Атаман Устя

Глава 1

Широкое раздолье!.. Далеко во все края раздвинулись зеленые пустые равнины, а по ним змеем могучим вьется и бежит матушка-Волга, прорывая и обмывая горы и холмы… Выйдя на свет Божий в лесах дремучих коренной, исконной Руси, пробежав сотни верст мимо православных городов и весей, холмов и долин, несется без устали среди всяких нехристей – упасть и сгинуть бесследно в пучине моря Каспия.

И важен, горд, сказывают, Каспий, что проглотил матушку-Волгу. А не будь ее – не было бы и его на свете.

Там далеко, выше, города древние, многолюдные – Тверь, Ярославль, Нижний Новгород – со стенами зубчатыми, теремами боярскими, с храмами златоглавыми, а ниже – татарка Казань глянула издали – с башнями и минаретами. А здесь чем дальше, тем глуше. Направо горы да бугры дикие, сплошь лесом поросшие, скалы, дебри, а налево долы с муравой да луга заливные цветистые, но и на них всюду тишь мертвая, гладь безлюдная… Людей все меньше, зверья да птицы все больше!

Добрый человек в эдакую дичь и глушь жить не пойдет. А уж где среди необозримой, мертвой пустоты затишья и застоя попадется поселок, десятка с два домишек да хибарок, уноси ноги, береги голову, жив человек, крестное знамение сотвори и минуй скорее, беги шибче прочь… Тут не простые хлебопашцы-обыватели приютились, а вольница-негодница, сволочившись со всего свету, притон нашла и душегубством жива.

Птицами небесными себя окаянные те люди прозывают греховно. «Яко ни сеют, ни жнут, а сыты бывают!»

Здесь мимо бегущая Волга-матушка то и дело кровью человеческой красится, то и дело отсюда в серых волнах своих мертвецов уносит и волей-неволей душегубам потакает, концы их озорных дел прячет.

Недалеко уж и до города Камышина, а там и до Каспия осталось докатиться. И берега все дичее, все безлюднее.

Вот острые горы меловые с белыми, будто сахарными, маковками, с ельником густым по склонам. И чаща лесная густо сплетается и топырится от самых оголенных маковок, что белеются на синем небе, и до самых берегов, где набегает и бурлит серая волна.

Против устьица речки Еруслана, близ самого берега, в котловине меж двух холмов, за которыми высится в небо белая меловая гора, – расчищенный яр, и на нем жилье, с десяток хат. А там, среди густого ельника по склонам холмов, еще попряталось несколько хижин, и посредине на высоком бугре, на краю каменистого обрыва, – большая серая развалина. Место это и поселок зовутся Устин Яр.

Половина развалин рассыпалась по бугру, и стоят стены, будто рваные… Зато другая часть крепко еще держится, примыкая к высокой башне с полуразрушенной верхушкой… Может статься это башня сторожевая прежнего славного ханства Астраханского. Может мечеть татарского городка, бесследно пропавшего, а может колокольня при храме святой пустыни, а вся развалина была иноческой обителью, что разорили нехристи.

Много годов этой развалине: двести, а может, и триста, может, и более. Как про то знать? Кто тут среди безлюдья построился, когда жил, как кончил? Одному Богу известно. Может, святой подвижник от мира сюда удалился и зачал, отцы-пустынники стекались и жили. А может, воины татарские из Астрахани дозором тут стояли, русского царя и его воинства опасаясь.

Теперь же по всем хижинам, среди чащи ельника, живут люди пришлые, разноплеменные, «сволока» со всех краев Руси. Голытьба, негодница, вольница.

Не охотой сволочилась она сюда, а ушла от неправды и бесправия иль, не стерпев, согрешив, от суда укрылась. И не грехи свои замаливать собралися здесь, а обиды загуливать, иль зло свое срывать на неповинных, иль накипевший гнев ухаживать, иль горе размыкивать.

На разбитом баркасе, что лежит сгнивший, дырявый, вверх дном у самого берега, наполовину в воде, уместился седой старик с белой бородой. Годов ему счету нет, а прозвище Белоус.

Три удочки закинуты у него в воду и воткнуты в дырья баркаса; два поплавка тихо лежат на воде, а третий уж давно прыгает и ныряет, и круги бегут от него во все стороны, но старик рыболов задремал на солнышке и не видит, что рыбка клюет… Попрыгал поплавок и лег тоже тихо – знать, сорвала рыба червяка… Вот и другой запрыгал рядом, прозевает и этого дедушка… Нет, вот очнулся старый; увидел, хвать за удочку, вытянул лесу, да запоздал; крючок без червяка.

– Ах ты егоза. Сожрала… – заворчал Белоус, надевая другого червяка… – То и дело жрет. Обучилась.

Закинул опять старик удилище и, помаргивая на поплавки, на воду серую, думает да ворчит и шамкает беззубым ртом.

– Вот и рыбка тоже разбоем живет. Ты ее подсиживаешь, будто проезжего купца на дороге, а она норовит тебя обманно взять. С крючка что есть стянуть да уйти… Раз, другой, третий клюнет, а там и в котелок ко мне и в уху. Из наших тоже иной все клюет да клюет, да нарвется и на лобном месте в городе голову и сложит. Вот теперь атаман пеняет: где Измаил? где Петрынь? А они, поди, в остроге, а то и в Сибирь собираются, а то давно и в аду кромешном обретаются. Сложили головушки, напоровшись на кого, да прямо и к сатане. Прости, Господи. Другого им места на том свете не полагается. Стой! Стой! Погоди, – крикнул дед, увидя средний поплавок, что мигал на воде и круги пускал.

