Остров Безымянный

Глава 1

– Вот придурок! И в пробке норовит подрезать. Да я же раздавлю тебя, как комара! Ты что, не видишь, кто едет?

Мой водитель Толик кипел от праведного гнева. Я слегка наклонился вправо и посмотрел через его плечо: впереди нашего внедорожника ехала машина, которую не часто встретишь в Москве – «Ока». Она попыхивала в утреннем прохладном воздухе дымком выхлопных газов и этим напоминала дворняжку, весело помахивающую закрученным в колечко хвостиком. То ли за небольшие размеры, допускающие рискованные манёвры, а может, за бесшабашный стиль вождения его владельцев, этот юркий автомобильчик наградили прозвищем «Бешеная табуретка». Так что угроза Толика раздавить обидчика «как комара» нашим «Кукурузером» – Тойотой Land Cruiser’ом – не была лишь фигурой речи.

Подчиняясь общему «рваному» ритму движения, мы уже не менее получаса ехали со скоростью, которая даже для велосипедиста считалась бы прогулочной. Под капотом, не в силах вырваться, томились без малого три сотни «лошадей». Время от времени, когда ситуация впереди позволяла чуть-чуть ускориться, их негромкое «ржание» переходило в гул готового взорваться вулкана.

Да, развитие городского автомобильного транспорта явно зашло в тупик. Нивелируется главное преимущество автомобиля – выигрыш времени. Даже самые заядлые апологеты «железного друга» уже не оспаривают тот факт, что автомобиль как средство передвижения в условиях мегаполиса из двигателя прогресса превратился в его тормоз.

До тех пор, пока умные головы не найдут какого-нибудь выхода из этого тупика, будем мучиться. А суть проблемы в том, что автомобиль используют не по назначению! Современным городским средним классом он воспринимается как престижное благо, показатель социального статуса, символ личного благополучия и успеха. И, лишь в последнюю очередь, в качестве транспортного средства. Философы называют это явление «товарным фетишизмом». Суть, насколько я помню, в абсолютно иррациональном, полурелигиозном чувстве мистического преклонения перед некой вещью. Ведь что такое автомобиль? Железная коробка на колёсах, призванная удовлетворить одну, не самую насущную, потребность человека – в быстром передвижении. А его зачастую желают так, как не желают женщину, обладание им становится навязчивой идеей, о нём мечтают, как конкистадоры мечтали об Эльдорадо, «крутой тачкой» гордятся и похваляются. А в результате днём в центре Москвы кажется, что город существует не для людей, а для машин. Главное препятствие движению создают дома, поэтому логичным шагом было бы снести их, а освободившуюся площадь заасфальтировать.

Пока автомобиль не перестанет быть фетишем, вожделённой мечтой обывателя, строительство новых дорог не решит проблему – при малейшем улучшении дорожной ситуации личный транспорт приобретут те, кто до того от покупки воздерживался, и всё вернётся «на круги своя».

Я считаю себя человеком рациональным. То есть, любую информацию воспринимаю критически и пропускаю её через фильтр здравого смысла. (Во всяком случае, хочется думать, что это на самом деле так). А потому пора от критики перейти к самокритике. К своему «Кукурузеру» я испытываю не более нежные чувства, чем к холодильнику или стиральной машине. Но если я так здорово всё понимаю, то чего тогда разъезжаю по городу на авто, а не на метро? Ведь на метро зачастую быстрее и – самое главное! – надёжнее. Актуальность последнего фактора воспринимается особенно остро в тот момент, когда попадаешь в многокилометровую и многочасовую пробку, а банки с широким горлышком для решения возникшей насущной проблемы под рукой вдруг не оказывается. Так что же, выходит, и я – жертва всеобщего умопомешательства на автомобилях?

А чему тут удивляться? Так оно и есть. Ну не может совладелец крупной фирмы, босс для сотен сотрудников позволить себе приезжать на работу на метро! Офисный планктон перестанет уважать и бояться. Главное – бояться! Я не волен даже перенести офис из центра города на окраину – клиенты и деловые партнёры не поймут-с! Поэтому я при всей кажущейся свободе своих решений такой же невольник сложившихся стереотипов, чужого мнения и предрассудков, как и последняя уборщица в офисе.

Вообще-то, проблемы автомобильного транспорта меня в данный момент занимают меньше всего. Меня мучает альтернатива: заехать попрощаться к маме и позвонить Вике или, наоборот, встретиться с Викой и ограничиться звонком маме? Дело в том, что сегодня в ночь мы с моим деловым партнёром Вадимом улетаем на Дальний Восток. До вылета остаётся не так уж много времени, и приходится выбирать.

– Так куда едем, Сергей Николаевич? – Толик заставляет меня принять решение:

– По обычному маршруту.

По обычному – значит, к Вике. В таком случае, надо ей позвонить – не хочу, чтобы она встретила меня в халате и непричёсанной.

Можно, конечно, и не заезжать к Вике, но с какой стати устраивать ей выходной? Она мне дорого обходится, а любому инвестору известно, что вложенные средства должны приносить отдачу.

Мы познакомились с ней в ночном клубе. Я сразу понял, что Вика из тех барышень, жизненная стратегия которых ограничивается поиском богатого спонсора. Я дал ей всё, о чём она мечтала, и стараюсь оправдывать её ожидания, иначе мне её не удержать.

Вика на редкость красивая женщина, яркая блондинка. Однако не каждая блондинка способна произвести на меня впечатление. Не знаю, подтвердят ли учёные, что в генах каждого мужчины забито представление об образцовой красоте, но Вика идеально вписывается в мой шаблон совершенной женской внешности. У неё тонкое лицо с правильными чертами лица. Чёрные (что редко бывает у светловолосых женщин) брови начинаются прямо от переносицы и крутой дугой охватывают глазницы, про такие говорят: «брови вразлёт». Глаза из-под пушистых ресниц сияют перламутровым блеском, как у негритянки (особенно, когда она их слегка подрисует). Стройная фигура позволяет ей эффектно выглядеть и в облегающих джинсах, и в вечернем платье. Но что меня особенно привлекает, так это то, что она выше меня чуть ли не на голову – невысокие мужчины меня поймут. Если описать внешний облик Вики двумя словами, то это благородная красота – несколько поколений её дворянских предков по материнской линии изрядно потрудились над улучшением породы. Конечно, я не устоял перед этой женщиной, – а что вы хотите от «слабого мужчины»?

Когда мы с ней появляемся в обществе, мужчины смотрят на Вику с нескрываемым восхищением, на меня же с завистью и удивлением – как может такой невзрачный (чего там, признаю!) тип выгуливать этакую королеву?! Напротив, их жёны меня самым обидным образом просто не замечают, я для них человек-невидимка, серое пятно на чёрном фоне. Впрочем, я тоже никогда не обращаю внимания на женщин, которые никогда не обратят внимания на меня. Однако моя спутница производит на чужих жён сильное впечатление: они, не скрываясь, одаривают её полными ненависти взглядами и прижимаются к своим мужьям, судорожно хватая их пóд руку.

