А дальше – море

Пролог

Октябрь 1963 года

Беатрис

Когда мистер Джи возил их на лодке на материк, Беатрис любила сидеть на носу. Она смотрела, как постепенно проявляется город, как вырастают дома, как рельефно вырисовывается на фоне ярко-голубого неба белоснежная колокольня. Дело было в Мэне, где семья проводила каждое лето, и все происходило во время войны, хотя с трудом припоминается, когда именно. Миссис Джи надевала розовый или желтый сарафан, шею ее туго охватывал жемчуг, и она суетливо покрикивала, что сейчас все промокнут, когда Уильям и Джеральд прямо в лодке начинали брызгаться. Мистер Джи закатывал глаза и рассеянно выговаривал мальчикам, и очки его мутнели от морской соли, а загорелые руки размеренно двигали весла. Когда до берега оставалось недалеко, он передавал одно весло Беатрис, и дальше они гребли вместе.

Раз в году они обедали в маленьком ресторане в городе, в дальнем конце пристани. Садились за один и тот же столик в углу, где все пять стульев были обращены к воде. Мистер Джи говорил, что так они могут видеть, как меняется закатное небо над островом, их островом, и вот постепенно на острых верхушках елей появлялись нарядные розовые и оранжевые полоски, а потом вершины деревьев просто растворялись на фоне темнеющего неба. И ни разу за все годы, что Беатрис там провела, погода в такой вечер не подводила. Поразительно, каким разным всегда казался остров издалека, сколько бы она ни разглядывала его с берега. Он был прекрасен, этот подернутый легкой дымкой зеленый лоскуток, застывший между океаном и небом. И такой маленький, что легко мог поместиться у нее на ладони. А когда они возвращались на остров, маленькой была уже она, для нее это был целый мир. Как будто ничего больше на свете не существовало.

Они заказывали клэм-чаудер, печеную кукурузу и лобстера. Запеченную картошку подавали прямо в фольге, и из узкого разреза вырывался столбик пара. В ее самое первое тамошнее лето мальчишки сразу принялись разламывать твердую горячую оболочку лобстера, едва перед ними поставили тарелки. Джеральд был так взбудоражен, что даже вскочил с места, а Уильям, первым добывший кусочек мяса, запрокинул голову, чтобы не уронить капли масла. Беатрис медленно повязала салфетку, отхлебнула воды. Мистер Джи кивнул миссис Джи, которая сидела рядом, и та похлопала Беатрис по коленке, обращая внимание, перед тем как приступить к своему лобстеру, и разделывала его неспешно, с паузами, чтобы Беатрис видела, что и как надо делать, и могла повторить.

Но все это в прошлом. Годы спустя, сидя в одиночестве в прибрежном ресторане, Беатрис заказывает лобстера, и официантка зажигает свечу на столе. Когда лобстера подают, она повязывает салфетку, глядя на свое отражение в темном окне. В августе ей исполнилось тридцать четыре. Прошло двадцать лет. И порой ей трудно совместить девочку, которой она была тогда, с той взрослой женщиной, которой стала сейчас. Они словно два разных человека. Уж очень долго она пыталась забыть ту девочку. Беатрис нюхает обшлаг пиджака – океан прочно поселился в ее одежде. Она слышит, как волны бьют в берег. Это место – город на Ферт-оф-Форт[1], прямо за Эдинбургом, – плоское, открытое ветрам. В заливе рассыпаны островки и кое-где торчат из воды скалы. Дикость пейзажа напоминает о Мэне. Если закрыть глаза, кажется, будто оказалась там.

В начале сентября она вернулась из поездки в Америку и окунулась в работу. Новый учебный год начался бурно, кому-то вечно что-то от нее было нужно, Беатрис почти не бывала у себя дома и с таким же успехом могла бы ночевать в своем кабинете. В октябре, когда удалось наконец немного притормозить, она почувствовала себя опустошенной. Неприкаянной. Встретившись в Америке с Грегори, стоя рядом с ними на кладбище, она будто повернула время вспять – словно вернулись те пять лет, что она прожила там, вернулась семья, которую она назвала своей на то кратчайшее из времен. Горечь утраты этой семьи. Горе, которое Беатрис изо всех сил старалась скрыть. Она вновь оказалась там, в знакомом доме, в той самой кухне, где пахнет лимоном, корицей и маслом, чувствуя, как рука миссис Джи ласково обнимает ее за шею, слыша ее шепот в ухе. И вновь она не хотела уезжать, и вновь уехала. И вновь потеряла их всех.

Это мама предложила ей съездить на каникулы, отвлечься от повседневной рутины, попробовать что-нибудь новенькое. А вдруг поможет. Мама посоветовала и этот городишко, потому что в детстве часто бывала здесь и ей нравилось. Говорила что-то про пляжи, птичек, про удобный поезд из Лондона. Городок оказался милым, хотя, возможно, не тем викторианским оазисом, который помнила мама. Интересно, замечала ли она когда-нибудь сходство с Мэном? Впрочем, она там никогда не бывала. Беатрис и самой бы это не пришло в голову.

Она ест лобстера, но оказывается, что большая часть удовольствия заключается в том, чтобы делать это в компании. И Беатрис чувствует себя глупо, сражаясь с лобстером в одиночку, в старинном пустом обеденном зале. И от этого на душе становится еще хуже. Она отодвигает тарелку и заказывает кофе. Яркий луч маяка с равными промежутками скользит по черной поверхности моря. Иногда они с Джеральдом и Уильямом ночевали в палатках в лесу, недалеко от дома, но все равно ощущали себя абсолютно независимыми, как будто их выбросило на этот остров, единственных оставшихся в живых. Темнота казалась почти осязаемой. С фонариками в руках они спускались к воде и сидели на камнях, направляя лучи света в разные стороны, а потом выключали фонарики, вбирая в себя темноту ночи и огромный мир звезд, сияющих с высоты. И, сидя между ними обоими, чувствуя их рядом, она была самой счастливой на свете.