Тихонько дернул дедушка Белоус удочку, согнулось удилище, натянулась леса, и потащил дедушка, ухмыляясь и не спеша… Вот заплескало брызгами у края баркаса, перехватил дед бечевку и вытащил из воды бьющуюся серебристую рыбку. Застучала бедная об доски, завертела хвостом в руке деда и шлепнулась в кадушку его. Надел Белоус снова червяка, закинул уду и стал, было, додумывать думу свою: где теперь Измаил с Петрынем? Да не додумал дед и снова задремал.

Глава 2

Вдоль по холму, со стороны поселка, показался мальчуган лет двенадцати. Подпрыгивая и напевая, он прошел было мимо Белоуса, но вдруг завидел старика внизу на баркасе, и лицо его просияло шаловливой усмешкой.

– Дедушка! А, дедушка? – взвизгнул он, спустившись вниз.

Старик не обернулся.

– Дедушка! – крикнул мальчуган громче.

– Ась? Чего? Кто там? – обернулся Белоус.

– Дедушка, правда ль, сказывают, ты водяного поймал? – усмехаясь, выговорил мальчуган заученные слова.

– Постой на час. Я те дам… – вскрикнул вдруг Белоус, – лясник… пустомеля.

Старик сделал движение, будто хочет встать. Мальчуган отбежал шагов на пять в гору и, смеясь, остановился.

– Небось не догонишь. Не пужай.

– Погоди. Ужотка… дома… я те дам!

– А что дашь… Я возьму. Водяного, что ль?

– Вихры надеру, поганцу.

– А вот и не надерешь…

Мальчуган Гаврюк уселся на том месте, где стоял, и, будто удовольствовавшись шуткой, которой весь поселок давно дразнил Белоуса, задумался о чем-то.

– Дедушка! – вскрикнул он снова.

– Ну?

– Сделай мне удочку. Я с тобой удить буду…

– Где тебе, дураку… Иди лучше поглядывай за моими поплавками.

Мальчик спустился ближе, но остановился шагах в трех от старика.

– Чур, не драться, дедушка.

– Ну, ну… Иди. Небось.

– То-то. Смотри. Ты обещался… – просил мальчуган, неуверенно приближаясь к баркасу и вглядываясь в лицо Белоуса.

– Садись вот… Ну…

Но едва только мальчуган очутился на подачу руки от старика, как тот ухватил его за штанишки.

– Я тебя! Поганец!..

– Дедушка! Дедушка!.. Не буду… Ей-ей. Ты обещался. Дедушка… – отчаянно завопил мальчуган, как если б его резать собирались. Мальчуган свалился наземь и начал брыкать ногами, удерживаясь за куст рукой.

Белоус, ухватив его за одну ногу, тащил к себе… Наконец, старик выбился из сил, выпустил ногу мальчугана, но успел разок треснуть по нем ладонью, а в другой раз попал мимо, по баркасу.

Мальчуган, освободясь, с хохотом клубком откатился в сторону.

– Смотри, дурень, в воду скатишься! – вскрикнул Белоус. – Егоза поганая… Ну, иди. Садись. И вот сторожи за этим поплавком; чуть шелохнется – тащи.

Мальчуган понял по голосу деда, что он больше его не тронет. Он храбро подошел и уселся рядом с ним.

– А поглядеть? Может, червяка-то уж и нету… – важно заявил он.

– Погляди. Что ж.

Мальчуган вытащил удочку из воды и, найдя крючок пустым, заговорил еще важнее.

– Вон оно, по-моему, и есть! Это что ж за уженье? Эдак, дедушка… и водяного не поймаешь! – пробурчал он.

Белоус замахнулся, мальчуган отклонился от него в сторону и заорал визгливо:

– Не буду. Ей-Богу, не буду!

Он взял червяка из разбитого горшочка, который стоял около Белоуса, и стал нацеплять его на крючок. Червяк извивался и скользил…

– Ишь, вертится! Ишь, вертится! Не любишь этого…

– Кому это полюбится! – заговорил Белоус. – Дакась вот тебя пропорят так-то. Вот как хивинцы на кол православных сажают. Тож и червяку. Тварь Божия.

– На кол. Как, на кол?.. Нешто можно сидеть на колу?

– Затем, Гаврюк, и сажают, что нельзя. А кабы можно было на ем сидеть, так и не сажали бы.

– Ты сидел, что ль, дедушка?..

– Нетути. Зачем. Бог миловал. Я просто в полоне был у них… Полгода в арыке сидел! – прихвастнул Белоус.

– А много ты, дедушка, походов делал?

– Много. Счет потерял. И на немца, и на хивинца, и на турку, и на крымцев! – сочинял дед.

– Это вот Алим-то наш откуда?

– Да. И Алим оттуда. Город у них – Бахчисарай звать, где их хан проживает, людоед, и сто стов жен имеет.

– Зачем?

– Что зачем?

– А жен-то столько? Сто стов? Шутка!

– А стало быть, девок, что ль, много, девать некуда. Или тоже – закон такой.

– Это под затылком, что ль?

– Чего? Чего под затылком?

– Закон? Стало, здесь вот? – вымолвил Гаврюк, закинув руки за спину и показывая себе на шею.

– И чего ты брешешь, щенок.

– Да как же, дедушка. Сказывал атаман вчера, что коли долго Петрынь не едет, стало, его словил воевода… И, стало, ему по закону голову отрубят…

Белоус рассмеялся весело и стал толково разъяснять, что такое закон.

– Понял, глупая голова?

Гаврюк потряс курчавой головой.

– Где ж ее боле рубить! Коли рубить, то, знамо дело, на шее альбо пополам перерубить… А атаман сказывал: по закону. А ты вон совсем околесную понес…

– Дурень ты, дурень… То тело человеческое, а то закон! – начал было опять Белоус вразумительно, но вдруг увидел запрыгавший поплавок и, схватив удочку, потащил рыбу мимо баркаса на берег.

