируете?

– Исполняю на фортепиано джазовую музыку.

– Вы профессионал?

– Так точно… тьфу… простите, недавно из армии пришёл. Эти словечки в мозг въелись. Профессионал, консерваторию закончил в Астрахани. Впрочем, джаз – такое искусство, где нельзя играть любителю… либо нужно иметь очень большой талант.

– А у вас талант есть?

Илья пристально посмотрел на собеседника – не смеётся ли тот? Но Игорь спрашивал без тени насмешки.

– Думаю, что есть. Меня и моего друга Лёшу пригласил к себе в группу наш бывший преподаватель – Давид Вербицкий. Он саксофонист высшей категории. Создал группу, придумал ей название "Pepperjazz"… Мы начали выступать…

– Перчёный джаз, значит? Это из-за особенной музыки?

– Думаю, он себя главным "перцем" считает, – усмехнулся Илья.

– А вы не согласны?

– Да мне всё равно. Работать с Давидом интересно. Вот в Питер на конкурс позвал нас с Алёшкой. Мы с удовольствием. Правда, он душным иногда становится…

– Что значит – душным? Требовательным?

– Самодурства многовато, – после небольшого раздумья поделился Илья, – но пока терпимо, а там посмотрим. Если что… Давид не один на белом свете.

– А вы не боитесь конкуренции? У нас здесь, в Питере, музыкантов пруд пруди.

– Посмотрим, – Илья пожал плечами, – мы тоже не лаптем щи хлебаем. Скоро конкурс, там и решится всё. Игорь, а вы… почему ко мне подсели? Вон сколько народу вокруг, а выбрали именно меня.

Мужчина отставил пустую чашку и, сыто улыбнувшись, ответил:

– Видите ли, молодой человек, я очень люблю кофе, а ещё больше путешествия. Но, как пенсионер, не имею возможности путешествовать и прихожу сюда просто насладиться вокзальной атмосферой – людскими встречами, расставаниями и этим мелодичным голосом, объявляющим о прибывающих и уходящих поездах… Слышите? Объявили поезд в Кисловодск… а я ведь там когда-то отдыхал с родителями, – с этими словами он со вздохом посмотрел в сторону перрона, – однако, сами понимаете, на вокзале пить кофе – дорогое удовольствие, вот и выискиваю подходящего собеседника и спонсора.

– И как же вы определяете подходящего? Вдруг я бы вам отказал… Не боитесь грубости?

– О, за последний год у меня не было ни единого промаха. Я, знаете ли, много лет проработал учителем истории, поэтому лица молодых людей читаю, как открытую книгу. Вот более взрослые… тех не прочитаешь, слишком закрыты.

– А у меня, значит, открытое лицо?

– Да, но… я бы сказал – не открытое, а… без маски. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, если у вас нет на сердце плохих мыслей, а плохо, если они есть, но вы пытаетесь их скрыть. Всё будет написано на лице.

– Да, плохих мыслей у меня, по крайней мере, сейчас, нет. Но должен вам сказать, что искренность – это свойство нашей братии – музыкантов. У нас эмоции развиты больше, чем у обычных людей.

– Может быть… Кстати, если говорить о музыке… Помните, что Петербург – немного меланхоличный город. Не пытайтесь его поразить техникой или что там у вас… громкостью… Мне кажется, если в жюри будут наши музыканты, местные, то лучше вам сыграть что-нибудь сродни нашему настроению.

– А какое настроение в Питере? – удивился Илья.

– Погуляйте, проникнитесь, стихи почитайте, тогда всё поймёте. И ещё… я бы хотел вас предостеречь – не ждите открытости от питерцев. Они не любят фамильярности, навязчивости и глупости. Даже музыканты, мне кажется, себе на уме. Помните Виктора Цоя? Он раскрывался только с друзьями.

– Я это учту. Спасибо за чудесную беседу, – поблагодарил Илья, издалека помахав рукой Лёше, который с озабоченным видом нёсся по вокзалу. – Извините, мне нужно идти, вон мой друг.

– Прекрасно, что у вас есть друг, Илья. Берегите друзей, в чужом городе они особенно ценны, – серьёзно ответил Игорь, – а если вам ещё понадобится моя консультация – вы знаете, где меня можно найти, – церемонно поклонился он, тоже вставая.

– Да, спасибо, хорошего дня!