Ужин в городе неизменно завершался шоколадным тортом, приготовленным миссис Джи и привезенным заранее, с шариками мятного мороженого. Зажигались три свечки – одна для Уильяма, одна для Джеральда и одна для Беатрис. Их имена были витиевато выписаны на ванильной глазури. Мои августовские дети, говорила миссис Джи. Вот и еще один год прошел. И весь ресторан пел «С днем рождения», когда торт с горящими свечками выносили из кухни. Они втроем вставали, наклонялись над тортом в центре стола, миссис Джи придерживала волосы Беатрис подальше от пламени. В ресторане к тому моменту уже становилось темно, солнце садилось, и их лица освещали только огоньки свечей. Джеральд, рыжий и веснушчатый, с заразительной улыбкой. Уильям, с выгоревшими на солнце кудрями, прячущий усмешку. Что они видели, глядя на нее? Она не знает, но, наверное, на лице ее отражалась радость, которую она чувствовала. Думая о них троих вместе, Беатрис вспоминает именно этот момент, миг перед тем, как все они наберут воздуху, загадают желание и посмотрят в глаза друг другу. Перед тем, как свечи будут задуты.

В то последнее лето она загадала остаться. Остаться со всеми ними навсегда. Беатрис наклоняется, дует на свечку на столе и закрывает глаза.

Часть 1

1940–1945

Реджинальд

В тот вечер Реджинальд рассказывает приятелям в пабе, как он горд. Всем и каждому он пересказывает историю отъезда Беатрис, вновь и вновь. Ему задают вопросы, хотят знать подробности. Те, чьи дети уехали раньше, уже знают эту историю или свою версию этой истории. Каким жарким и влажным было утро. Как они стояли в бальном зале отеля «Гросвенор», как он опустился на одно колено, когда пришло время уходить. Как Беатрис кивнула его последним словам, склонила к нему лицо, грудь ее приподнялась. Какой решительной она была и не расплакалась, хотя он видел слезы в ее глазах.

Но уже на следующий день Редж не мог в точности вспомнить, что сказал ей тогда, стоя на одном колене. В глубине души он страшно переживал, что забыл произнести самое главное. Но в тот вечер в пабе он рассказывает всем, какой она была молодчиной. Моя храбрая одиннадцатилетняя девочка. Он придумывает слова, которые они сказали друг другу. И не уточняет, что они с Милли отвернулись от Беатрис и двинулись сквозь толпу, пока еще могли владеть собой и прежде, чем он действительно готов был это сделать. Редж не представляет, что вообще когда-нибудь готов будет расстаться с ней.

А во сне он вновь и вновь входит в океанские воды, полностью одетый, намокшая одежда тяжелеет. Он раздвигает волны, погружаясь все глубже, и вдруг оказывается в бальном зале – уходящий оттуда, когда другие только входят, он задевает их плечами, стараясь не смотреть в лица появляющихся родителей, зная, что в его глазах отражаются их взгляды, они в ужасе от того, что оказались здесь, что приняли такое решение, отправили своих детей далеко-далеко. Одних-одинешенек, далеко за море. Только на улице у отеля, где воздух плотен и душен, где нависают серые облака, Милли начинает рыдать по-настоящему, умоляя его вернуться и забрать их девочку. Он хватает ее за руку и тащит прочь. Во сне он протягивает руки, тянется вдаль в надежде подхватить корабль, на котором она плывет, и развернуть его обратно. Надеется, что сможет изменить его курс. Он тянет руки еще дальше, пытаясь коснуться земли, на которой она будет теперь жить.

Но история, которую Редж рассказывает друзьям, это только половина правды. Беатрис плакала, прижимаясь к нему, крепко обнимала. Она обвиняла Милли в том, что ее отправляют куда-то, отказывалась прощаться, злилась, что ей оставили всего двадцать четыре часа между тем, как сообщили об отъезде, и самим моментом прощания. Вообще-то на ее отъезде настаивал именно Реджинальд, понимавший, что бомбы падают все ближе и ближе, что нет иного способа спастись – ни для нее, ни для любого из них. Его старший брат воевал в прошлую войну, и он знал, что грядет. Война оставила длинную мрачную тень на его детстве. Так Редж узнал, что такое страх. Они с Милли оказались перед невозможным выбором. И он подумал, что лучше девочке уехать в Америку, где меньше шансов, что до нее дотянутся пальцы войны. Но он никогда не говорил Беатрис, что это он вынудил Милли согласиться. Позволил дочери думать, что выбор совершила Милли.

Милли

Милли никак не может совладать с гневом. Беатрис злилась на нее за то, что заставляет уезжать, а сама Милли – на Реджа, за то, что он ничуть не колебался, даже когда она умоляла. Позволь я поеду с ней, просила она. А потом ночью, когда они лежали без сна, уставившись в темный потолок: Давай она останется. У нас есть бомбоубежище и метро. Мы можем уехать к моим родителям в деревню. Я спасу ее, шептала она вновь и вновь. Я спасу ее. Но Редж уже принял решение.

Она никогда не считала себя злым человеком. Эмоциональным – да. Упрямым – безусловно. Но сейчас ее захлестывают ярость и скорбь. Она никогда не сможет простить Реджа. И знает, что никогда не простит себя. Раз за разом Милли мысленно возвращается в бальный зал, в те последние моменты, к теплу дочкиной щеки.

Она приколола на грудь Беатрис карточку, которую ей вручил чиновник. День выдался жарким, но руки у Милли были ледяными, и она все терла и терла их, перед тем как залезть за ворот платья Беатрис, чтобы застегнуть булавку. На карточке, помимо имени, был еще длинный номер, и Милли его запомнила, решив, что ни за что в жизни не забудет. Она думала, что это может быть единственным способом отыскать свою дочь. А по пути домой начала сходить с ума от ужаса, что не уверена, какая цифра последняя – три или шесть.

Вечером накануне в их маленькой кухне Милли вымыла и постригла волосы Беатрис, подстелив под ноги полотенце. Беатрис стояла в одном белье. Милли расчесывала влажные волосы перед стрижкой, любуясь густыми прядями, доходившими девочке почти до пояса. Именно тогда, повернув Беатрис к себе лицом, чтобы расчесать челку, она увидела, что у девочки начала расти грудь, и поняла, что когда увидит ее в следующий раз, дочь станет совсем другой. Она больше не будет ребенком. И ее опять накрыло гневом, но тогда она с ним справилась, не раздумывая укоротив волосы дочери; пряди падали на пол, ножницы щелкали, белое полотенце становилось коричневым, Беатрис плакала. Милли подстригла густую темную челку строгой линией по середине лба. Именно так она стригла ее в детстве, каждые три недели.