При этом Вика никогда не станет моей женой. Хорошо, что она об этом не знает. Друг моего отца, носивший редкое имя Аскольд и заурядное отчество Иванович, всю жизнь имел дело с железками, но по складу ума был философом. Время от времени, чаще всего при распитии спиртных напитков, Аскольд Иванович выдавал афоризмы, закусывая их селёдкой и занюхивая чёрным хлебом. Так вот, он, много поживший на свете, поучал меня: если женщина не жадная и не злая, это уже хорошо. Вика, к моему глубокому и искреннему сожалению, не только обладает обоими этими недостатками, но может служить образцом для желающих изучить эти стороны человеческой натуры. Ей в полной мере присуще непременное свойство характера высокомерных красавиц, уверенных в своей исключительности и превосходстве над окружающими, – стервозность. Капризы для неё не редкое проявление женской слабости и хитрости, а обычный стиль поведения, способ, которым она добивается желаемого. Она постоянно требует подтверждений своей исключительности, и, если не получает их, у неё портится настроение и она устраивает скандалы. Спорить с ней бесполезно – как и большинство наших «сестёр по разуму», в состоянии эмоционального возбуждения она не воспринимает логические аргументы, а соревноваться с Викой в силе голосовых связок и искусстве придумывания оскорбительных эпитетов мне не под силу.

Мне кажется, люди, подобные Вике, глубоко несчастны, поскольку постоянно испытывают то чувство, которое всегда считалось одной из самых страшных пыток – жажду. Имеется в виду, конечно, не физиологическое чувство, а неуёмное желание денег и материальных благ. И драматизм ситуации в том, что жажда эта ненасытная, её невозможно утолить полностью, окончательно, раз и навсегда. Я для Вики – родник, из которого поступает живительная для неё «влага». Её «голубая мечта» – забеременеть. Но я очень хорошо понимаю, чем это для меня обернётся. Как только она получит надо мной власть, рычаг влияния в лице ребёнка, она перестанет во мне нуждаться. Закончится всё это неизбежным разводом и дележом имущества, я враз из миллионера сделаюсь полумиллионером. Но главное даже не в материальных потерях, а в том, что я потеряю право воспитывать собственного ребёнка, ежедневно общаться с ним, наблюдать за его взрослением, влиять на его характер, формировать его жизненные принципы. Возникает вопрос: я этого хочу? Его можно и не задавать – ответ очевиден.

Ну вот, и приехали, наконец. На въезде в огороженную придомовую территорию мается в будке знакомый долговязый охранник. Он уверил, что в интересующую меня квартиру никакие мужчины не заходили. Дал ему на пиво – пусть и дальше смотрит за моим «имуществом». То ли она мне действительно пока верна, то ли хорошо скрывает. Вика, конечно не дура, чтобы водить мужиков к себе, но «любовь зла», ещё и не такие рано или поздно «прокалывались». А на этот случай полезно иметь информатора.

Хозяйка квартиры встретила меня у двери, сияя лучезарной улыбкой. В прихожей она ластилась, порывалась помочь снять куртку, с самого начала стараясь мне угодить. Значит, чего-то будет просить.

На кухне на столе нас ждала бутылка вина и закуска. Моя подруга говорила, не умолкая, как-то незаметно переходя от одной темы к другой. Она принадлежит к довольно распространённой категории людей с гиперразвитой «говорильной функцией». Среди них, кстати, встречаются не только женщины, но и мужчины. Главное удовольствие для них – говорить. Причём, большей частью, о себе.

Львиную долю своего свободного времени, которого у неё предостаточно, Вика разговаривает по телефону с подругами, знакомыми, парикмахершами и массажистками. Она может говорить обо всём и бесконечно долго, не озабочиваясь вопросом, насколько собеседнику интересен её рассказ. Ей вообще не нужен собеседник, ей достаточно слушателя. Мнения, суждения, проблемы других людей Вике абсолютно не интересны, мелочи собственной жизни волнуют её неизмеримо больше событий жизни чужой. Я по опыту знаю, что бесполезно пытаться рассказать что-то самому, – воспользовавшись секундной паузой, Вика перебьёт, не дослушав, и продолжит свой бесконечный монолог о себе. Поэтому я обычно слушаю её молча, зная, что подтверждать своё внимание, периодически поддакивая или кивая, вовсе не обязательно.

Наконец, она добралась до сути. На днях она побывала в новом доме своей «заклятой подруги» Маргариты и с тех пор душа её была уязвлена и не находила покоя:

– У Ритки плинтуса золотистого цвета! Ты бы их только видел, такая прелесть! Милый, хочу золотые плинтуса!

Вот оно! На этот раз, однако, я дёшево отделаюсь.

– Ладно, успокойся, будут у тебя золотые плинтуса.

Вика обвила мне шею руками и вытянула губы трубочкой. Довольная собой – ну как же, одержала очередную «викторию» над недалёким любовником! – она готова была меня зацеловать.

– Зая, я так тебя люблю!

А что, пожалуй, и не врёт. Она любит деньги, а единственный источник денег у неё – это я, следовательно, она любит и меня. Причём любовь эта страстная и безграничная, до самозабвения и не признающая преград. Нет ничего, что бы она не сделала для меня из любви… к деньгам!

Мне иногда очень хочется «дать ей пинка» – порвать с ней отношения. В эти моменты я с особым сладостным чувством мечтаю, как скажу всё, что о ней думаю, как докажу, что вижу её насквозь. Вика совсем уже уверилась, будто может вертеть мной, как своим хвостом, ей кажется, она ловко использует меня. Однако мои слова заставят её осознать печальную для неё реальность. Я в мельчайших подробностях представляю, как после моих разоблачительных слов Вика сбросит свою привычную маску, с её лица сползёт неизменная улыбка в стиле «keep smile», глаза станут злыми и пронзающими, как два стилета, а губы стянутся в тонкую ниточку. Только тут она поймёт, что не она меня дурачила всё время, а, наоборот, это я с самого начала понимал её сущность и намерения, терпел её и использовал в своих интересах.

При всём при том я отдаю себе отчёт, что мечты о моём триумфе так и останутся мечтами. Я не могу с ней порвать, по крайней мере, сейчас, по одной, но очень веской причине – это дорого! Если заводить новую любовницу, то ей придётся опять дарить новую квартиру, машину, не считая всяких цацок и побрякушек. А в итоге с большой вероятностью получу вторую Вику. Так что, здраво рассуждая, лучше оставить пока всё, как есть. Правда, в сохранении статус-кво есть определённый риск: боюсь, как бы продолжительное общение с Викой не сделало меня женоненавистником.

…Мы с Толиком снова толчёмся в автотабуне, на этот раз по дороге в аэропорт. Самое время позвонить маме. Вот ведь что странно: мама мне неизмеримо ближе и дороже любого другого человека на свете. Почему же тогда, выбирая между ней и любовницей, я поехал к Вике, а не к маме? А дело в том, что встреча с Викой связана с удовольствиями, а визит к маме – простая сыновья обязанность. Я плохой сын? Нет, хороший, я это знаю. Но любой человек в обычных обстоятельствах исполнению обязанностей всегда предпочитает удовольствие. Однако, рано или поздно, справедливость всё равно восторжествует: когда-нибудь мои дети будут так же поступать со мной!