– У-у, здоровая… Окунь…

Скоро рыба прыгала уже на песке, а Гаврюк ловил ее и старался изо всех сил удержать в руках. Большой окунь, сияя и блестя на солнце, бился, хлестал мальчугана по животу и широко разевал пасть.

– Давай. Не справишься! Упустим еще…

Старик и Гаврюк общими силами отцепили рыбу от крючка и бросили в кадушку с водой. Рыба плеснула раза два, всполошила остальную засыпавшую рыбу и стихла.

Старик весело закинул удочку и снова начал свои любимые россказни про походы. Мальчуган слушал, изредка переспрашивая.

– Тогда я был не то, что вот ныне… Солдат был, а не беглая собака, царю служил. А ныне вот на разбойников служи. Рыбу им лови… Да не сгруби командиру, теперь бы дома был.

И старик без умолку болтал и привирал, будто себя тешил. Вскоре мальчугану надоело сидеть над удочкой, и он собрался уходить.

– Прискучило? Ну, ступай. Где тебе ловить!

– Дедушка, ты мне ввечеру дудку сделаешь? Я камышинку припасу. Найду хорошую. Сделаешь?

– Ладно. Только махонькую. За большой возни много, – отозвался дед.

Отойдя от старика вверх на несколько шагов, Гаврюк остановился и вдруг крикнул с пригорка, как если бы забыл что:

– Дедушка! Дедушка?

– Чего? – быстро обернулся Белоус.

– Правда, ты водяного поймал? – рассмеялся мальчуган.

– Ах ты, поганец! Скажи на милость. Ну, постой. Я те ужотка…

Мальчуган запрыгал, громко хохоча, и пустился бежать к поселку.

– От земли не видать… – заворчал старик. – А уж озорной! Ему скоро и в разбой пора.

Глава 3

Дедушка Белоус остался на своем баркасе и начал опять подремывать. Рыба клевала с крючков червячка, а Белоус тоже клевал носом… Но вот среди дремы вдруг встрепенулся Белоус и глаза открыл.

– Тьфу! – плюнул он сердито. – До чего заспался середь бела дня. Всякая мразь полезла! – забурчал он на самого себя. – Да и рыбки-то мало, заругает атаман. Скажет: дармоед. Скажет: не умеешь рыбу ловить – иди с нами работай. Человеков погублять!.. А куда мне? Мне скоро помирать и ответ перед Господом душеньке моей скоро держать придется… Вишь, дрыхун эдакий. С утра тут, а рыбы всего мало.

И дедушка, будто пообещавшись себе больше не засыпать, переменил на удочках червяков, нацепил свежих, закинул лесы и выпрямился на баркасе бодрее и веселее.

– Да, старость… – забурчал дед. – Помирать пора. И года-то мои другие, лядащие, да и времена-то другие на Руси, варварские, беспутные, да и люди-то ноне почти не в пример хуже. Все негодница, душегубы… Честных людей все мене, а воров да лиходеев, все боле да боле… А все потому, что Бога прогневали! Был царь Петр Лексеич, прибрал его Господь, и пошли на Руси править царицы. Вот оно все прахом и идет. Нешто это бабье дело – государствовать? Да и не живучи они. Вот за тридцать годов со смерти императора всероссийского уж третья царица государит. То была Катерина Алексеевна, а там – Анна Ивановна, а ноне третья – Лизавет Петровна годов уж более десятка царствует. И все-то бабы… Вот лихие времена и пошли. Добрым людям – черен день пришел, а негоднице всякой – масленица. Хошь сыт быть – иди в лютые разбойнички. Вот и я этак-то в разбойниках нанямшись батраком. Спасибо река кормит, рыбка есть. А не клюй рыбка… Атаман скажет: «Иди с нами, дармоед. Душегубствуй!» А нешто мне можно. Хорошо молодым. Их век долог, поживет, покается в грехах и душу свою, смотри, и спасет. Бывает, вестимо, что и молодой вдруг нарвется, убьют. И предстанет его душа негаданно пред Господом. Ну, Батюшка, Отец Небесный, простит, призрит на младость и малоумие. А мне ино дело! Мне душегубить не рука. Не ныне-завтра помрешь, вот на том свете до Господа и не допустят, а скажут тебе ангелы да угодники Божьи: «Ты чего ж это, старый хрыч, злодействовал? У тебя смерть за плечами уж была, тебе бы старые грехи замаливать, а ты на старости новых натворил? Взять его, лютого грешника, во ад, на сковороду!..» Да. Вот тогда на всю жизнь и пропадешь, веки вечные в пещи огненной и гори… Нет, тебе, Трифон, лиходеить не рука… Тебе вот рыбку ловить!.. А ты как на бережок, так дрыхать. Сейчас вот мразь всякая полезла. Воевода камышинский привиделся и будто в плети и в клейма указал взять. Э-эхма!..

Белоус, перестав дремать и следя за удочками, чаще и чаще вытаскивал рыбу, и скоро кадушка стала наполняться через край.