Илья почувствовал прилив бодрости и, схватив сумку, пошёл навстречу приятелю. Они обнялись по-братски.

– Ну что, вырвался от матери? – спросил Алексей. Обычно на его лице при виде Ильи появлялась добрая и спокойная улыбка, делающая его значительно моложе своих лет. Илья даже посмеивался над его флегматичностью, а тут… совсем другой человек. Сегодня он был какой-то весь взъерошенный, с озабоченным лицом, что было на него не похоже. Вот что мегаполис делает с человеком…

– Еле-еле вырвался от матери, – вздохнул Илья, – то она себя плохо чувствует, то ей срочно понадобилось сделать ремонт, то истерика со слезами – как я буду без тебя жить? Спрашиваю, а как ты мою армию пережила, ведь меня целый год не было?

– Она же не одна осталась, с отцом… А ты, кстати, с ним не помирился?

– Не помирился, – неохотно подтвердил Илья, сразу ощущая неприятный холодок при воспоминании об отце. – Ты же знаешь, как меня достали его придирки… По его словам, профессию я выбрал не ту, надо было стать как минимум спецназовцем, тогда он был бы доволен. Джаз – музыка несерьёзная. Сам я ленивый, дерзкий и безалаберный, а из-за моего характера меня отовсюду выгонят… Надоело, – с горечью рубанул Илья, невольно подогревая свою обиду.

После ссоры с отцом он меньше всего хотел об этом говорить с Алексеем, хотя тот был ему как брат. В его семье отношения были совсем другими, и Илье иногда казалось, что друг его осуждает. Однако на лице Лёши было написано лишь молчаливое сочувствие.

– Мать, наверное, скучать по тебе будет, – перевёл тяжёлый разговор приятель.

– Мне её немного жалко, – задумчиво протянул Илья, – боится, что я не вернусь.

– Правильно боится, – наконец ободряюще улыбнулся Лёшка, – с твоим талантом ты везде пригодишься. А в Астрахани негде развернуться.

– Ну почему, – покачал несогласно головой Илья, – можно и преподавать, и концерты давать. Но… ты прав – здесь больше возможностей. Кстати, квартира далеко?

– На метро полчаса, а там пешком. Недалеко. Давид как всегда на высоте – найдёт, договорится, заплатит. В общем, всё устроил.

– Да-а, в каком-то смысле нам повезло с руководителем. Недаром его в армии сразу в ефрейторы повысили.

Они дружно рассмеялись.

На Невском проспекте в их разговор ворвался городской шум. Бурлила обычная жизнь мегаполиса, где никому ни до кого не было дела, зато у всех было много своих дел. Илья жадно оглядывался и пытался охватить взором как можно больше необычного в новом для него городе. Поёживаясь от холода, он заметил, что кое-где, под водосточными трубами, ещё лежал грязный снег. Небо было затянуто серыми тучами, а на улице не было ни одного деревца или кустарника. Зато, в отличие от южной Астрахани, здесь в уши задувал сильный морской ветер. И сливаясь с гулом машин, в голове Ильи он превращался в замысловатый аккорд.

Это было свойство его натуры. Самые неожиданные звуки в его голове складывались в мелодии. Они приходили оттуда, откуда он и сам не ожидал. Правда, городские звуки зачастую раздражали, но здесь всё исправил ветер, загудев в ушах, как будто играл саксофон.

От обилия впечатлений кружилась голова. Метро поразило и своим многолюдством, и чистотой, и чёткостью работы. Из-за оглушительного грохота поезда Илья чуть не зажал уши руками – слишком много вибраций для его чуткого слуха. Разговаривать было невозможно. Они молчали и думали каждый о своём. К счастью, под землёй ехать было недолго. С облегчением выйдя на белый свет, Илья снова огляделся – ничего общего с районом у Московского вокзала. Больше похоже на новостройки Астрахани.

– Нам туда, – показал Лёша, – такие дома здесь называются кораблями.

– Значит, будем моряками, – усмехнулся Илья. Он немного нервничал, но не показывал вида. Жить с приятелями ему не приходилось, если не считать армии. Но там никто не мог установить свои порядки, а здесь, он это знал точно, у каждого были свои привычки. Уживётся ли он с Давидом? Или будет как с отцом… Это его волновало больше всего.

Квартиру на первом этаже Алексей открыл своим ключом.