А сейчас Милли больше не может спать. Она лежит в кроватке Беатрис, свернувшись клубочком. Пытается представить, где сейчас ее девочка, посреди Атлантики. Голодна ли? Ей одиноко? И, должно быть, очень страшно, ведь вокруг корабля бездонный океан. Огромные волны. Бескрайнее море. Милли нюхает темный локон, спрятанный в пергаментном конвертике в ее записной книжке.

Беатрис

Беатрис терпеть не может свою прическу. Она с ней выглядит как ребенок. Рука тянется провести по волосам, а касается голой шеи. Девочки в каюте передают друг другу зеркальце, которое одна из них захватила с собой в чемодане. Беатрис убирает челку со лба, смачивая ее водой, и вслух ругает мать, к восторгу малышни.

Дни полны хлопот. Девочки одеваются, помогая друг другу застегнуть пробковые спасательные жилеты, и идут завтракать, а там им дают даже шоколадное мороженое. Они стайками бегают с одного конца корабля на другой, Беатрис всегда крепко цепляется за поручни и старается держаться поближе к середине. Корабль все время лавирует между серебристых айсбергов, сверкающих на солнце. На судне есть и мальчики, но они более буйные, чем девочки, и Беатрис сторонится их. К чаю подают печенье размером с ладонь. Тошнит уже меньше. В первые дни их постоянно рвало – в умывальники, в урны, в банки из-под кофе. По ночам, когда не спится, а малыши сопят на нижних койках, Беатрис выходит на палубу посмотреть на звезды. Она заворачивается в одеяло и ложится в шезлонг на палубе, подальше от борта. Вокруг темно и холодно, но все равно это одно из самых прекрасных зрелищ в ее жизни. Она и не представляла, что небо такое живое, такое огромное. Никогда прежде она не ощущала его бесконечность. Воздух совсем прозрачный. Интересно, доберутся ли они вообще до Америки. Кажется, что они застыли на месте, хотя корабль движется вперед. Девочки спрашивают друг друга, что будет, если война закончится, пока они тут, посреди океана. Они развернутся и поплывут домой? А как родители об этом узнают?

В самом начале Беатрис было страшно. Темный мрачный поезд, набитый детьми. Почетный караул, поющий «Пусть всегда будет Англия»[2], и сама она махала маленькому британскому флажку. Ряды коек в рыбных пакгаузах Ливерпуля. Огромный корабль, накрытый черным брезентом. Трап, качающийся при каждом шаге. Они все были напуганы, и все затаились, не зная, кому можно доверять. Почти все девочки плакали. Но Беатрис держалась. Папа сказал, что она должна быть сильной.

Прошло всего несколько дней, но, вспоминая отъезд, Беатрис уже не может восстановить последовательность событий, только отдельные фрагменты. Видит себя сидящей на полу в своей спальне, она не хочет помогать и просто наблюдает, как мать укладывает вещи в маленький коричневый чемодан. Платья, сложенные втрое, свернутые в рулончики носки, а сверху легкий цветастый платок – подарок для женщины в Америке. Беатрис видит руки отца, обручальное кольцо на его пальце, как он засовывает в боковой карман пачку фотографий, как затягивает бечевку вокруг чемодана. Розово-голубой тряпичный коврик, который всю жизнь лежал у ее кровати, пятно в углу, похожее на собачью голову. Непривычный запах блинчиков, сахар для которых заняли у соседей для прощального завтрака.

Месяцем раньше мать, вернувшись домой, застала Беатрис раскладывающей пасьянс на полу в гостиной, в противогазе. Она начала надевать его всякий раз, как оставалась одна. Беатрис ненавидела и противогаз, и этот его запах – гудрона на раскаленном шоссе. Мальчишки в школе натягивали противогазы на перемене, играя в салки на школьном дворе, их вопли, заглушенные резиновой маской, напоминали хрюканье. Но Беатрис знала, что это может спасти жизнь. Ее дядя сильно обгорел во время первой войны, темно-розовые полосы шрамов покрывали его руки. Увидев дочь, мать выронила покупки, драгоценные яйца разбились и растеклись по деревянному полу. Беатрис знает, что именно в этот момент мама решила, что Беатрис нужно уехать.

Воспоминания о бальном зале уже растворяются. Обрывочные картинки в полуночных снах. Огромные буквы, развешанные по стенам. Темный балкон, полный взрослых, которые смотрят вниз и машут. Рыдающая женщина. Странный американский акцент.

Спины родителей, уходящих прочь. Рука отца на мамином плече. Затяжка на мамином чулке.

Беатрис

На пирсе в Бостоне Беатрис стоит одна. Всех остальных уже забрали. Раннее утро, но уже жарко, на бледно-голубом небе словно мелком нарисованный серп луны. Беатрис надела свое любимое платье, красное шерстяное с белым воротничком и оторочкой на манжетах. Она старательно выбирала наряд, помня, как мама велела выглядеть прилично, но для нынешнего дня платье оказалось неподходящим, и капли пота уже стекали по шее и по спине.

Дама, которая раздала остальных детей приемным семьям, то и дело смотрит на часы и сверяется со списком. Грегори, твердит она, и с каждым повторением голос звучит все резче. Эта фамилия, правильно? Беатрис кивает. Солнце поднимается выше, прячется за облако, Беатрис переминается с ноги на ногу. Касается карточки, которую прикрепляла каждое утро с тех пор, как они уехали из Лондона. Края ее уже немного потерлись.

Беатрис кажется, что она уехала из дома много лет назад, а девочка, которой она была там, совсем не та, что стоит сейчас здесь. Столько всего произошло, хотя минуло всего две недели, и все равно это как будто в книжке, как будто происходит с кем-то другим. Причал в Канаде и прощание с новыми подружками. Еще один поезд, потом маленький паром, переваливающийся на высоких волнах. И, наконец, штиль Бостонской бухты. На небольшом островке трое босоногих мальчишек удят рыбу на причале и машут проходящим мимо паромам. Добро пожаловать в Америку, думает Беатрис.

Она опускает взгляд, проверяя, на месте ли ее чемодан и противогаз, а когда поднимает глаза, перед ней стоит мальчик. Как будто она повелела ему явиться. Он выше ее ростом, с кудрявыми светлыми волосами, такими длинными, почти до воротника рубашки. Он поднимает руку, прикрывая глаза от солнца. Это Уильям, думает она, точно он. Они получили письмо, описывающее дом и семью, и Беатрис на корабле читала его каждый вечер. Местами даже выучила наизусть. Джеральд – младший, ему только исполнилось девять, а Уильяму тринадцать. Он слишком умный, на свою же беду, писала миссис Грегори. Хочет стать игроком в бейсбол, когда вырастет. Беатрис думала, что у него каштановые волосы. Она не представляла, что он такой высокий и что глаза у него зеленые. Но это точно он.