Дедушка не был рыболовом по охоте или смолоду. Белоус по прозвищу, он был крещен во имя святого Трифона. И всю жизнь так звался, пока не попал на Поволжье, где свое имя мирское всяк вместе с совестью в матушку-Волгу будто закидывал, а она, знать, уносила и совесть, и имечко в Каспий. Всяк тут другим именем крестился, а если и продолжал зваться именем угодника, то с кличкой пополам. А уж по прозванью своему, по родине, по округе или по городу какому и селу никогда никто не сказывался и так крепко затаивал, что иной раз и сам чуть не позабывал, откуда он родом. А таить надо. Не ровен час, грех какой. Попадешься команде, да друг-приятель и выдаст. «Он-де, такой-сякой, из-под Костромы, или Нижнего, или Владимира». Да и деревню назовет, и пойдут волочить волокитой, да с села-то и родных, и детей, и кумовьев всех притянут и запутают… И cвоим грехом безвинных загубишь. А вот ловись-ка Белоус, Орелка, Клин, Чупро, Беркут, Саврас, альбо еще как желает атаман, либо молодцы. Попался! «Как звать?» – «Беркут!» – «А имя во святом крещении?» – «Запамятовал!» – «А откуда родом?» – «Не упомню. Мал-малешенек, глуп-глупешенек середь поля остался и отца с матерью не упомню, а взят был разбойниками и обучен их делу…» Вот тут волокита и ищи-свищи твоих сродственников. Помается, да так тебя, Белоуса или Орелку, и пропишет, да так с этим прозвищем и острог, и кнут, и Сибирь, и все пройдет. Никому не в укор, никому не в бесчестье и своим не на горе и беды. Так-то вот, сказывают, один палач одного добра молодца острожного, прозвищем Шестерика, заглазно нахвастался и напросился воеводе – шестерить. Руки, ноги и башку пополам рубить. Воевода дозволил. Ан глядь, Шестерик-то – его же, палачев, беглый сын, которого он семь годов искал, надрывался да плакался… Вот и шестери сына родного – не будешь хвастать.

Дедушка Белоус именем был Трифон, по прозвищу Сусликов, с вотчины боярина князя Голицына, из-под Костромы. Был Тришка, парень в двадцать лет, молодчина собой, попался на глаза боярину в побывку его в вотчине, и взял его князь во двор, увез в Москву и нарядил казачком.

А был его боярин Голицын первый человек в Москве и во всем государстве. Давно то было… Сколько годов тому, дедушка Белоус помнить не может. Был у них в позапрошлый год, проходом к святым местам – монах, грамотей и умница. Взяли его молодцы на дороге и привели к атаману. Опросив старца, атаман отпустил его, да еще покормить велел. Вот разговорился с ним Белоус о себе, молодых годах да о боярине своем. Счел старец года его и сказал: «Ну, Белоус, тебе, поди, девятый десяток лет идет. Ведь то все было еще при царе Федоре альбо при царевне Софье. Другой тогда век был, не наш. Ныне новый век идет».

– Воистину другой век-то был! – поминает часто теперь Белоус. – Другой век – люди другие. Да и годам-то счет ныне неверный пошел. Антихристов счет.

Белоус хорошо помнил, как по грехам людским много месяцев года сгинули вдруг, по сатанинину увету. Новый-то год всегда приходился об осень, при тепле, после жнитва до молотьбы. А тут вдруг раз новый год пришел средь зимы лютой – после Рождества Христова. Впрочем, долго еще народ втихомолку по-своему считал. А в скитах отцы и старцы по сю пору на истинный лад счет ведут. Они сказывают: по Божьему счету новый год начинается перед Рождеством Богородицы, а нынешний счет годам басурманский и от сатаниновой пакости в людей пущен, ради их ослепленья и пагубы.

Вот спасибо тому монаху – Белоус и знает теперь, что ему восемь десятков лет уже есть, но, случается, хвастает, что все сто.

Недолго пробыл парень Трифон во двору князя. Захотелось ему, на его горе, потешиться, побахвалиться. Гордость парня обуяла. Стал он проситься в стрельцы, ради того, чтобы платье воинское надеть да бердыш в руки взять вместо половой щетки, которой в доме князя орудовал. Князь дал свое согласье… Трифон вышел стрелец на славу, молодец и красавец. Раз, когда он стоял у теремов царевен в Кремле, его сами царевны заприметили и пряник ему выслали с девчонкой, полакомиться.

Разумеется, как и все прочие, попал и Трифон при царях Иване и Петре в бунтари, и хоть в душегубствах и озорничествах самолично не участвовал, но был с другими тут же. Как дворовый человек князя Голицына стоял, вестимо, горой за царевну Софью Алексеевну… за нее и пропал с другими. Да еще спасибо: жив остался. Многому множеству его однокашникам-стрельцам головы порубили. Он с малым числом кнут принял, и вытерпел, и в Сибирь пошел. Но с пути, уж за Уралом, бежал, вернулся в Россию, да на Поволжье. Тут, близ речки Иргиза, нашел он скиты и пошел к старцам в послушники. Тридцать с лишком лет выжил он у старцев мирно и богобоязненно. Справлял всякие их дела, и все его любили. Но вступила на престол царица Лизавета Петровна, и был приказ очищать скиты от беглых… И много народу тогда настрадалось. Горькую чашу принял и Белоус. Накрыл и его воевода с солдатами и увез в город. Три раза бегал он из городов и из мира в скиты, и три раза разные команды ворочали его оттуда в острог. Два года выжил он в саратовском остроге, три года в Казани да год в Камышине в Яме, вместе с лютыми разбойниками. Бежал в четвертый раз из неволи и уж не пошел в монахи скитские, а прямо на Волгу, где живут удалы добры молодцы, что к птицам небесным себя приравняли: не сеем-де и не жнем, а сыты завсегда!