– Тебе тоже сделали, вот, держи, – сунул он Илье ключ. – Наша квартира сорок пять, не перепутай, а то все подъезды одинаковые.

Внутри послышался оживлённый разговор. У окна стоял Давид и по телефону с кем-то бурно договаривался о встрече. Увидев Илью, он улыбнулся и приветственно поднял пухлую белую руку.

– … Да, да, приходите, познакомимся. Давайте в семь, сразу на репетицию. Всё, до встречи.

Илья огляделся в квартире. Одна не очень большая комната, с диваном и раскладушкой в углу, повергла его в уныние. Да и кухня была совсем крохотной. Как они тут уместятся?

– С приездом, Илья, – протянул руку Давид. – Ты чего так кисло смотришь? А? Рядовой Старгородцев, ну-ка смирно! – внезапно рявкнул он.

Илья вытянулся, как на плацу.

– Виноват, товарищ ефрейтор, исправлюсь! – громким голосом возвестил он, принимая шутку.

– То-то же, – хлопнул его Давид по плечу. – Давай располагайся на раскладушке. Мы с Лёхой на диване вдвоём потеснимся, а тебе, как каланче, отдельное место выделили.

Илья в который раз подивился, какими разными они были. Давид, наполовину грузин, был черноглазым, чернобровым, с пушистыми длинными ресницами, как у девушки. Из них троих он был самым маленьким, и, может быть, поэтому разница в возрасте с ним почти не ощущалась. Только на репетициях у Давида появлялись властные нотки, но если замечания были по делу, то они не раздражали.

Илья был его полной противоположностью – высокий, сероглазый, со светлым коротким ёжиком. Он скорее напоминал десантника, чем музыканта. Лёша росту был обыкновенного, немного ниже Ильи, и, по сравнению с Давидом, смотрелся совсем тощим. Его карие глаза смотрели всегда спокойно и доброжелательно. Давид же излучал кипучую деятельность, казалось, не прекращавшуюся даже ночью. Когда бы ему Илья ни позвонил – он непременно отвечал бодрым голосом.

Однако, несмотря на всю их внешнюю непохожесть, они, вместе с ещё одним парнишкой – ударником, составляли когда-то идеальный джазовый квартет, теперь превратившийся в трио – ударник не поехал с ними в Петербург.

– Илюха, ты аранжировку сделал для конкурса? – когда они, наконец, расселись в маленькой кухне, отхлёбывая чай, спросил Давид.

– Сделал, – кивнул Илья, глядя в тарелку. Больше всего его сейчас занимала горячая пицца. Но из-за тревожной мысли кусок застрял в горле. – А где мы ударника-то возьмём? Я же на квартет рассчитывал.

– Что бы вы без меня делали? – ухмыльнулся Давид, – нашёл я барабанщика. Завтра встречаемся на месте. До нашего позора осталось две репетиции.

– Как говорят певчие нашего храма, – встрял Лёшка, – лучше пять минут позора, чем сто часов репетиций.

– Лёха, ты и здесь устроился петь в церковный хор? – удивился Илья.

– А чем мне на жизнь зарабатывать? На вас, что ли, надеяться? У Давида есть накопления, у тебя тоже, а меня голос кормит.

– И неплохо кормит, – подмигнул Илье Давид. – Кстати, пацаны, я слышал наших конкурентов по конкурсу…

Они бросили жевать и уставились на приятеля, но тот тянул…

– И что? – сипло спросил Алексей.

– Я вам скажу… у нас все шансы выиграть, – весело подмигнув обоим, закончил Давид, – только как бы раньше времени не раскрыть нашу программу, а то ещё свистнут номер.

– Не свистнут, – задумчиво проговорил Илья, – но ты прав, всё равно раскрываться не стоит. У меня есть план…

Теперь друзья переключились на него, и Илья выложил им свою гениальную идею.

Глава вторая

Джазовая филармония походила на расстроенную музыкальную шкатулку. Как только Илья с приятелями зашли внутрь, со всех сторон на них обрушились хаотичные звуки разных инструментов. Музыканты разыгрывались в холле, на лестнице и везде, где только могли пристроиться. Давид уверенно пошёл вперёд, зная, что скоро подойдёт их очередь репетировать на сцене, а Илья с Лёшкой не торопились. Алексей, бедолага, тащил за спиной сумку с контрабасом, поэтому не мог идти быстрее, чтобы не удариться обо что-нибудь или об кого-нибудь. А Илье было всё интересно в этом уникальном месте – Джазовая филармония Санкт-Петербурга… Ещё год назад он и мечтать не смел, что окажется здесь.