– Беатрис, – говорит он, и голос у него ниже, чем она ожидала.

Он чуть улыбается. Она кивает, и тут подбегает второй мальчик, он широко улыбается, лицо раскраснелось, а рыжие волосы сияют на солнце. Это наверняка Джеральд.

– Ты же Беатрис, правда, – говорит он. – Точно, я сразу догадался.

– Да, – отвечает она и наконец улыбается, потому что у него такой забавный акцент и он в веснушках и вообще такой весь нараспашку американский парень.

Нэнси

Вымыв посуду, Нэнси замешивает тесто для утренних маффинов, тщательно взбивая масло с сахаром. Дом постепенно затихает. Итан вернулся в кабинет, Уильям – в свою комнату. Даже Джеральд, который уже принял ванну и вроде бы лег в постель, но с тех пор уже трижды прибегал вниз, кажется, угомонился. Наступило ее любимое время дня, когда воцаряется тишина и она предоставлена самой себе, может спокойно испечь пирог, почитать, выпить чашку чая. Перевести дух.

Но девочке пора в ванну. В порту, увидев ее, Нэнси была потрясена – бледная кожа, глаза черные и внимательные, грязные белые чулки теряются в тяжелых ботинках. На что, черт возьми, они подписались? Каково должно быть бедняжке? Так далеко от дома, совсем одна? Нэнси недоумевает, что это за родители, принявшие такое решение, но ей и не понять, что значит жить под бомбежками. Она, впрочем, считает, что сама на такое не отважилась бы; невозможно вообразить, как это – посадить Уильяма с Джеральдом на корабль одних. Господи, что будет, если Соединенные Штаты вступят в войну? Она каждую ночь молится, чтобы такого не случилось или, уж если оно произойдет, чтобы хотя бы ее мальчики были еще слишком маленькими.

Тесто готово, из кухонного чулана Нэнси вытаскивает коробку. Она принесла ее из дома сестры на прошлой неделе, когда они вернулись из Мэна, коробка битком набита разными девчачьими штучками: куклы, книжки, игрушечная посуда. Некоторые вещи еще из детства Нэнси, другие, как, например, фарфоровая куколка, принадлежали ее племянницам. По Беатрис не скажешь, что она любит играть в куклы, – как, кстати, не любила и сама Нэнси. Вынимая игрушки одну за другой, Нэнси раскладывает их на кухонном столе. Миниатюрные куколки ее матери, в викторианских платьицах. Треснутая чайная чашечка, кажется, от целого кукольного сервиза. Книжки «Что сделала Кэти»[3], которые она очень любила. Они совсем старые и потрепанные, корешок еле держится, едва ли понравятся Беатрис. Впрочем, она же совсем ничего не знает об этой девочке. Нэнси укладывает все обратно в коробку и опять относит в чулан. Как-то это все несерьезно для человека, видевшего войну. У Нэнси не выходит из головы первое письмо от ее родителей. Мы нашли у нее в комнате пачку газетных вырезок про нервно-паралитический газ. Она обвела карандашом эту строчку: «Жертвы погибают в течение двух минут».

Нэнси бесшумно спускается в холл. Дверь в гостевую комнату чуть приоткрыта. Девочка сидит в углу, подтянув колени к груди, и разговаривает с фотографией в рамке. Папа, говорит она, я справилась. Я здесь. Нэнси, привалившись к стене, вытирает лицо краем фартука.

Беатрис

Ванна на львиных лапах стоит в алькове, все три окна выходят в сад. Сейчас вечер, темно и ничего не видно, и миссис Грегори опустила белые шторы. Вода льется в ванну, миссис Грегори опускает руку под струю, затыкает пробку. Достает полотенце, встряхивает, потом складывает пополам, проведя ладонью по сгибу. На пальце у нее поблескивает сапфировое кольцо. Губная помада ярко-красная, а зубы белоснежные, что особенно заметно, когда она чуть прикусывает нижнюю губу.

Она совсем не похожа на маму Беатрис, высокую, стройную и темноволосую. Эта дама полная, и от нее пахнет лимоном. На пристань она прибежала сразу за мальчиками, обняла Беатрис и поцеловала в щеку, а потом и в другую. Беатрис не шевельнулась, пока дама тискала ее. Потом она отстегнула карточку с ее груди и спрятала в сумочку. Она тебе больше не нужна, милая, сказала дама. Теперь ты часть нашей семьи.

– Беатрис, – говорит она, не вынимая руку из воды, – я не знаю, как поступить. – Она смотрит на Беатрис, озадаченно нахмурившись, и Беатрис узнает в ее лице и улыбку Джеральда, и серьезность Уильяма. – Мне помочь тебе или ты предпочитаешь справляться сама?

Морщины на лице становятся глубже, она поправляет волосы Беатрис, аккуратно закладывая прядь за ухо.

– Тебе придется научить меня, как обращаться с девочкой, – смеется она, а потом вздыхает: – Вокруг меня слишком долго были одни мальчишки. – Она молчит и ждет ответа.

Беатрис не отвечает. Она толком и не понимает, о чем спрашивает эта женщина, но точно знает, что не хочет, чтобы та уходила, поэтому сбрасывает одежду, пока не остается совсем нагишом перед этой незнакомой дамой, чувствуя под ногами мягкий коврик; легкий ветерок доносится от окна, и жалюзи тихо постукивают по оконной раме. Она взбирается на табуретку и осторожно ступает в горячую воду, а потом, привыкнув к температуре, садится и ложится. Восхитительно. Миссис Грегори намыливает мочалку и, приподняв руку Беатрис, нежно моет ее. Беатрис закрывает глаза и едва не засыпает. Она чуть приподнимает ноги, и они свободно плавают в воде.

Позже, лежа в кровати, такой высокой, что забираться на нее пришлось тоже с табуретки, Беатрис чувствует запах лимонного мыла на каждом пальце.

Беатрис

Лестница полукругом спускается в холл, выложенный черной и белой плиткой. Беатрис медленно сходит вниз, не снимая руки с перил красного дерева, звук шагов заглушает восточный ковер, устилающий ступени. По стенам вдоль лестницы висят огромные портреты, написанные маслом. Беатрис думает, что так, наверное, чувствует себя принцесса Маргарет, когда по утрам спускается к завтраку. И едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Весь дом омыт светом. На столе в холле в роскошной хрустальной вазе огромная охапка розовых и желтых цветов.