И вот, перебывав в разных шайках, попал, наконец, старый старичина восьмидесяти годов в Устин Яр. А сменял он и не по своей воле. Погуляет какая шайка года три-четыре, смотришь – и расстройство ей. Либо атаман взят и казнен, либо молодцы по очереди переведутся, кто как сгинет, кто от пули, кто в Сибири, кто в Волгу угодит, а то просто разбредется шайка. Прослышат, что другой атаман завелся, и куда удалее или тороватее иль богаче живет и лучше кормит. И уйдут к нему проситься в службу. Белоус и останется ни причем и тоже за ними к новому хозяину в батраки. И делает, что укажут. Был он кузнец, был и в плотниках, другой раз лапти плел на всех молодцов. Теперь вот рыболовствует.

– Что завтра будет, один Господь Небесный про то знает, – часто думает и говорит Белоус. – Убьют атамана или просто нарежутся молодцы на войска или на воеводу – и конец! А то проявится другой какой лихой атаман, и к нему уйдут от нынешнего. Он к тому же и атаманит на свой лад. Чудно. Мудрено у него служить. То зверя лютее, то девка девкой. Угодить на него мудрено. Не убил кого – виноват, а там убил как следовает – тоже виноват. Да, атаман Устя – загадчик.

Глава 4

Собрался уже было Белоус домой, побрел по берегу, но повстречал мужика Ваньку Лысого, или Хрипуна, и застрял. Из всех жильцов Устина Яра дедушка больше других любил Лысого. А тут еще случился Лысый пригорюнясь идет, и с ружьем.

– Вона! Ружье! – воскликнул дед.

– Да, дедушка. Хоре мое… хоре хорькое!

Ванька Лысый говорил так хрипло, что не всякий бы сразу его речь разобрал. За то его и Хрипуном прозвали.

– Какое твое горе? – удивился Белоус и, опустив кадушку на землю, положил удочки и уставился на Лысого. – Куда собрался, Иване?

– Вишь ружье. Ефремыч дал по указу атаманову.

– Зачем?

– Атаман, ховорит, указал тебе идтить работать. А то, ховорит, даром хлеб жрешь.

– Дорог им хлеб-от, знать. Все попрекают им! – проворчал Белоус.

– Эхма… Утопился бы вот здесь, чем в хороде в острохе сгнить! – воскликнул Лысый, махнув рукой. И, усевшись у берега на траву, он уныло нос повесил. Белоус подсел к другу и стал его расспрашивать:

– Зачем же ружье тебе дадено?

– Идтить работать

– Что ж тебе указано делать?

– На Козий Хон идтить.

– Знаю Козий Гон. Далече. Часов пять, а то и шесть пройдешь. Там дорога большая. Из Саратова проезжие бывают.

– Ну, вот. То-то… затем и нарядили.

– Подсидеть кого… – вздохнул Белоус.

– Подсидеть.

– И ухлопать?

– Вестимо, ухлопать. А то глядеть, что ль?

– Ну, что ж. Стрелять ты из самопала горазд?

– Хоразд не хоразд, а обучился. Надысь халку убил на плетне! – схвастнул Ванька Лысый.

– Человека еще легче. Чего же ты горюешь?

– Хорюю… В хород в острох попадешь. Там на дорохе и солдаты ходят. Помилуй Бог, нарвешься на них.

– Зачем!

– Зачем? Вестимо, ненароком.

– Небось, – вымолвил Белоус, смеясь.

– Чего небось? Иди вот заместо меня, коли хоряч да храбер! – озлился вдруг Лысый.

Белоус стал толково успокаивать и обнадеживать Лысого, что ничего с ним не приключится худого. Лысый слушал, тряс головой и наконец, воскликнул:

– А вот хде Петрынь? Хде есаул Орлик? Хде Ванька Черный? – все они уж в острохе.

– Кто сказал?

– Никто не сказал. Я ховорю.

– Ну, и врешь. Все они целы и невредимы. Свои дела справят и, гляди, восвояси будут. Я, брат Иване, верно знаю. Я на своем веку-то много видов видал. Не те порядки, чтобы нам каких бед ждать. Вот через год, другой – не знаю, и уверять не стану.

– А батька Петрыня ухораздил под топор. Холову отрубили!..

– То иное дело, Иване. Ты не знаешь, тебя тут не было еще тогда. А я все дело знаю. И дело это – темное дело. Во какое темное. Грешное, скажу, дело. Срамота и грех всем нам. Грешное. Да.

– Хрешное. Почто так?

– Срамота. Продали его молодцы наши, – шепнул старик.

– Почему продали? Кому? – изумился Лысый.

– Боязно мне это говорить тебе, Иване, ты сболтнешь сдуру. А меня атаман заест, а то и изведет.

– Зачем я буду болтать. Ховори, небось…

– Ну, уж скажу. Батька Петрыня, Тарас, под топор угодил не зря. Его выдали. И это дело атаманских рук. Тут Устя на душу грех взял. Когда, года два, почитай, атаман Шило был убит под Камышином, Тарас, как водится по его есаулову званью, стал атаманом. А тут пристал к нам парень Устя.

– Атаман? – спросил Лысый.

– Нонейший. Ну, да… Вот пристал это Устя. Парень чахлый такой, малосильный, худой. Словно не мужик, а девка. Но с лица красавец, глазища как у черта горят, голосом ласковый, ухватками, что тебе бес. Так вот в душу и норовит тебе вползти. Ты не гляди – каков теперь он. Теперь осмелел, всех под себя подобрал. А тогда он тише воды, ниже травы был. Правда, все будто горевал, не смеялся, вина в рот не брал, да и теперь не берет. На дуване тож, бывало, себе свою часть не брал.

– Что ж так? Дуван на всех поровну.

– Ну, не брал. Разделят все промеж себя Тарас с молодцами. А Усте ничего не надо. Вздыхает, сидит да горюет.

– А отчего он хоревал?

– Кто ж его знает. Много душ, может, загубил, прежде чем в бегах был. Почем знать! Да нет, где ему? Он малосильный. А так, стало быть, горе какое, но никому не сказывается.