Глава 2

Мы приехали в аэропорт во второй половине дня. В огромном, сплошь остеклённом здании, подходя к условленному месту у табло с информацией, я ещё издали увидел полноватую фигуру Вадима. Он сосредоточенно смотрел куда-то вдоль зала, и даже наше с Толиком приветствие не заставило его повернуть голову в нашу сторону.

– Куда ты смотришь?

– Ты бы видел, какие ноги только что прошли!

Восхищение, которое я почувствовал в голосе Вадима, было настолько искренним, что я даже слегка присел, чтобы получше рассмотреть ноги, но было поздно: они уже ушли.

Мы с Вадимом партнёры, на паритетных началах владеем фирмой, снабжающей полстраны красной рыбой. Вадим, как и я, «сделал себя» сам – богатая тётушка не дарила нам стартовый капитал на день рождения. Фирма для нас – как ребёнок для родителей. Мы «родили» её, преодолевали её «детские болезни», вместе с ней осваивали новые возможности, время от времени сдавали нелёгкие «экзамены». И вот теперь, как результат всех «родительских» трудов, фирма сделала нас, как выражается мой компаньон, миллионерами средней руки.

Оценивая пройденный путь, я понимаю, что и мы с Вадимом теперь не такие, как раньше. Чтобы выжить и преуспеть в бизнесе, нам пришлось изменить самих себя. Первой жертвой стали те принципы, которым нас учили в советской школе. Очень быстро выяснилось, что в бизнесе они неприменимы. Жизнь нередко вынуждала шагать по головам и ломать судьбы людей. Мы заставляли наших офисных сотрудников работать столько, что они наживали трудовую мозоль на своём «рабочем месте». Дополнительный персонал нанимался только тогда, когда работники начинали падать от усталости и в результате совершать ошибки. Сложнее всего было научиться кричать на подчинённых – если ты не можешь заставить себя унижать людей, значит, ты плохой руководитель и непременно загубишь дело. Зато теперь в искусстве дрессировки «офисных хомячков» мы настолько поднаторели, что готовы составить конкуренцию братьям Запашным.

Но в отношениях между собой мы строго придерживаемся принципа Канта – всегда соблюдаем правила, исполнения которых каждый ожидает от другого по отношению к себе. Обман или простая неискренность между нами полностью исключены, поскольку они могут подорвать взаимное доверие, а без него рухнет вся система деловых отношений. В самые ответственные моменты я всегда ощущаю твёрдое плечо своего партнёра и отвечаю ему взаимностью. Мы понимаем друг друга с полуслова и у нас нет разногласий по поводу принципов ведения бизнеса.

Мы с Вадимом уважаем мнение друг друга. И, что крайне важно для партнёрских отношений, их не отравляет зависть. Вообще, если разобраться, именно она является причиной львиной доли межличностных конфликтов. Видимых причин может быть бесчисленное множество – кто-то не то сказал, не то сделал, не туда послал. Но если начать копать глубже, ещё глубже, до основания! – то в самом низу мы обнаруживаем одну-единственную, но истинную причину. И это – зависть.

Природа побуждает мужчин конкурировать за женщин. (Безусловно, и женщины конкурируют за мужчин, но это уже не моя тема). В конечном счёте, мужчины стремятся прославиться умом, делами, храбростью, силой и удачей ради единственной цели – завоевания женщины (ну или женщин, кому как). Поэтому зависть, как порождение мужской конкуренции, это нормальное, естественное, природное чувство. Однако оно естественно для человека как биологического существа, как социальному субъекту она ему противопоказана. Зависть разрушает не только отношения, но и личность человека. Это очень хорошо видно на примере завистников – какие же они несчастные люди! Трусы люто завидуют храбрецам, глупые умным, некрасивые красивым, и все они глубоко страдают, съедаемые изнутри своей завистью, которая уничтожает, убивает их лучшие человеческие качества.

Для обуздания зависти, для подчинения её своей воле необходимо достичь определённой стадии интеллектуального и, что гораздо важнее, нравственного развития. Этот процесс требует не столько ума, сколько мудрости, излечения от присущего всем нам с рождения эгоцентризма, развития эмпатии, способности радоваться успехам других, умения видеть в другом человеке не конкурента, а товарища. Полностью победить завистливость невозможно, поскольку человек не может преодолеть свою биологическую природу. Но степень этого преодоления можно считать показателем нравственного развития и достижения того, отличного от простого ума, качества, которое называют мудростью.

Слава богу, я не завидую Вадиму. А если иногда и завидую, то не желая ему зла. Уверен, и он смог усмирить ту напасть, от которой мучается, изнывает и страдает самая презренная часть человеческого рода – мелкие завистники.

В общем, наши отношения лучше всего описывает поговорка: «Два сапога – пара». После долгого периода притирки мы с Вадимом представляем собой сыгранный тандем: я выдвигаю идеи и определяю стратегию развития фирмы, а он осуществляет оперативное руководство. Вадим отличный организатор, наша бюрократия работает без сбоев и авралов, мой партнёр любит повторять: «Порядок в бумагах – порядок в голове!». Он искусный переговорщик, легко устанавливает нужные контакты – Вадим способен достичь компромисса даже с нильским крокодилом. Из двух альтернатив он каким-то образом всякий раз умудряется реализовать обе. С конкурентами, которые пытаются переиграть его в крестики-нолики, он разыгрывает шахматную партию, и это предопределяет результат. Сотрудники за глаза (а подхалимы и в глаза) называют его не генеральный директор, а гениальный директор. Фирма процветает!

Процветает и Вадим. В отличие от меня, он умеет тратить деньги. У него очень привлекательная жена, женщина неглупая и со вкусом. Вика всегда старается взять её в компанию, когда отправляется по магазинам за покупками (сейчас это называется иностранным словом «шопинг»). Старшего сына Вадим отправил учиться в частную английскую школу. Я, впрочем, не понимаю, чему могут научить эти извращенцы? Представьте, они обожают тёмное пиво и разбавляют чай молоком! Не удивительно, что сын поначалу слал домой слезливые письма. Потом, правда, привык. А для спокойного и цивилизованного отдыха подальше от отечественных проблем у Вадима есть домик в австрийской деревне, он показывал фотографию – картинка, надо признать, красивая.