Беатрис слышит голоса – должно быть, это миссис Грегори и Джеральд, – но пока она в холле одна. Гостиная справа, несколькими ступенями ниже, и Беатрис понимает, что вся их квартира запросто поместится в одной этой комнате. Вчера вечером Джеральд показал ей тайную винтовую лестницу, спрятанную в книжном шкафу, который заставлен фальшивыми книгами. И это она еще не видела третьего этажа. Беатрис выглядывает в сад. Кинг, немецкая овчарка, спит в патио, положив голову на лапы. Рядом с домом клумбы, дальше огород, а потом зеленый газон, который тянется до сосен, высящихся вдалеке. Все здесь какое-то огромное. Интересно, а до моря далеко? В какой стороне ее дом?

Итан

Итан сидит в кабинете, через коридор от кухни, дверь прикрыта, он пытается составить план на первые школьные дни, но вместо этого прислушивается к звукам, доносящимся из кухни. Девочка спустилась к завтраку. Он слышит волнение и восторг в голосе Нэнси, неожиданно звонком, и он точно знает, что Нэнси сейчас кладет девочке на тарелку целую гору яичницы и бекона. Джеральд все стучит и стучит своим мячом, и Итан с трудом сдерживается, чтобы не заорать.

Он не хотел брать эту девочку. Во-первых, дорого. Нэнси отмела его возражения одним взмахом руки. Еще один маленький рот, сказала она. Ну правда, Итан. Мы все должны внести свой вклад.

Но вот иное соображение по-прежнему остается актуальным: он совсем ничего не знает про девочек. Сам он вырос – здесь, в этом доме – без братьев и сестер. Его отец возглавлял кафедру математики в школе для мальчиков, а потом, после Гарварда, Итан вернулся сюда работать под руководством отца, а позже занял его место. Его мысли с утра до ночи заняты мальчишками: каким образом их лучше учить; как воспитать из них достойных молодых людей; как призвать к порядку, если они норовят отбиться от рук. Став отцом, он, как ни странно, почувствовал себя гораздо менее уверенно. Он-то думал, что будет родителем-лидером, который всегда знает, что делать, таким, за которым должны следовать дети. Но стратегии, пригодные для школы, не работают дома. А то, что сработало с Джеральдом, похоже, не годится для Уильяма. И они оба тянутся к Нэнси, которая обходится с ними чересчур мягко. Дома все как-то бестолково, он теряет контроль и все чаще и чаще прячется в уютном уединении своего кабинета. Но все же ему хорошо с мальчишками, он умеет с ними ладить, знает, о чем поговорить, как найти подход. Вся его жизнь, если не считать Нэнси, мамы и пары кузин, строилась на отношениях с мальчиками и мужчинами.

Но одновременно Итан понимает, что для Нэнси это шанс наконец-то заполучить девочку. Она была разочарована, когда сначала родился Уильям, а потом Джеральд. Они пробовали еще завести детей, но после третьего выкидыша доктор сказал, что хватит. Нэнси никогда не говорила об этом – о своем разочаровании, что у нее только сыновья, о выкидышах, о приговоре доктора – и была неизменно оптимистична. По любым поводам. Именно это он в ней и разглядел в самом начале. Он надеялся, что ее готовность видеть только хорошее поможет и ему вырасти над собой, стать лучшей версией того человека, каким он себя представлял.

Тихий стук в дверь.

– Да, – отвечает он как можно более мягко, понимая, что это не Нэнси и не кто-то из мальчиков.

Девочка приоткрывает дверь, но остается на пороге.

– Здравствуйте, – говорит она. – Простите, что побеспокоила, сэр. – Она успевает взглянуть ему в глаза, но тут же оба отводят взгляд. – Миссис Грегори говорит, не могли бы вы, пожалуйста, прийти в кухню завтракать.

Итан кивает, собирает бумаги. Надо, конечно, спросить, как ей спалось или не нужно ли ей чего-нибудь, но когда он поднимает голову, девочка уже исчезла.

Милли

Телеграмму засунули под дверь, и Милли наступила на нее, войдя в квартиру.

БЕАТРИС ПРИБЫЛА БЛАГОПОЛУЧНО ТЧК

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ДЕВОЧКА ТЧК

ОСВОИЛАСЬ ХОРОШО ТЧК

Она не плакала с того вечера, как уехала Беатрис, но сейчас, сжимая в руке телеграмму, Милли оседает на деревянный пол и лежит на боку, подтянув колени к самому подбородку. Слезы льются по ее лицу и собираются в лужицу на полу. Облегчение, да, но гораздо больше – горечь. Она должна была сказать Беатрис, что хотела, чтобы та осталась дома. Она должна была заставить Реджа изменить решение. Когда Милли встает, в комнате уже темнеет, она переодевается, начинает готовить ужин. Скоро явится Редж. Каждый вечер, едва войдя в квартиру, он спрашивает, пришла ли телеграмма.

Но сегодня он молчит, хотя она видит, как его рука перебирает почту на столике у входа. И она ему ничего не говорит – пока. Милли прячет телеграмму, аккуратно сложив вчетверо, в застегивающийся кармашек своей сумочки.

Проходит неделя, и все это время она раз за разом перечитывает телеграмму по дороге на работу и обратно. Уголки уже истрепались. Желтая бумага под ее пальцами пачкается. Напечатанные буквы начинают выцветать. Сейчас она уже не уверена, что может показать телеграмму Реджу. Он же поймет, что она хранила ее все это время.

Нэнси

В первый школьный день бескрайнее небо слепит синевой. Нэнси приготовила детям ланч, упаковала его в бумажные пакеты – яйца вкрутую, сэндвичи с помидорами, овсяное печенье с изюмом. Она фотографирует их на крыльце, прежде чем расцеловать Уильяма и Джеральда и приобнять за плечи Беатрис. Она знает, что девочке не всегда нравятся прикосновения, но не может справиться с собой и все же обвивает руками худенькое детское тело. Беатрис напрягается, но вдруг Нэнси чувствует – к своему удивлению – короткий поцелуй в щеку.