– Я слышал, он из дворян? – заметил Лысый.

– Ни. Враки. Видал я и дворян немало.

– А с лица, да руки то ж: хладкие да белые…

– Кто его знает. Нет. Кто он и откуда и почему в разбойные дела пошел – никому не ведомо, Иване.

– Ефремыч, поди, знает.

– Никто, тебе говорю, не знает. Как было все сокрыто, так и теперь.

– Ну, Однозуба знает…

– Да ты помалкивай и слушай. Я тебе про Тараса скажу.

– Ну, ховори.

– Вот, значит, явился незнакомый это человек, ничего про себя не говорит, с виду красавец парень, глазища страсть, но безбородый, лядащий, худ и мал-малешенек, будто вот красная девица. Явился тот незнаемый парень и пристал к шайке Тараса.

– Это кто такой?

– О черт, дурак! Да Устя же! Атаман! – взбесился дед. – Про кого же я сказываю?

– Ну, ну… – повинился Лысый. – Я, значит… того…

– Тарас его, стало, взял. Обходился с ним ласково. С Петрынем они – что тебе братья родные. Тарас держал у себя его, в походы мало брал, что и Петрыня, будто ровно обоих берег. Но вот раз, под Дубовкой, как наскочили наши брать да разорять расшиву на реке, да нарвались на многолюдство, и горячая драка завязалась у молодцов с купецкими батраками. Устю кто-то и съездил шашкой по голове. Рубец и по сю пору видать. Видел небось?

– Рубец? Видел. Не здорово. Так малость самая прочеркнута по лбу.

– Вот как его поранили тогда. Тарас за ним ходил, как нянька, либо мать родная. Он лежал, а опосля все дома сидел, покуда не прошло совсем; Тарас от него не отходил. И вот тут темное дело вышло. Собрался Устя в Астрахань к знахарю, вишь, башку показать. С ним Петрынь! А за ними и увяжися атаман Тарас. Мы сидим, ждем, а их нету… Месяц, все нету. Приуныли молодцы. А там приехали Устя с Петрынем и говорят: Тарас нарезался на начальство, взят, а нам бежать велел. Прошел месяц, другой, узнаем мы, Тарасу голову отрубили. А у нас атаманом объявился уж не сын его, а Устя. Понял?

– Понял, – отозвался Лысый и закачал головой.

– А понял, как Тарас в острог и под топор потом угодил?! – воскликнул Белоус.

– Понял.

– Ан врешь. Не понял. Потому это дело по сю пору никто еще не разобрал. Тарас был не дурень какой. А его, Иване, Устя с родным сыном – продали. С головой выдали воеводе. Во свидетелях были на его разбойные дела и душегубства. А загубив – вернулись, и Устя атаманом сам стал. Ему ничего еще, а Петрыню на том свете за отца будет негоже.

– Да, негоже. Отец ведь, родитель.

– Так вот ты, Иване, в пример Тараса себе и не ставь. Его продали. Да еще родной сын! – заключил речь Белоус и поднялся. – Прости. Я запоздал. Заругают. – Старик взял кадушку с рыбой и удочки и тихо побрел в поселок. Ванька Лысый с ружьем двинулся далее, но зашагал медленно и все охал да вздыхал да головою тряс.

Глава 5

Среди приволья и глуши дикого края, за тридцать и сорок верст от всякого жилья, только и был один этот поселок, или «притон», как сказывают добрые люди про житье всякой вольницы, «сволоки» со всех краев матушки-Руси. Поселок этот звался по имени атамана: Устин Вражек, или Яр. Прежде звали это место Стенькин Яр за то, что любил здесь отдыхать и подолгу сиживать табором в летние месяцы сам Стенька Разин со своими молодцами. В этом самом месте, сказывают, в пучине реки бурливой утопил он свою любезную, красавицу, персидскую княжну родом. И этим возблагодарил якобы от себя матушку-Волгу за все, что она дала казне золота да серебра. «На, мол, матушка, ничего я для тебя не жалею!..»

Вот уже с год, как проявился этот новый лихой атаман, именем Устя. Сначала скитальничал с ребятами своими и жил где случится, а теперь поселком целым примостились его молодцы по Яру меж трех гор, около древней развалины. Место прозвалось уже само собой по имени атамана. Да надолго ли? Добежали уже весточки об шайке атамана Усти и в Саратов, и в Камышин. Сначала концы хоронили, как след был, да откупались от вора-воеводы. А ныне посмелели, концов не хоронят, да и воевода в Саратов другой прислан с Москвы, откупа не берет, хоть Устя и засылал не раз в воеводское правленье по сто и более рублей.

Прежде Устины молодцы за хлебопашцев выдаваемы были воеводой своему начальству в округе, а ныне новый воевода смеется и сказывает:

– Знаем мы, какой они хлеб сеют и жнут. Тот, что мимоездом под руку им попадается.

Хаты, избушки да хибарки Устина Яра разбросались среди зелени, кустов и дерев. Поселок не вытянулся в ряд, как на Руси православные живут, костромичи, туляки или иные какие. Здесь слободы иль улицы нет. Кто где примостился, там и спрятался: либо в чаще ельника, либо на пригорке, либо на самом песке у берега. А кто залез выше всех, и со двора его сотня-другая шагов спуску.

Строенье тоже плохое; не на долгий, а на короткий век кладено и лажено было. Ведь не ныне-завтра придется и тягу дать с насиженного места на новое, где поглуше иль где начальство сговорчивее, где войска царского меньше.