…Обстановка в аэропорту служила лучшей иллюстрацией избитому выражению «людской муравейник». К стойкам регистрации стояли длинные очереди, по мере продвижения люди в очередях передвигали свой багаж. Вдоль стеклянных стен аэровокзала в обе стороны ходили пассажиры, тягающие за собой чемоданы на колёсиках. Пройдя некоторое расстояние, они останавливались и начинали читать указатели, а затем продолжали свой путь. Большинство пассажиров стояло, некоторые старались примоститься на любых пригодных для сидения предметах, дети были усажены на багаж. Счастливчики, сумевшие занять места на пластиковых скамейках, дремали, но чаще просто тупо смотрели неподвижным взглядом прямо перед собой. Действительно, нет ничего тягостнее многочасового статичного ожидания, когда из всех доступных развлечений – только возможность выпить банку пива или стакан сока в кафе, а потом – извините! – сходить в туалет. Полное отсутствие какой-либо деятельности сказывается не только на всех членах тела, но и на мозге. Невозможность занять голову какой-нибудь мыслительной работой переживается не менее болезненно, чем вынужденная неподвижность тела. В запущенных случаях может даже грозить запор головного мозга – это куда хуже, чем словесный понос. По этой причине я никогда не понимал патологических лодырей, устающих даже от безделья. В нашей фирме от таких мы беспощадно освобождаемся, Вадим жёстко следует принципу: «Даже семеро бездельников не заменят одного трудоголика».

Наиболее естественно вели себя дети – суматоха и несмолкающий шум толпы куда ближе детскому мироощущению, чем чинная атмосфера школьных уроков и постоянный домашний родительский контроль. Дети откровенно радовались смене обстановки и ожидавшим их впереди приключениям.

Регистрация пассажиров на наш рейс ещё не началась, и мы решили скоротать время в ресторанчике. Он призывно, но, впрочем, без особого успеха, манил полумраком и тихой музыкой маявшихся от скучного ожидания пассажиров.

Я солидарен с народной мудростью: ничто так не согревает душу, как холодное пиво. За ужином, если это не гречневая каша с молоком, я в обязательном порядке выпиваю банку. Не для кайфа, больше одной банки я пью в исключительных случаях, а потому, что пиво очень хорошо «ложится» в мой организм – с ним я могу съесть всё что угодно и без последствий. Поэтому для меня ужин с пивом и ужин без пива – это «две большие разницы». А теперь спросите меня: почему я не ем сладкого? Да потому, что сладкое не сочетается с пивом.

Однако в ресторане было только безалкогольное пиво. Нет уж, безалкогольное пусть пьют трезвенники и алкоголики в завязке. Пришлось заказать себе рюмку коньяка, Вадим выбрал «Кока-колу», Толик минералку – ему ещё ехать назад, в город. Коньяк оказался просто «упоительный», свою цену он стоил.

– Так что мы будем делать с заводом?

Вопрос Вадима был мне понятен. Некоторое время назад мы завладели родственной фирмой на Дальнем Востоке, а вместе с ней прихватили и рыбоперерабатывающий завод на одном из островов. (В разговорах в офисе говорили просто Остров, опуская название, тем более, что и звался он Безымянным). Очень быстро выяснилось, что завод приносит одни убытки. Встал вопрос: что с ним делать? Мы решили съездить на место, оценить ситуацию, а потом принять решение. Можно было, конечно, послать какого-нибудь менеджера по продажам, но довод Вадима: «Давай поедем сами! Когда ещё увидим Дальний Восток?» меня убедил. Тем более, что наше отсутствие не могло повлиять на состояние дел в фирме, поскольку Вадим приучил сотрудников к тому, что «оркестр должен играть, даже если дирижер ушёл в запой».

И вот теперь мы ожидали начала регистрации на рейс.

– Вкладывать деньги в модернизацию, в любом случае, бесперспективно. Надо попытаться продать, пусть и по дешёвке, а если всё окажется настолько плохо, что никто не купит, просто закроем завод.

Ответ мой был очевиден, Вадим знал его и без меня, но, должно быть, хотел проверить всё ещё раз.

И тут неожиданно подал голос Толик:

– А Остров тоже закроете?

Мы, как по команде, уставились на Толика круглыми от удивления глазами: надо же, неслучаемое случается! Было такое ощущение, что заговорила рыба в аквариуме, – до сих пор Толик никогда не задавал вопросов, выходящих за пределы его водительских обязанностей. Да и по природе он из молчунов.

– Мы не обязаны об этом думать. – Вадим произносил слова с явной неохотой, пересиливая себя. Так отвечают докучливому и некомпетентному собеседнику. – Мы бизнесмены, а не политики. Пусть государство решает, нужен ему Остров, или его лучше продать вместе с рыбозаводом иностранцам.

– Лучше для кого?

Я первый раз за время нашего знакомства посмотрел на Толика изучающе. Ничего особенного – сумрачная, как ноябрьский день, физиономия и такие же глаза, не выражающие ничего, кроме угрюмого упорства.

– Как для кого? Для всех! – Вадим начал повышать голос. – Если актив не приносит прибыль, от него следует избавиться, желательно, с выгодой для себя.

– С выгодой для себя всё понятно. А как быть с общественной выгодой?

Вопросы, которые продолжала задавать «рыба», стали меня раздражать. Что он понимает в бизнесе?! Придётся объяснить ему азы экономической теории. Я решил вмешаться, тем более, что Вадим уже был готов потерять контроль над собой.

– Повышая экономическую эффективность производства товаров, предприниматель не только преследует свой собственный интерес, но и действует на благо общества. – Фраза прозвучала так, словно я зачитал цитату из учебника. – Завод на Острове работает неэффективно, тем самым он отвлекает на себя ресурсы, которые в другом месте обеспечили бы бóльшую отдачу. Закрывая убыточное производство, мы не уменьшаем, а увеличиваем богатство общества.

– А люди?

– Люди – это те же самые общественные ресурсы. На Острове они используются неэффективно. Поэтому их надо переобучить и направить туда, где от них будет больше пользы. Это, между прочим, в их же собственных интересах! Для жителей их забытый властями остров на краю света, спрятанный где-то далеко за горизонтом, не намного лучше тюрьмы. При царях в тех местах была каторга, а теперь там люди должны жить?! Они будут только рады освободиться, наконец, от своей кабалы и переехать на материк, поближе к благам цивилизации.

На этот раз Толик промолчал, только отпил из стакана свою минералку. Я побоялся, что он опять попытается ввязать нас в дискуссию, и послал его посмотреть, что изменилось на информационном табло.

Едва дождавшись его ухода, Вадим воскликнул:

– Да кто он такой, этот Толик?!

Было заметно, что внутри он весь «кипит».

– Кажется, из бывших военных.

– Как он смеет лезть не в своё дело? Он же просто человек-функция. От него требуется крутить баранку, получать за это зарплату, а не рассуждать о проблемах, в которых он ничего не смыслит. Решать что выгодно, а что нет должны люди поумнее его. Меня бесит, когда такие начинают умничать.

Я попытался успокоить Вадима:

– У нас же демократия, он имеет право высказывать свои мысли.

Но Вадим явно не хотел успокаиваться, мой примирительный тон на него не подействовал. По его реакции я видел, что Толик своими вопросами задел его за живое, затронул очень важную, принципиальную для него тему, исключающую компромиссное решение.

– Не путай демократию и свободу. Я уж не говорю про субординацию. Когда вернёмся, если он не перестанет так себя вести, тебе придётся от него избавиться – нам ни к чему революционер за рулём.