За те две недели, что Беатрис здесь, лицо ее немного округлилось, но взгляд все еще недоверчивый. Она неизменно вежлива – всегда отвечает на вопрос и откликается на просьбу, – помогает на кухне, прибирается в своей комнате, но никогда не заговаривает первой. Однако смеется над проделками Джеральда, и ей, кажется, спокойно рядом с Уильямом. Нэнси гордится своими сыновьями, тем, как они приняли девочку.

– Хорошего дня, – говорит Беатрис.

– Спасибо за ланч.

Нэнси подталкивает в бок Джеральда.

– Вот поучился бы у Беатрис хорошим манерам, – говорит она. – А теперь проваливайте-ка все.

Ей не терпится спровадить детей, но она знает, что весь день будет ждать их возвращения.

Джеральд

– Мадам, мы пойдем в школу все вместе! – кричит Джеральд, слетая по ступенькам крыльца.

Ему нравится подражать манерам Беатрис. Она всегда так изысканно выражается. Поэтому Джеральд называет маму «мадам», входит в комнату со словами «всех приветствую», а вчера вечером за ужином обвинил отца, что тот «устраивает переполох из-за пустяков». Он знает, что Уильяма это злит, – еще одна причина продолжать, – но зато вызывает тень улыбки на лице Беатрис.

– Не переходите улицу, пока она не зайдет внутрь, – повторяет мать, и Уильям кивает, делая знак Беа.

Он так похож на отца, этот Уильям, все это говорят. Джеральд знает, что на самом деле все наоборот.

Они втроем идут по тропинке, пересекающей поле позади школы. Народная тропа, как называет ее отец. Кратчайший путь отсюда туда. Уильям впереди, возглавляет колонну, а Джеральд прикрывает тыл. Волосы, за лето отросшие у обоих до плеч, теперь коротко острижены, после вчерашнего визита к парикмахеру бледные шеи выделяются на фоне загорелых плеч. Джеральду нравится проводить рукой по щетинистому ежику. Солнце уже припекает. Листья и не начинали увядать, а поле – настоящее буйство диких цветов. Джеральд срывает желтый цветок, а потом еще один, и третий, прячет их за спиной. У дверей начальной школы они останавливаются, собираются в кружок. Джеральд приобнимает Беатрис за талию. Какая же она худая. Даже ребра чувствуются.

– Доброго тебе утра, – с улыбкой говорит он, сует ей в руки букет и исчезает за тяжелой дверью.

– Идиот, – слышит он брошенное вслед Уильямом.

Убедившись, что старшие пошли дальше, Джеральд высовывается из-за двери. Видит, как они останавливаются около школы для девочек, у обоих глаза в землю, а потом Беатрис входит в здание, все еще сжимая в руке его цветы. Джеральд наблюдает, как Уильям направляется через дорогу к школе для мальчиков. Уже на другой стороне, прямо перед тем как ступить на порог, Уильям чуть оборачивается, и Джеральд понимает, что он проверяет, точно ли Беатрис вошла. Джеральд машет ему, но Уильям отворачивается и заходит внутрь.

Каждому ученику в классе Джеральда задано написать учителю письмо, рассказав о самом ярком событии прошедшего лета. Дорогой мистер Тэтчер, пишет Джеральд, к нам приехала Беатрис из Лондона, чтобы спастись от бомб. Откладывая карандаш, он замечает, что на ладони остались желтые пятна от цветочной пыльцы.

Беатрис

Письма приходят не регулярно, а сразу пачками. Бывают дни, когда Беатрис возвращается из школы, а на кухонном столе ее уже дожидаются два-три письма. А бывает, целые недели – и ничего. Она никогда не читает их сразу же, в кухне, но, перекусывая наскоро, только потирает тонкий конверт между большим и указательным пальцами, смакуя ощущение прикосновения к тому, чего не так давно касались ее родители. Как будто каким-то образом они дотянулись оттуда сюда. Но у себя в комнате, за закрытой дверью, Беатрис множество раз перечитывает каждое письмо. Устроены они всегда одинаково: сначала пишет мама, а потом папа, его словам частенько оставлено совсем мало места, иногда они даже идут сверху вниз и снизу вверх по полям, где помещается всего по одному словечку. Папин почерк трудно разобрать, мамин – сплошные завитки. Родители рассказывают про соседей, про дедушек и бабушек, что они ели на обед. Папа вставляет разные шутки. Читая, Беатрис старается расслышать их голоса.

Закончив, она аккуратно отрывает марку для Джеральда, потом кладет письмо в стопку к остальным и прячет в ящике своего стола. Иногда по вечерам она перечитывает их все сразу. И чем больше читает, тем больше думает о том, что там не сказано. Она не знает, каждую ли ночь родители проводят в бомбоубежище. Не представляет, как часто падают бомбы. Интересно, стоит ли еще ее стул около кухонного стола.

Беатрис пишет родителям каждую неделю, после церкви и воскресного обеда, сидя за письменным столом в своей комнате, выходящей окнами в сад. Она хочет рассказать, какие здесь цвета – про то, как желтые листья покрывают землю под деревьями; про крошечные лиловые цветочки на обоях в ее спальне; про золотистую садовую малину, вытекающую соком из утренних маффинов. Но никогда не может найти слов. Или слова есть, но они кажутся неподходящими. Беатрис представляет, как они двое сидят на диване в темной квартире, отец теребит дырку в подлокотнике, пальцы вытаскивают кусочки белого поролона. Или видит, как они спускаются в убежище под домом, к своему месту в нескольких футах от шаткой деревянной лестницы. Чувствует запах мочи, слышит шебуршание крыс. Все кажется сумрачным, серо-коричневым. И поэтому она рассказывает родителям забавные истории про Джеральда. Про то, как легко ей дается латынь. Как Уильям влип в неприятности из-за того, что списывал на экзамене по истории. Про свою новую подружку, которая пригласила ее на симфонический концерт в Бостон.

Она не рассказывает, что каждое воскресное утро мистер Грегори повязывает старый, в пятнах от ягод, фартук и печет блины. Что по вечерам миссис Грегори помогает ей принимать ванну и укладывает ее в кровать. Что ее любимое время – воскресенье после обеда, когда она вместе со всеми Грегори сидит в библиотеке и слушает по радио концерты Нью-Йоркской филармонии. Что иногда по ночам она думает про родителей, а их лица расплываются. И тогда она включает свет и долго рассматривает их фотографии, стараясь запомнить мельчайшие детали. В такие ночи они приходят к ней во сне.