Со стен на них приветливо смотрели корифеи джаза: Луи Армстронг, Бенни Гудман и хозяин сего заведения – маэстро Голощёкин со своим ансамблем. Многих Илья не знал, но читать имена уже было некогда. Показался Давид и зашипел на них, чтобы они шевелились…

В зале ещё играла предыдущая группа. Тихо расположившись за столиками в конце зала, они стали слушать. Исполняли профессионально, уверенно и с таким азартом, что Илье это показалось странным. Зачем так выкладываться на репетиции? Могло быть только одно объяснение – напугать, ошеломить конкурентов. Глаза музыкантов блестели от какого-то шального веселья, которое они, наверное, принимали за свинг. Но чуткий слух Ильи сразу уловил разнобой в темпе и нечёткое вступление после соло саксофона. Всё дело было в том, что солист не подал ясный сигнал для напарников.

Похожая проблема была и у них в группе. Давид так увлекался своим соло, что иногда не успевал махнуть в нужном месте. Илья вступал интуитивно, а Лёшка с его флегматичностью просыпал. Давид всё останавливал, ругался и потом давал чёткое вступление, но в следующий раз повторялось всё снова…

– Это москвичи, я уже слышал их, – негромко сообщил Давид.

– Солист у них что надо, – чтобы подразнить его, прошептал Илья. Тот не понял шутки и неприязненно посмотрел на сцену, потом на Илью.

– И что из этого?

– Ничего, – с невинным видом пожал плечами Илья, – просто не понимаю, почему ты решил, что мы легко получим первое место?

– Потому что у нас репертуар сложнее. А у них слишком всё предсказуемо.

– Предсказуемо?.. – задумался Илья, – это ты хорошо сказал. Надо нам сыграть что-нибудь нетривиальное…

– Придумал что-нибудь? – глаза Давида загорелись. Он знал, что Илья на аранжировки был мастер.

– Да я уже написал, но… могу вставить в свой проигрыш обязательной части сюрприз.

Давид осторожно, без звука, хлопнул его по коленке.

– Давай… А, вот и наш ударник.

В зал заглянул белобрысый парнишка и вопросительно посмотрел на друзей. Давид подскочил к нему и что-то спросил на ухо. Тот кивнул и уселся рядом с ними.

– Это Семён, – тихо представил его Давид.

Илья достал из рюкзака ноты и протянул парню.

Подходила их очередь репетировать. Давид уверенно подошёл к сцене и недвусмысленно показал ребятам на часы. У Ильи засосало под ложечкой. Так было каждый раз перед выходом на сцену, и ничего с этим нельзя было поделать.

Предыдущая группа со смехом и разговорами собрала ноты и инструменты, но ребята уходить не собирались, а в открытую уселись в зале.

– Эй, коллеги, а вы не в цирке раньше выступали? – зычно пробасил саксофонист, – в группу по росту набирали?

– По росту, по росту, – проворчал Илья, садясь за рояль, – вас только не дождались, пришлось мне учиться играть.

– Я так и понял, приятель, – не успокаивался москвич, – вы же не против, если мы тоже вас послушаем?

Илья открыл было рот, чтобы сказать, что они могут послушать и поучиться, как надо играть, но Давид пресёк их перебранку:

– Илья, заткнись, – негромко приказал он, а потом повернулся к москвичам и спокойно ответил снисходительным тоном преподавателя:

– Если перестанете болтать, то можете остаться.

Ударник уже что-то наигрывал на барабане, а Лёшка пробовал струны, любовно поглаживая свой контрабас. Пробежав по клавишам, Илья удовлетворённо кивнул – рояль был настроен идеально. Однако сегодня нельзя было играть в полную силу. Это был тот самый план, который он предложил приятелям. Пусть конкуренты их не опасаются.

Давид начал с обязательного произведения из джазовой классики. И с серьёзными лицами, в противоположность москвичам, без азарта, они начали играть. Столичным музыкантам вскоре стало скучно, и они, шумно, не стесняясь в насмешливых выражениях по поводу игры "провинциалов", наконец убрались из зала.