– Ты хочешь заставить его держать рот на замке. А если он этого не захочет?

– Инохотец нам в фирме тоже не нужен.

Мы с Толиком до сих пор прекрасно ладили, однако конфликтовать с Вадимом по такому незначительному поводу было глупо, поэтому я ответил:

– Хорошо, я подумаю. Но не понимаю, что тебя так возмутило, почему ты так завёлся?

– Я завёлся, потому что заурядный водила не имеет права судить о том, чего он не может понимать в силу ограниченности своего интеллекта! Нравится это кому-то или нет, но история доказала непреложный факт: человечество делится на две неравные части – интеллектуальную элиту и серую массу. Это общеизвестно, просто в современном политкорректном обществе не принято об этом говорить. В прошлые эпохи элита называлась по-разному – рабовладельцы, феодалы, капиталисты, но это всегда были аристократы, люди, возвысившиеся над средним уровнем благодаря своему уму, способностям, силе духа, наконец. Эти качества накапливались в генах многих поколений их элитарных предков, и они получали их по наследству, по праву рождения. А противостоящая им тёмная сила называлась смердами, чернью, пролетариатом, рабочим классом. Названия разные, а суть одна – быдлообразная серая масса. Ты знаешь, откуда произошло слово «смердить»? От смердов!

У Вадима в этот момент был странный взгляд, направленный не вовне, а вовнутрь, в себя. Я понял, что и адресована его речь не мне, он спорил с кем-то, незримо здесь присутствующим.

– А теперь настало наше время. Современной эпохой востребованы люди образованные, творчески мыслящие, способные на прорывные решения. Мы такие по той же самой причине, что и аристократы прошлого – мы от рождения обладаем высокоразвитым интеллектом. Поэтому мы, креативный класс – аристократы постиндустриальной эпохи. Это мы – двигатель прогресса мировой цивилизации. Мы знаем, как заработать деньги и умеем это делать. И зарабатывая для себя, мы обеспечиваем работой других, не способных на креативное мышление.

Громкий голос Вадима стал привлекать внимание сидящих за соседними столиками. Люди стали недовольно посматривать на нас. Признаться, меня раздражает ставшая модной с некоторых пор манера говорить нарочито громко в общественных местах. С моей точки зрения поступающие подобным образом хотят продемонстрировать этим своё превосходство над окружающими, а может быть, и презрение к ним. Но к Вадиму это не относилось. Он просто настолько погрузился в свои размышления, до такой степени «ушёл в себя», что не замечал никого вокруг.

– Мы рвёмся вперёд, в будущее, но инертная серая масса упирается и тянет нас назад, мешает нам строить цивилизованное общество. Эти люди по природе своей рабы, быдло, они не могут жить без хозяина, который за них думает и решает. Они не способны принимать самостоятельные решения и не хотят нести за них ответственность, поэтому всю тяжесть ответственности принимает на себя хозяин, босс. Разве у нас в фирме не так?

– Так.

– Вот именно. К глубочайшему сожалению, противостоящая креативному классу серая масса потомственных плебеев подавляет нас своей численностью. И это трагический факт. Именно он служит постоянным источником драматизма исторического процесса. Как там сказал классик: «История – это борьба классов»? Если не управлять поведением толпы, в своём стихийном движении она может разнести всё, что мы с таким трудом создали в этой стране. Толпой и управляют – с помощью демократических процедур. Если хочешь знать, демократия – это искусство манипулирования массовым сознанием, сознанием серой аморфной массы. Быдло не способно понять свой собственный интерес, ему его надо объяснить. Пусть твой Толик думает, что обладает свободой воли. На самом деле он не достоин свободы, и она ему не нужна. Согласись, зачем ему свобода, если он не способен думать самостоятельно? Ему только кажется, что он имеет собственное мнение, на самом деле он просто повторяет то, что ему внушили телевидение, газеты и в целом вся махина государственной пропаганды. Если он не привык думать своей головой, то от него можно услышать только то, что ему сказали по телевизору, и ничего другого. Подлинной свободы достойна только креативная элита, только она в силу своей интеллектуальной одарённости способна сформулировать цели и определить пути развития общества.

Вадим, наконец, немного остыл и перевёл дыхание.

– А быдло, поскольку у нас, как ты правильно заметил, демократия, имеет право голосовать за те решения, которые приняла элита.

Я до такой степени был изумлён этим «манифестом», что не нашёл, что ответить. Вадим, конечно, эмоциональный человек, но меня поразила явная несоразмерность реакции на столь незначительное событие. Я пребывал в растерянности, но тут, к моему облегчению, объявили начало регистрации на наш рейс.

Глава 3

Если бы я с самого начала знал, насколько долгой и трудной окажется дорога до Острова, я, скорее всего, отказался от поездки. Чтобы понять смысл расхожей фразы: «необъятные просторы нашей Родины», надо пропустить эти просторы через собственный организм.

Сначала был изнурительный, почти девятичасовой, перелёт на Дальний Восток. После приземления чудовищно болела поясница. Если уж боль в спине была неизбежна, то, будь моя воля, я предпочёл бы заработать её разгрузкой вагонов, а не в тщетных попытках напрячь мускулы, извиваясь в самолётном кресле. Затем целые сутки пришлось промаяться, пока утрясали пограничные формальности. Дальневосточные представители нашей фирмы заранее договорились с военными, и следующий «авиапрыжок», до ближайшего к Безымянному острова, мы с Вадимом совершили на военном борту, стуча зубами во время «болтанки» и геракловым усилием воли заставляя себя проглотить слюну, когда самолёт проваливался в очередную воздушную «яму». Последним нашим «извозчиком» стал вертолёт, любезно (то есть, за не столь уж большую плату) предоставленный пограничниками. После всех этих воздушных приключений мы вылезли из вертолёта не в силах поверить, что достигли, наконец, конечной точки нашего путешествия. Но полноценно радоваться жизни немного мешала мысль о предстоящем обратном пути.

Когда мы вылетали на Безымянный, было солнечно и ясно, но в местных краях погода в течение суток может измениться несколько раз, и Остров встретил нас хмурой гримасой, чрезмерной для самого начала осени. Небо было почти сплошь затянуто облаками, причём тот оттенок серого цвета, который они имели, позволял называть их тучами. Дул неприятный ветер, противный моросящий дождь уже мало что добавлял к непролазной грязи под ногами. Это была не «благородная» московская грязь, тонким слоем растекающаяся по асфальту, а настоящая, качественная, липнущая к подошве и удовлетворённо чавкающая при каждом шаге. Поиск сухой тропинки в силу очевидной своей бесперспективности мог только усилить уныние, охватывающее при виде бескрайнего океана грязи.

Было утро, но серое небо, напрочь закрывшее солнце, превратило день в подобие сумерек. Даже трава на окрестных холмах, казалось, приобрела пепельный оттенок. Морось и низкие облака скрадывали перспективу; вершина покатой горы, возвышающейся над островом, еле-еле угадывалась за туманной дымкой.