Уильям

Беатрис не похожа на других девчонок. Во-первых, она умная, а еще серьезная, кроме тех моментов, когда смеется над тупыми шутками Джеральда. Но хотя ей вовсе не следует поощрять Джеральда, Уильям все же ждет таких моментов, потому что тогда с нее как будто сваливается некий груз, точно птица крылья расправляет. Лицо ее разглаживается, успокаивается и даже будто расцветает. Она не красотка, не такая, как Люси Эмери или Мария Смит с их светлыми локонами и сияющими глазами. У Беатрис глаза и волосы темные, а когда она встревожена, глаза и вовсе становятся почти черными. В них никакие мысли не прочтешь. И когда она сильно нервничает, то потирает большим пальцем под носом или теребит прядь волос.

Уильяму кажется, что ему бы понравилось, если бы его отправили далеко за океан, жить в другой семье. Интересно, что сама Беатрис думает о своем «приключении», как это называет его мама. С ними она никогда об этом не заговаривает – любопытно, что же она рассказывает своим новым подружкам. На вопросы папы и мамы она отвечает, но всегда сдержанно, исключительно про то, о чем спрашивают. Он понимает, что ей здесь все в диковинку, и как раз об этом он хотел бы разузнать побольше. Насколько здесь все отличается от ее дома? Каково это – жить в Лондоне, когда каждую ночь бомбят?

Он пытается представить ее жилище в Лондоне. Воображает высокие окна от пола до потолка, свечи на каминной полке. По стенам картины в синих и лиловых тонах. Темные бархатные шторы. Когда Беатрис нет дома, он рассматривает фотографии ее родителей, что стоят у кровати. Отец ему нравится, вот он наверняка понимает шутки, в отличие от его отца, у которого сложно с чувством юмора. Мама у нее посуровее, немножко отстраненная такая. Но выражение лица у нее – не улыбается, но и не хмурится – ровно такое, какое часто бывает у Беатрис, когда она словно не здесь, пока ее не выдернет обратно в реальность. Пока не вспомнит, где она находится.

За неделю до Дня благодарения сразу после школы мама отправляет их поработать, прибраться на заднем дворе и в патио, навести порядок в доме, помочь с выпечкой печенья и пирогов. День благодарения они празднуют поочередно то дома, то у каждой из трех тетушек, и в этом году их очередь. У Уильяма внутри все бурлит от возбуждения, которое он изо всех сил старается скрыть. А Джеральда, того просто распирает.

– Это ужасно весело, – тарахтит он, пока они с Беатрис подметают патио. – Будут целые горы еды.

– Звучит заманчиво, – кивает Беатрис, хотя Уильям знает, что все это она уже слышала.

Она сгребает листву на кусок брезента. Надо было показать ей, как работать граблями. Джеральд с размаху падает на кучу листьев.

– Скорей бы! – кричит он в ослепительно голубое небо. – Обожаю День благодарения.

Беатрис лишь качает головой, а затем поворачивается к Уильяму.

– А ты, – спрашивает она, – ты тоже его любишь? – Задавая вопрос, она чуть склоняет голову набок – и вправду хочет услышать, что он на самом деле думает. Пожалуй, больше никто в жизни не задавал ему вопроса, не держа в голове готового ответа.

– Ну так, нормально, – отвечает он, сгребая опавшую листву с клумбы и швыряя листья прямо на Джеральда.

– А что тебе больше всего нравится в этом празднике? – спрашивает она. – Встреча с кузенами? Еда? Благодарность?

Благодарность. Ему это никогда не приходило в голову. Благодарность как часть праздника. Это был просто день, отличный день, возможность собраться всей семьей. День, когда отец слишком занят, чтобы донимать его. И вообще Уильям не был уверен, что его семья испытывает благодарность. Семейство со стороны мамы живет тут целую вечность, их предки прибыли на «Мэйфлауэр». Кто-то из них вполне мог присутствовать на самом первом Дне благодарения. Может, им следует испытывать несколько больше признательности? Уильям никогда всерьез не задумывался ни о чем таком. Но вот сейчас Беатрис сказала, и он озадачен. Может, и ее лондонскую квартиру он совсем неправильно представлял себе.

– Ну да, – отвечает он. – Все сразу. Вроде как, понимаешь, разрыв со всем британским. Благодарность, что у нас есть своя собственная страна. – Он усмехается, она кокетливо закатывает глаза.

– С нетерпением жду Четвертое июля, – говорит она. – Тогда меня, наверное, вымажут дегтем, вываляют в перьях и бросят в море.

– О, отличный план, – отзывается Уильям, засыпая смущенного Джеральда очередной кучей листьев и мусора.

Мама из задних дверей кричит Джеральду, чтобы тот немедленно встал и перестал валять дурака, и зовет Беатрис помочь накрывать большой стол, и Беатрис протягивает Уильяму свои грабли, но прежде швыряет на Джеральда еще пригоршню листьев. Пробегая мимо Уильяма, она коротко улыбается ему, и он ощущает ее едва уловимый запах. Щеки у нее горят.

Беатрис

Вернувшись из школы, Беатрис находит на кухонном столе два приглашения, их доставили с посыльным. Хрусткие конверты цвета слоновой кости с именем Беатрис на одном и Уильяма – на другом, имена выведены изящным шрифтом. Миссис Джи с улыбкой наблюдает, как Беатрис раскрывает конверт, аккуратно, чтобы не разорвать. Она в жизни не видала такой изысканной вещи, на которой было бы написано ее имя. Джеральд, опустив подбородок на сложенные руки, смотрит за этим священнодействием с другого конца стола. Рождественская вечеринка у Люси Эмери, в субботу накануне Рождества.

– Тебе нужно праздничное платье, дитя мое, – говорит миссис Джи. – На выходных поедем в город.

Беатрис хмурится.

– Но у меня есть красное платье, – возражает она. – Мое любимое.

Миссис Джи, помолчав мгновение, мягко объясняет:

– Нет, дорогая, у Эмери будет торжественный прием. И ты захочешь быть в настоящем бальном платье.

В субботу Беатрис с миссис Джи отправляются в Даунтаун-Кроссинг[4]. Улицы полны народу, все ринулись за покупками, миссис Джи пробирается сквозь толпу перед универмагом, крепко держа Беатрис за руку.

– Ты должна это увидеть, – говорит она.