По лицу приглашённого ударника было видно, что он засомневался – стоит ли позориться с этакой группой? Но Давид, подмигнув Илье и Лёшке, предложил сыграть их самый сложный номер. Семён послушал несколько секунд и включился, всё больше увлекаясь заразительной мелодией. И всё-таки Давид не выкладывался в полную силу – сегодня было слишком много чужих ушей.

– Достаточно на сегодня. Остальное на следующем прогоне, – улыбаясь, объявил он.

Через несколько дней они снова собрались на репетицию. С утра пораньше народу в филармонии было мало, и можно было играть как следует. Илья с удивлением заметил, что Давид начал нервничать. Его манеры стали суровыми, как у надсмотрщика над рабами, и неторопливый блюз, со вздохами саксофона, напоминающими о тяжёлой работе негров на плантации, был как нельзя кстати. Любое отклонение Ильи в импровизацию он тут же пресекал. С досады хотелось хлопнуть крышкой рояля и уйти. Последней каплей было, когда Давид сам ни с того ни с сего поменял темп в уже выученной композиции.

– Давид, ты не забываешься? – не выдержал Илья, – нас костеришь, а сам куда гонишь? Мы же выучили в другом ритме…

В ответ Давид разразился ругательствами, которых друзья никогда до этого не слышали от него. Барабанщик Серёга сидел с невозмутимым лицом, но было видно, что если ему скажут хоть слово, то он уйдёт. В конце репетиции Давид успокоился. Когда они ехали в такси обратно в полном молчании, он проронил миролюбиво:

– Я считаю вас отличными музыкантами, ребята. Пожалуйста, просто делайте, что я говорю. Вы сможете.

– После того как ты испортил мне настроение, я не нуждаюсь в твоих похвалах, – мрачно ответил Илья. Про себя он решил на концерте играть так, как считает нужным.

Дома сидеть было невыносимо. Лёшка по утрам и вечерам бегал на службу, а Илья не мог оставаться наедине с Давидом. То ли это была его обычная манера, то ли он специально раздражал Илью, но всё в его руках гремело, падало, шуршало. И когда Илья хотел сосредоточиться и написать пару нотных предложений, чтобы разнообразить обязательный номер, тут как раз и начинался грохот. Сегодня репетировать они не собирались, и вслед за Лёшкой оделся на улицу и Илья.

– А ты куда? – удивился Давид.

– Разве я твой батрак, чтобы давать тебе отчёт? – огрызнулся Илья, – ночевать приду, не волнуйся.

Город удивлял его своей неохватностью. Невозможно было объединить в уме такие непохожие друг на друга районы. Но метро было той артерией, которая связывала их всех воедино и дарила приятное чувство близости к любой точке города. Илья быстро освоился и полюбил гулять по улицам, чтобы почувствовать, а, скорее, услышать – что же это за место – Петербург? Сначала он разглядывал модерновые и классические дома, памятники, смешные и серьёзные, а потом погрузился в свои ощущения и неожиданно понял, что поверхностный взгляд его обманывает. Город жил своей тайной жизнью, которую не разглядеть поверхностному взгляду туриста. Нужно было вглядываться и вслушиваться. Кто-то на ходу читал книгу, кто-то задумчиво смотрел на воду, не замечая суеты вокруг. А кто-то замирал возле уличных музыкантов, меняясь в лице под звуки философской песни Цоя. Грустные нотки сближали его с другими такими же неприкаянными мечтателями…

… Вроде жив и здоров,

Из окна видна даль.

Так откуда взялась

Печаль?

В его душе тоже жила смутная печаль. Как будто он что-то упустил или недопонял в своей жизни… Он боялся признаться самому себе, что джаз увлекает его не всего, и отец в чём-то прав… Что-то должно быть ещё. Но что? В дальнем уголке души словно лежала таинственная коробочка и ждала, что её откроют… Может, стать композитором? Сердце при этой мысли радостно трепыхалось… Но какую музыку писать? Да, он и сейчас уже пишет, но его тайное страдание было в том, что он желал писать что-то более значительное, чем джаз… Илья вздыхал и откладывал коробочку обратно.

И всё-таки он поймал настроение города. В Доме книги он сидел в кафе и смотрел на дождь. Казанский собор, казалось, глядел на него в упор через большое окно и гипнотизировал, упрямо навязывая свои тяжёлые мысли…

А что, если перепеть Армстронга в миноре? Это как раз будет отвечать духу этого меланхоличного города… Нашлись и подходящие стихи поэтессы прошлого века Марии Моравской.