Около иных хат есть и огороды. Где бабы есть, там непременно огород. Но большая половина молодцов холостая, не только жен, но и любезных нет. Да и атаман к тому же этого не любит. Можно бы сейчас в округе скрасть дюжины две красных девок и зажить по-христиански, семейно и любовно. Да атаман Устя не любит этого. Чуден он. Детей, малых ребят любит, завсегда ласкает и сластями кормит. Махоньких чужих младенчиков на руках нянчит, а красных девиц духу слышать не может. Завелась одна такая, ворованная из Сенгилея, у молодца Ивана Черного, так атаман велел прогнать, а то утопить пообещался.

Однако в некоторых хатах есть бабы, есть и молодухи и малые ребята. Кто с семьей своей пришел в шайку, бежав из города или из села какого, атаман запрета не кладет. Дочка при отце – иное дело.

Сам атаман живет хорошо. Хата у него не простая. Он в каменном доме, будто в городе. Так приладил он себе в развалине жилье, что диво. Половина, что разрушена от времени, так и осталась, а другую, что еще стояла, поправили, окна да двери приладили, и вышло у атамана три горницы. Ни дать ни взять, правленье городское какое, или земский суд, или дом господский.

Стены белые, потолки высокие, окна широкие. Светлицы вышли – хоть самому воеводе жить в них, а не атаману разбойников.

Вокруг дома под окошками и у крылечка всякая летняя забава – горох да бобы, арбузы да тыквы, подсолнухи высокие, две большие яблони, что сами уж здесь выросли или еще от старых времен остались. Может, и впрямь, когда тут монастырь был, пустынники насадили.

У атамана мордовка старая да злющая, именем Ордунья, прозвищем Однозуба, все хозяйство ведет и обед стряпает. Она и огород, и бахчи развела на диво, она и в горницах всему хозяйка. Бывает, и на атамана наскочит со зла и крикнет, но атаман Устя ей не перечит. Она ругается, а он смеется.

По делам атаманским у Усти в помощь есть молодец Орлик, или Орелка, да он все в разъездах да в розысках. А во дворе всегда при Усте старик Ефремыч, прозвищем Князь, из солдат пандурских. Ефремыч на место якобы есаула помощника, если надо что кому приказать, взыскать, послать куда. Он же и грамоту знает, один на весь поселок.

Если надо кому атамана просить о чем, разжалобить, то берися за Ефремыча. Ордунья много может, да она злючая и дура и атаманских разбойных делов не понимает. А Ефремыч добрая душа и умница. Его смажешь ласковым словом, он и у атамана словечко замолвит, и когда захочет, все поделает.

Только на Однозубу свою да на Князя атаман и не гневается никогда. Они всегда правы. Правда, что они и свое дело знают и все в порядке содержат. Мордовка горницы и огороды ведает, а бывший пандурский капрал все дела по разбойной части ведет и по взыску с виноватых. У него и хранится все на замке: и казна, и порох, и свинец – самое первое и нужное. Кому что нужно! Деньги всем нужны. Но для Усти и его молодцов порох да свинец дороже денег. С ними и денег добудешь. А с одними деньгами да без пороху – с голоду помрешь. Прежде, бывало, топор, сабля, нож острый. И довольно молодцу. А ныне времена пошли хитрые. Едет купец с товаром обозом или в телеге или на беляне по Волге и берет, подлец, про запас себе на дорогу ружье или пистоль турецкую. Ты на него сунешься, по-глупому, с ножом, а он тебя по-своему, по-умному, шагов на десять подпустит, а то и издалеча… да из пистоли своей и ухлопает. Раз – и готово! Вот и приходится молодцам тоже заводить ружья да пистоли. И так набаловался народ, что с одними топорами да ножами иной раз хоть и не зови их работать. Нейдут. Подавай самопалы заморские, свинцу да пуль.

Ефремыч ведет счет всему. И куда уж он скуп на свинец. Даст малость самую, и коли на десяток пуль ни одной головы молодец не прострелил – он грозит самого его застрелить. Но это только ради порядка, а то добрая душа. Мухи сам не тронет. Зайцев даже не бьет, жалеючи. «Всякое дыхание да хвалит Господа», – говорит.

Народ живет в Устином Яре всякий, со всего мира сгон, со всех сторон «сволока». И недели не пройдет, чтобы новый молодец не появился проситься в шайку. Народ в поселке: и русские, и хохлы, и татары есть, и незнамые… Есть цыган, есть молдаван, один сказался кипрусом. Из себя черный, будто сажей вымазан. Другой есть совсем желтый, и волоса и глаза желтые. Сказался из такого места, что либо врет, либо один Господь Бог знает, где такое. Болтает по-российски плохо, но понять все можно. Сказывает этот желтый, что там у них, на стороне его, житье хорошее, да земли мало: все пруды да заводи, хлеб не растет, а жрут, что попало. И уж скучает бедняга по родной стороне. Ушел бы, говорит, да далече, да и не можно. Как придет домой, его сейчас на веревке затянут до смерти, потому что головы рубить по-ихнему грех. Питер знает, был… Из него бежал на Волгу. Либо тоже ограбил кого, либо убил, хоть и желтый…

Есть в Яре и казаки – с Дону и с Яика, есть и кубанцы. Немало и татарвы всякой, но татарва эта совсем иная. Мордва, калмыки, башкиры и чуваши в разбойных делах народ плохой, малодушный и глупый. Украсть что, поджечь, скот угнать, бабу ухлопать – это их дело. Но биться люто не только с командой, а хоть бы даже с мужиками – не их дело.