Море добавляло свинцовости к общей картине. Здесь оно не было синим и ласковым, каким мы привыкли его видеть в южных странах в период летнего отпуска. Напротив, на него даже смотреть было холодно. Всё оно до горизонта было покрыто тёмно-серыми валами, которые наперегонки мчались к острову и обрушивались на берег. Энергия волн была настолько зримой, что возникало ощущение: это не ветер гонит волны, а они своим движением создают ветер, пронизывающий весь остров. На фоне холодного, враждебного моря грохот прибоя угнетающе действовал на психику. А тревожные крики чаек вообще создавали атмосферу какого-то фильма ужасов. Они лишь усиливали то подавленное состояние, которое овладело нами, едва мы покинули вертолёт и немного осмотрелись.

– Да, мрак и туман, – Вадим, как всегда, был точен в оценке. Он выразил не только своё, но и моё мнение относительно того, что нас окружало.

В советский период на Острове процветал рыболовецкий колхоз, но он не пережил пертурбаций девяностых годов. На берегу возле пирса стояло несколько нежилых строений, по их виду нельзя было понять, используются они или давно заброшены. Ржавеющий остов рыболовного судна и пара грузовиков без кузовов, со спущенными шинами свидетельствовали о том, что когда-то Остров знавал и лучшие времена. В те времена грузовики, конечно, завозили с кузовами, но техника постепенно вырабатывала свой ресурс, а стоимость вывоза на материк не окупалась стоимостью металлолома.

На пригорке притулились к подножию горы дома посёлка. Из-за высокой влажности деревянные части домов стали почти чёрными, а бетонные блоки были покрыты разводьями тёмно-бурой плесени. Чуть в стороне от домов торчала труба рыбозавода. Оттуда к вертолёту ехал автомобиль-уазик. Несколько поколений этого вездехода носили переходящее прозвище «козёл». Трудно сказать, как оно возникло, но можно поручиться, что никто не хотел обидеть трудягу на четырёх колёсах.

Из «козла» вышел коренастый мужчина, явно давно «разменявший полтинник». Он представился Иваном Тимофеевичем Найдёновым, директором завода. Брови, нависшие карнизом над глубоко посаженными маленькими глазами, резкая горизонтальная складка, пересекающая переносицу, глубокие морщины над ней и, в дополнение ко всему, неласковый взгляд придавали ему вид хмурый, под стать его Острову. Он даже не пытался, хотя бы из вежливости, придать приветливость своему лицу: директор явно не ожидал ничего хорошего от нашего визита.

Мы подъехали к рыбозаводу. Из посёлка к воротам длинного заводского здания тянулся народ на утреннюю смену. Люди шли молча, поодиночке и парами. Было слышно только чавканье резиновых сапог в хлюпающей грязи. И на мужчинах, и на женщинах сверху были одеты брезентовые плащи с капюшонами, перешитыми, видимо, из армейских плащ-палаток – когда-то на острове стояла воинская часть. Все люди выглядели одинаково. Они даже передвигались схожим образом, медленным и тяжёлым шагом, поочерёдно вытаскивая сапоги из жидкого месива. Пелена мороси размывала очертания фигур в бесформенных плащах. На лица под капюшонами падал отсвет серого дня, и поэтому они также казались серыми. Вид у всех был насупленный, невесёлый, такой бывает по утрам у людей, вынужденных рано вставать и потому страдающих хроническим недосыпом. Казалось, что все были на одно лицо – угрюмое и унылое.

Понурые фигуры людей в обрамлении гнетущего пейзажа выглядели как нечто серое на ещё более сером фоне. Вадим чутко уловил этот мотив:

– Воплощённый образ безликой серой массы, – шепнул он мне.

Мы прошли в кабинет директора. Над столом щурился с портрета Ленин, рядом стояло знамя из тяжёлой тёмно-красной ткани с золотым шитьём, по краям знамени свисала бахрома. На стенах в простеньких рамках висели грамоты, с которых смотрели рабочие с волевыми лицами в комбинезонах и строгие работницы в красных косынках. Такие знамёна и грамоты раньше вручали победителям социалистического соревнования. Вся обстановка кабинета, включая неказистую мебель, которую теперь не встретишь даже в офисах самых захудалых фирм, отражала дух прошедшей эпохи. Да и сам директор меньше всего походил на менеджера. Казалось, перелетев через всю страну, мы переместились не на семь часовых поясов вперёд, а на добрых три-четыре десятка лет назад.

Из угощений мы согласились только на чай, не желая слишком затягивать наше пребывание на Острове. Чай принесла немолодая женщина, Найдёнов представил её как Веру Афиногеновну. На ней была тёплая вязаная кофта, такие не носят уже лет сорок – как она у неё сохранилась?

Ситуация на заводе, прежде всего, финансовая, нам была известна. Найдёнов перед нами не заискивал – по всему было видно, что этого он делать не умеет. Основной его аргумент сводился к тому, что, купив завод, мы тем самым приняли на себя определённые социальные обязательства перед работниками. Если завод окончательно встанет, на хозяйственном освоении Безымянного можно будет ставить крест, а в этом случае люди здесь жить не смогут. Закрытие завода станет тяжёлым ударом по местным жителям, поломает многие судьбы. Найдёнов уверял, что при относительно небольших инвестициях можно выйти на положительную рентабельность, но подтвердить свою уверенность расчётами не смог – на заводе не было грамотного экономиста. Мы с Вадимом терпеливо дослушали директора и попросили показать нам цеха.

В цехах мы не увидели ничего такого, что могло бы изменить тот настрой, с которым мы сюда ехали. Технологии были устаревшими, вопрос о системе контроля качества удивил директора: «Гарантия качества – наша совесть!». Оборудование находилось в состоянии, про которое говорят: «Дешевле выбросить, чем отремонтировать». Латаные-перелатаные котлы, трубы, покрытые рваной тепловой изоляцией, подкапывающие задвижки, допотопная механизация производили гнетущее впечатление. Было очевидно, что на протяжении последних десятилетий оборудование нещадно эксплуатировали, выжимая из него последнее, не вкладывая при этом ни рубля.

На заводе господствовал ручной труд. Пол был мокрым и блестел от рыбьей чешуи, при желании по нему можно было скользить, как по льду. Мужчины в резиновых фартуках чистили рыбу на разделочных столах, вспарывали ей брюхо, зачищали и промывали внутреннюю полость. Женщины в разноцветных халатах и фартуках резали рыбу на куски и упаковывали продукцию. Нижняя часть лица у всех рабочих была закрыта марлевой повязкой, словно на острове свирепствовала эпидемия гриппа, а волосы были убраны под прозрачную полиэтиленовую шапочку, такие надевают женщины, когда не хотят мочить волосы, принимая душ. И повязки, и шапочки сияли чистотой. Из этого подозрительного – на общем фоне – обстоятельства Вадим сделал самый логичный вывод:

– Готов на что угодно поспорить, что эти повязки и шапочки рабочим только к нашему приезду выдали.