Прекрасны и мосты и улицы,

И памятники старины.

Но как прохожие здесь хмурятся,

И как здесь женщины бледны!

Ах, зелень трав такая тёмная,

И цвет Невы такой больной!

Душа каждого здесь бездомна,

В этой столице над Невой…

Илья отставил кофейную чашку и, глядя на текст, пропел про себя мелодию. Да, получится отлично. Он почувствовал возбуждение и уже другими глазами оглядел всё вокруг себя. Не в силах больше сидеть на месте, он быстро встал, оставил симпатичной официантке на чай и вышел на улицу.

Казанский собор уже не казался мрачным. В метро спускаться не хотелось, и он пружинистым шагом пошёл по Невскому, ловко огибая гуляющих туристов и спешащих по делу пешеходов. Настроение немного омрачилось от появившегося сомнения – одобрит ли Давид его идею? Совсем против него идти не хотелось. Ну… сделаю вид, что советуюсь. Тогда скорее разрешит, – усмехнулся Илья.

На его идею Давид посмотрел благосклонно. Понравились ему и стихи. Снисходительно похлопав Илью по плечу, он самодовольно заметил, что под его руководством Илья станет отличным музыкантом. В ответ захотелось сказать что-нибудь язвительное, но он сдержался. В конце концов, Давид ему не враг, и незачем всё время обострять отношения.

Им удалось ещё раз прорепетировать в концертном зале. Репетиция вышла сумбурной. От волнения перед предстоящим выступлением Илья даже не мог прочитать афишу с названием конкурса. Самым спокойным был ударник Серёга, который не планировал дальше работать с ними. Однако играл он хорошо, хотя, на взгляд Ильи, без огонька.

Последняя неделя до концерта тянулась, как занудная мелодия, повторяясь изо дня в день, из часа в час бездельем и маетой. Однако ещё быстрее приближался день, который был не связан с музыкой, но был для Ильи не менее важен – это был день его рождения.

Наступившее утро было во всех отношениях необычным: и потому что ему стукнуло двадцать пять лет, и потому что было тихо. Давид не играл на саксе, не гремел посудой – значит, ушёл. А Лёшка убежал на службу. У них в храме Пасхальные дни, службы начинаются раньше. Интересно, он вспомнит или нет, что у друга день рождения?

От непривычного одиночества в такой день Илья вдруг заскучал. И словно почувствовав на расстоянии его тоску, позвонила мать. Он лежал, смотрел на экран и медлил отвечать, чтобы голосом не выдать своё настроение.

– Сынок, мы с отцом поздравляем тебя с днём рождения. Такой день – двадцать пять лет… Жаль, что ты не с нами.

– Мне самому жаль, мама, – вырвалось у него ещё хриплым от сна голосом.

Он представил её худенькую фигурку, сидящую за кухонным столом. Отец, наверное, рядом курит и смотрит в окно. Нет, Илья не жалел, что уехал. Отца он видеть не хотел.

Бытует устойчивое мнение, что сын нуждается в отце больше, чем в матери. Однако у Ильи, когда он повзрослел, случилось всё наоборот. Когда-то они дружили, как должны дружить отец и сын. Вместе ходили на рыбалку, вместе строили сарай старой бабке – матери отца, живущей в деревне, и чинили ей крышу. Но чем старше становился Илья, тем сильнее в его душе рос протест против требований отца стать военным, как он.

– Посмотри на себя! Какой ты музыкант? Бугай здоровый… Тебе нужно продолжить нашу династию военных. Твой прадед воевал в первой мировой, дед – во второй, я пошёл по их стопам, а ты как неродной, – орал он пьяный, стуча себя в грудь. – Собираешься всю жизнь по клавишам тренькать? Не стыдно?

– Отец, почему мне должно быть стыдно? – пытался оправдываться Илья, но вскоре понял, что не стоит. В чём он виноват? В том, что хочет жить по-своему, а не по традиции? Отец не поймёт. Не поймёт, что музыка может быть смыслом жизни, пусть даже и не принесёт много денег. Хотя Илья как раз зарабатывал больше отца, играя на свадьбах. Сам и купил дорогое электропианино, на котором в наушниках можно было играть днями и ночами.

Не в один миг, постепенно его дружба с отцом переросла в глухое, беспросветное недовольство друг другом. А дружба растаяла как туман. Мать м