Пистолей и ружей все боятся до смерти. Как ни увещай их, что пуля безвреднее топора, – не верят. С пятью пулями в нутре люди на Волге живали. А от пяти здоровых махов топором еще никто жив не оставался. Но татарва эта на нож и топор лезет, а коли пальнут по ним хоть дробью или свинчаткой рубленой – так и рассыпятся, как горох. А там трое суток, а то и более все себя щупают везде, нет ли где поранения, не застряла ли где свинчатка. Трус народ, и толку от него мало для шайки.

Но есть татарва и другая: киргизы и крымцы. Эти молодцы. Киргиз лют, а крымец горяч. Эти всегда впереди, и их не только ружьем – пушкой не испугаешь. Киргиз к тому ж хорош тем, что, почитай, не ест ничего. Чем сыт – удивительно. Крымец тоже не обжора, но одна беда – ленив и все с трубкой. Лежать любит середь дня и, покуривая, в небо смотреть. А чего там смотреть – нет ничего. Повадка такая глупая.

Пуще всех неохота в шайку принимать калмыков – едят за пятерых, глотают, что ни попади под руку и спать тоже горазды. Не разбуди – сам не проснется. А работать может только из-под кнута. Зато же их и бьют, как собак, не походя. Киргиза и крымца не тронь: ему плюха и та обидна. Пуще русского человека православного на побои обижаются, а вытяни кнутом, остервенится и резаться полезет. Такой нрав чудной.

Первые молодцы в Устином Яре – все те же казаки. Есть не хуже их русские мужички: тверичане, костромичи, новгородцы, рязанцы, вологжане… но молодцов из них по одному на десяток. Больше все народ степенный, добрый и богобоязненный. На разбой охоты в них мало. А так Бога прогневали, очутились в бегах, попали в разбойнички… Ну и полезай в кузов, коли груздем оказался. Атаман кормит, ну и служи. А то душегубить кому охота? Ведь на том свете тоже спросится. Вестимо, под старость, коли цел и невредим проживешь, надо в скит идти, покаяться и замолить грехи свои.

В шайке молодцы разных народов, и разных лет, и разного нрава. Все перепутались и живут согласно. На дележе, или дуване, всего, что добыли, ссор не бывает. Но в шайке всегда все молодцы на два покроя и разной повадки в разбое, русский ли, татарин ли – все равно. И причина тому, как попал он в бега да на Волгу. Коли по неправде и утеснений помещика, от обиды судьи, или просто от рекрутчины, или со страхов каких бежал, то он – один человек! Коли загубил кого там у себя, убил, зарезал и от ответа бежал – другой человек. Он крови отведал будто и остервенился. И чудно! Душегубством своим по Волге похваляется и рад приврать, как мужика ухлопал, как купца убил, приказчика иль батрака зарезал, как подьячего какого замучил до смерти… Первое дело похвастать пред сотоварищами на роздыхе иль за обедом. Но про то первое свое дело, из-за которого бежал, молчит. Раз скажет кому, атаману иль приятелю, и то невесело, без шуток да прибауток. Про то дело поминать не любит, будто оно его «свое»… А здесь на Волге – это не его дела – «чужие», атаманские.

Бывает, живет в шайке молодец год, два, три и никому не сказывается, почему бежал и в разбой попал. «Грех такой был! – говорит. – Загубил душу одну». А кого убил он, за что? Неохота говорить. То тягостью душевною легло на сердце… А вот лихое смертоубийство вместе с молодцами купца какого проезжего – это иное дело. Весело и помянуть, не терпится и прибауткой смазать, чтобы смешнее да веселее показалось.

Если кто в остроге посидел – совсем иное дело. После острога народ приходит – безбожник и, почитай, гораздо отчаяннее и злее, чем коренной волжский разбойник, что и в городах-то никогда и поблизости не бывал. Острожник, каторжник, сибирный, клейменый, с рваными ноздрями, иль с урезанным ухом, или пестрый от кнута и плетей – куда хуже молодца, что на Поволжье вырос и еще мальчуганом с тятькой в разбойники ходил. Этому ты, коли подвернулся под руку, подай наживу, денег, шубу, перстенек для зазнобушки, а сам – коли что – Бог с тобой. Иди, разживайся, и опять милости просим, мимо нас наезжай. Опять дай побаловаться.

Клейменый да сибирный ограбит, но душу никогда не отпустит на покаяние. А коли ничего не нашел на проезжем поживиться, еще лютее да злодеестее ухлопает. Не попадайся, треклятый, с пустыми руками.

Молодцы-удальцы, уроженцы Поволжья, народ все балагур, затейник и именует себя: вольные ратнички… Божьи служивые, птицы небесные, подорожная команда! Их забота – сыту быть, их завет – удалу быть. Им любо на вольной волюшке с песнями гулять, любезных иметь.

Сибирный и острожный народ удали той и не мыслит, песен не любит, зазнобы не заводит. У него застряла злоба на все. Его на родимую сторону тянет, где, может, жена и дети остались… А туда нельзя! Вовеки и аминь – нельзя!.. «Ну, так не подвертывайся же здесь никто под руку… Что мне проезжий, что баба глупая или девка неповинная. Самого младенца с ангельской душенькой ножом порежу без оглядки».

Глава 6

Смеркалось… Весь поселок Устин Яр притих и, казалось, будто уже спит или вымер. Хоть жилье это и притон, и разбойное гнездо, а зачастую здесь бывало тихо и отчасти безлюдно. Более половины обитателей бывали почти всегда в отсутствии по окрестностям, по селам и весям, а то и в городах. Каждый справлял какое-либо дело или поручение, а то просто посылался на добычу. По дворам виднелись только хворые, старые да бабы и ребята или ненадолго вернувшиеся молодцы после исполнения указанного атаманом урока. Дела эти, или уроки, были правильно распределены.

Одни всегда ходили на охоту и доставляли дичь, как Белоус рыбу, �