Конечно, он был прав: традиция переодевать рабочих в новую спецодежду перед приездом начальства переживёт ещё не одну смену власти в нашей стране.

Люди работали молча, ловко орудуя ножами, раз за разом совершая отработанные движения. Я уже замечал раньше, что многочасовое выполнение однообразных операций, не предполагающих принятия решений, но требующих внимания и сосредоточенности, подавляет эмоции и затормаживает мыслительные процессы. Вот и теперь поверх марлевых повязок я встречал только пустые, ничего не выражающие взгляды. В глазах работников не отражалось никаких эмоций, переживаний, раздумий – в общем, ни одной мысли. Люди машинально делали свою привычную работу, которая не требовала умственных усилий, но и не позволяла им отвлекаться от их деятельности. Они никак не отреагировали на появление в цехе незнакомых людей, только несколько пар глаз равнодушно скользнули по нашим лицам.

Неожиданно одна работница обратилась ко мне:

– Закрывать нас будете?

Взгляды ближайших работниц вдруг стали осмысленными, они с явным интересом ожидали моего ответа. Глаза женщин над марлевыми повязками внимательно смотрели на меня, в глубине их таилось напряжённое ожидание. Я не смог заставить себя сказать правду:

– Почему закрывать? Мы хотим вас модернизировать.

– Нас до этого уже приватизировали, реформировали, оптимизировали, сливали, а потом снова разливали. А теперь, значит, вы нас модернизировать будете?

Женщина казалась столь бесхитростной, что мне стало неловко за свою ложь. Я промычал в ответ что-то, чего и сам не понял, кисло улыбнулся и поспешил отойти в сторону.

– Не переживай, после модернизации ещё инновация будет, – послышалось за спиной, и работницы засмеялись.

Делать на заводе нам больше было нечего. Собственно говоря, мы достигли цели поездки – увидели и оценили то, для чего сюда ехали. Другое дело, стоило ли ради этого проделывать столь мучительный путь…

Найдёнов порывался проводить нас до вертолёта, но мы отказались. Я мог бы сказать, что, прощаясь, он выглядел ещё более хмурым, чем при встрече, но больше было просто некуда.

– Зоопарк! Кунсткамера! Совок во всей своей красе, – по пути к вертолёту Вадим не мог сдержать эмоций. – Ты видел, у директора в кабинете до сих пор висит портрет Ленина? Готов поспорить, что эти туземцы седьмого ноября продолжают выходить на демонстрации. Представь себе: «Здравствуйте, товарищи безымянцы! – Здрав-жел-тов-ди-рек-тор! – Поздравляю вас с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции! Ура, товарищи!». Ну, не сумасшедший ли дом?

Я засмеялся: изображено было всё очень похоже.

– Они застряли в двадцатом веке и никак из него не выберутся. – Вадим даже не обратил внимания на мою реакцию. – А весь мир уже давно живёт в двадцать первом! Ты директорскую секретаршу видел? Как там её, Офигеновна? Офанареловна?

– Вера Афиногеновна.

Вряд ли Вадим расслышал мой ответ, до такой степени он был сосредоточен на своих мыслях. Он говорил с видом человека, абсолютно убеждённого в своей правоте и не допускающего, что могут существовать другие точки зрения.

– Экономическая эффективность – вот главный критерий. А она и не ночевала на этом заводе. То, что неэффективно с экономической точки зрения, само подписывает себе приговор. Оно обречено на уничтожение. Это не мы им вынесли приговор – они сами его себе вынесли.

– Но рабочие не виноваты в том, что они стали неэффективными. Даже директор здесь не при чём. Виновных надо искать среди тех, кто довёл завод до ручки.

– Какая разница, кто виноват! В любом случае местная популяция совков обречена. Обречена на вымирание. И по той же причине, по которой вымерли динозавры, – в силу своей неспособности к переменам. Экономическая реальность изменилась, страна стала совсем другой, весь мир ушёл далеко вперёд, а они всё твердят о каких-то социальных обязательствах. Они ещё бы про социальную справедливость вспомнили! Социальная справедливость заключается в том, что слабые должны уступить дорогу сильным.

– Ты слишком категоричен. Может, следует дать им шанс?

– Дать шанс им, значит, лишить шанса себя! Эти люди тянут нас назад, они тормозят прогресс. Страна не может двигаться вперёд, пока в ней живут подобные… – Вадим запнулся, подбирая точное слово, – аборигены.

Это «аборигены» прозвучало у него так, словно он, белый человек в пробковом шлеме, рассуждал о нравах племени каннибалов мумбо-юмбо.

– Нет, я, конечно, не призываю к их насильственному устранению, – продолжил Вадим. – Но пока эти динозавры не вымрут, пока им на смену не придёт поколение рациональных прагматиков, мы так и будем прозябать на задворках цивилизованного мира.

Не знаю, что еще хотел сказать Вадим, но он был вынужден прерваться, так как из здания заводской котельной выбежала здоровенная лохматая дворняга, чёрная с рыжими подпалинами, и принялась нас облаивать. «От такой, пожалуй, не отмахаешься», – оценил я ситуацию.

Вслед за псом показался и хозяин, мужик в телогрейке. Он был явно «в хорошем настроении». «Местный алик», – догадался я. На его лице сквозь многодневную щетину проступала сеть мелких кровеносных сосудиков, из-за чего всё оно было красного цвета. Даже, если бы от него не исходило густого сивушного аромата, только по лицу можно было безошибочно отнести его к весьма распространённому, к сожалению, в нашем народе племени «аликов» – так Аскольд Иванович, сам уважавший это дело, называл алкоголиков. На семейных застольях он всякий раз считал своим долгом предостеречь меня: «Смотри, Серёнька, никогда не пей эту гадость», после чего, морщась, как мне тогда казалось, от отвращения, опрокидывал в себя очередную рюмку.

Мужик скомандовал собаке повелительно, но почти не повышая голоса:

– Тузик, свои.

– Свои, свои, – поспешно повторил за ним Вадим, а для меня тихонько добавил: – Нет, ты только посмотри, как он на меня облизывается…

– Несолидная кличка для такого красавца. Это не Тузик, а, скорее, Туз! –Я с удовольствием любовался мощным и красивым псом.

Представитель страждущего племени пару раз качнулся с пяток на носки и обратно, но в конце концов зафиксировал своё положение в пространстве, после чего ответил густым баритоном:

– Так он кличку получил в детсадовском возрасте. Кто же знал, что из маленького щеночка, – мужик медленно нагнулся, стараясь не потерять равновесия, и потрепал собаку по морде, – вымахает такой телёнок? Я бы на его месте обижался за Тузика, но он добрый. Ты добрый, Тузик, добрый?

Собака щурилась от удовольствия и тянулась головой, прижав уши, под руку хозяина. При этом она не переставала вилять лохматым хвостом с частотой пароходного винта, всем своим видом выражая безграничную преданность.

Когда мы отошли от котельной, Вадим процедил презрительно сквозь зубы:

– Яркий представитель местной фауны.

– Тузик?

– Мужик!

На единственной улице посёлка почти не было взрослых, за исключением нескольких старушек у магазина. Из школы выбегали стайки малолеток, должно быть, в самых младших классах закончились занятия. Каждый из них здоровался с нами, при этом с детской непосредственностью заглядывая прямо в глаза. Вадим игнорировал их приветствия, я же здоровался в ответ: надо поощрять хорошее в детях.

Мы уже почти дошли до вертолёта, как увидели, что от завода опять мчится машина с неблагозвучным прозвищем. Директор вылез из машины, направился к нам размашистым шагом и начал говорить, не дойдя до нас ещё с добрый десяток шагов:

– Сергей Николаевич, Вадим Дмитриевич, у меня сердце болит, что мы вас так плохо встретили. И Вера Афиногеновна меня отругала. – На этот раз в глазах Найдёнова читалось что-то ещё, кроме мрачной безысходности, – решимость, энергия, надежда. – Давайте, я вам рыбалку организую. Гарантирую, впечатления будут незабываемые.

– Да мы не рассчитывали у вас заночевать.

– Речь не идёт о ночёвке! Ещё до вечера улетите. Зато потом внукам своим будете рассказывать про эту рыбалку.

Моя душа заядлого рыболова была не в силах сопротивляться. Я полюбил это занятие ещё с детства, с тех пор, как ловил в Тимирязевском пруду сикилявок на хлебный шарик, пропитанный растительным маслом. Но дело заключалось не только в этом. Честно говоря, мне захотелось дать директору шанс, было просто любопытно узнать, что могло вызвать проблеск надежды в его глазах? Что он рассчитывает изменить в ближайшие несколько часов?

Вадим, в отличие от меня, к рыбалке был равнодушен, но он согласился, что действительно глупо пересечь чуть ли не всю Евразию и тут же уехать с Острова, ничего толком не увидев. Вертолётчики тоже не возражали: «Почему же не подождать за ваши деньги?».

Директор опять поехал в посёлок и вскорости вернулся вместе с пожилым мужчиной, которого он называл исключительно по отчеству – Акимыч, и рыболовными снастями. Найдёнов явно спешил. Интересно, куда можно спешить на острове посреди океана?

Мы поехали в южную, равнинную часть острова. Через пару километров дорога закончилась. Впрочем, её и до этого не было, но дальше почва была усеяна такими большими камнями, что через них не мог перепрыгнуть даже наш «козлик».

Акимыч вывел нас к быстрой, неглубокой и каменистой речке. Вода бурлила между камнями, прокладывая себе путь. Чуть ниже по течению ландшафт стал более пологим. Здесь речка разлилась пошире, течение её замедлилось, по берегам появились заводи. По словам Акимыча, в излучинах в русле реки встречаются глубокие ямы, в которых скрывается рыба. Вот в таких местах мы и старались ловить.

Ловили нàхлыстом. Делаешь заброс, приманка мягко опускается в воду, затем смещается вниз по течению. Она имитирует попавшее в воду насекомое. Имитация выглядит столь реалистично, что, будь я рыбой, не задумываясь, обманулся бы. Следует резкая поклёвка, шнур звенит и режет воду, удилище в дугу – попалось что-то увесистое! Кровь кипит от адреналина, сердце стучит, как мотор у трактора, ощущение просто непередаваемое. Начинается упорная борьба: стараешься подвести рыбу к берегу, она, находясь в своей стихии, отчаянно сопротивляется. Возле берега в прозрачной воде рыбу становится видно целиком. На мелководье она начинает судорожно дёргаться, стараясь сорваться в последний момент. Задача упрощается, если исхитришься поднять ей голову и дать глотнуть воздуха: должно быть, при этом она испытывает то же самое, что и человек с опущенной в воду головой. Когда всё заканчивается, тебя охватывает «чувство глубокого удовлетворения», несколько минут ходишь гоголем, гордый и счастливый.

То ли на шум, то ли на запах прибежала лиса. Она внаглую стала подкрадываться к рыбе, не выказывая ни малейшего почтения к нашему титулу царей природы. Была она маленькая, худенькая и казалась одетой в слегка побитую молью шубу. Я сжалился и ради сохранения биологического разнообразия кинул ей здоровенную рыбину.

Вадим сначала не проявил особого энтузиазма. Ловля нахлыстом довольно сложна технически, она требует навыка и сноровки. Найдёнов с Акимычем организовали для Вадима «ликбез», помогали забрасывать приманку в воду и обучили некоторым хитростям ловли. В конце концов и у него радостно заблестели глаза, черты лица разгладились, и сквозь солидный облик важного босса внезапно проступила физиономия мальчишки.

Однако в азарте и упоении рыбалкой мы не заметили, что погода изменилась к худшему. Если раньше между облаками и тучами встречались просветы, то теперь они исчезли. Цвет туч из свинцового стал почти чёрным. Ветер усилился, и при его порывах приходилось отворачивать лицо.

Первым это заметил Вадим и чуть не силой оторвал меня от удочки. Я с неохотой ему подчинился. Мы быстро собрали снасти, дошли до машины и поехали назад, в посёлок.

По мере приближения к посёлку нехорошие предчувствия превратились в уверенность, что нам придётся, помимо нашей воли, задержаться на Острове. И точно: подъехав к посёлку, мы не обнаружили вертолёта. Вездесущие мальчишки рассказали, что как только «козлик» отъехал, вертолётчики получили штормовое предупреждение. Они ждали, сколько могли, но полчаса назад вынуждены были улететь.

Только тут до нас с Вадимом дошло то, о чём мы могли бы догадаться и пораньше: директор тоже получил штормовое предупреждение, но раньше вертолётчиков, и затеял авантюру с рыбалкой, чтобы задержать нас на Острове. Да Найдёнов, не умевший хитрить, и не пытался этого скрывать. Зачем только это ему понадобилось? Впрочем, виноват в случившемся не он, а метеорологи: вчера их прогноз не предвещал никакого шторма. Если эти профессиональные предсказатели не смогли угадать погоду даже на один день, спросили бы тогда у ясновидящих, что ли. И то было бы надёжнее.

Верный себе, Вадим не удержался от сарказма:

– В чём Найдёнов не обманул, так это в том, что действительно обеспечил нам незабываемое впечатление.

Надо отдать должное Вадиму, он не упал духом.

Директор принялся убеждать нас, что ничего трагического не произошло. Через несколько дней должна приплыть грузовая «лошадка» и доставить на Безымянный зимний запас топлива и всего необходимого. Она заберёт нас, а пока мы могли бы осмотреть остров. Проблема была в том, что «несколько дней» – очень неопределённое понятие на островах.

В глазах Вадима читалось явное раздражение, но я не слишком огорчился случившемуся: в Москве меня ждала рутина, поэтому возможность набраться новых впечатлений скорее радовала. В голове ни с того, ни с сего даже всплыла фраза из детских книг: «Вперёд, к приключениям!». Интересно, до приезда на Остров я не замечал у себя авантюрных наклонностей.

Глава 4

Продолжить чтение