В витрине «Джордан Марш»[5] – семейство, празднующее Рождество. Отец, в клетчатом халате, читает у камина газету. Мать, в синем халатике и торчащей из-под него ночной рубашке, хлопает в ладоши, пока трое детей – два мальчика и девочка – разворачивают подарки. Пол усеян игрушками и оберточной бумагой. В динамиках горланят рождественские песни. Беатрис глаз отвести не может. Прямо как наша семья, думает она, отец читает, мать занята детьми, двумя мальчиками и девочкой. Беатрис чувствует взгляд миссис Джи, та всегда так смотрит, когда хочет обнять, но не решается.

Когда они входят в ярко освещенный и многолюдный магазин, миссис Джи кладет ладонь на спину Беатрис, направляя ее к лифтам. На третьем этаже вдоль стен тянутся ряды ярких платьев.

– О, какая прелесть, – восклицает миссис Джи, голос ее полон ликования, когда она щупает шелк и атлас. – Прошли те времена, когда я могла влезть в платье, которое мне понравилось. Но с твоей фигуркой ты можешь выбрать любое, какое только приглянется.

Беатрис кивает. Она уже присмотрела платье. Голубое атласное с кружевной нижней юбкой чуть более светлого оттенка, и она, смущаясь, указывает на него. В прошлом году у принцессы Маргарет было похожее. Миссис Джи направляется к продавщице, и вот уже примерочная полна платьев; Беатрис примеряет одно за другим, потом выходит в узкий коридор, где миссис Джи помогает застегнуть молнию или крючки и разглядывает наряд. Беатрис прохаживается перед длинным зеркалом, поворачивается, прислушиваясь к легкому шелесту ткани, внимая этому волшебному звуку, и нижняя юбка ласково касается ног. Она кружится, и каждое платье вздымается и мягко опадает.

Беатрис больше всего нравится голубое, хотя миссис Джи предпочитает изумрудно-зеленое.

– Оно подходит к твоим волосам, дорогая, и оно такое рождественское. Но я хочу, чтобы ты порадовалась и чтобы тебе нравилось твое платье, поэтому мы купим голубое, хорошо?

Беатрис молча кивает, опасаясь, что расплачется, если заговорит. Она никогда в жизни не надевала ничего столь прекрасного.

– Еще, – продолжает миссис Джи, обращаясь к продавщице, – нам нужны будут перчатки и туфли. Насчет украшений не переживай, милая, – это уже к Беатрис, – у меня есть отличное жемчужное ожерелье, как раз нужной длины для этого выреза.

Когда, нагруженные коробками, они выходят из магазина, Беатрис замечает в толпе ноги, похожие на мамины, стрелка на чулке бежит вверх по стройной лодыжке, и сперва она думает, что это может быть мама, и вытягивает руку, издав невнятный звук, похожий на стон, нечто нечленораздельное, и рука хочет прикоснуться к маминому рукаву.

– Что такое, дорогая? – озадаченно спрашивает миссис Джи, и женщина оборачивается, и это совсем не мама.

Конечно же, нет. Беатрис встряхивает головой и чувствует, как краска заливает щеки, а люди проталкиваются мимо них, мимо прилавков с косметикой и парфюмерией, мимо сумочек и украшений, к выходу из магазина.

– Простите, – бормочет она. – Мне показалось. Я ошиблась. Простите.

И вдруг осознает, что за все это время в магазине ни разу не вспомнила о маме. Что бы она подумала обо всем этом? Одобрила бы платье? Может, ей лучше самой заплатить за платье, хотя у нее и нет денег? Может, папа сможет прислать. Миссис Джи взволнованно суетится рядом.

– Послушай, Беа, – говорит она, и Беатрис по лицу видит, что миссис Джи встревожена, как и всегда, когда Беатрис погружается в грезы, – здесь самые вкусные черничные маффины. Давай побалуем себя перед отъездом?

Беатрис отрицательно мотает головой, внезапно разозлившись на эту женщину, у которой, кажется, есть все чего душа пожелает. Она, наверное, обидела ее, но не в состоянии объяснить, о чем думает. Лицо миссис Джи обретает привычное невозмутимое выражение, и это своего рода защита, понимает Беатрис. Она уже усвоила, что каждый здесь носит маску.

– Тогда идем к машине, дорогая. День выдался длинный.

По пути домой Беатрис не отрываясь смотрит в боковое окно. Два дня назад шел снег, и сейчас даже чудесный Бостон стал серым, холодным и грязным. Интересно, а дома выпал снег или нет. Как вообще может быть, что там идет война? Ей часто чудится, что она оказалась в волшебной сказке, в стране, где покупаешь голубые бальные платья, и ходишь на торжественные приемы, и ешь черничные маффины. Девочка в сказке совсем не та же девочка, что дома. Это только видимость, убеждает она себя, и скоро она вернется в свой настоящий дом, и все это станет просто сном. Какая глупость думать, что семья в витрине – это ее семья, просто смешно верить, что ее дом может быть здесь. Беатрис смотрит на часы, которые по-прежнему показывают лондонское время. Дома сейчас восемь вечера. Родители сидят в темноте, свечи сгорают до основания и сами собой гаснут.

Реджинальд

На Рождество Реджинальд организует телефонный разговор, с рабочего номера на заводе. Он меряет шагами ледяной сумрачный кабинет начальника в ожидании, пока зазвонит телефон; Милли сидит прямо у аппарата.

– Они забыли, – говорит Милли, когда звонок запаздывает уже на пять минут.

– Чепуха, – отвечает Реджинальд, – просто что-то со связью. Сегодня многие звонят домой.

– Надо было нам самим позвонить, – сетует Милли, а Реджинальд устало прикрывает глаза. Нет смысла спорить.

Но когда наконец раздается звонок, вздрагивают оба, и Реджинальд едва ли не с удивлением смотрит на Милли. Она хватает трубку после первого же звука.

– Родная моя, – говорит она. – Родная. – Редж видит в полумраке, как лицо ее каменеет. – Да, привет, Нэнси, – говорит она. – И тебя тоже.

Голос у Милли совсем как у ее матери – такой же холодный и официальный. Пару минут они вежливо болтают, Реджинальд не прислушивается, сгорая от нетерпеливого желания услышать голос дочери. И тут тон Милли теплеет.

– Родная, – произносит она. – Солнышко.

А потом начинает рыдать так горько, что не может говорить, и Редж забирает трубку у нее из рук и держит так, чтобы им обоим было слышно.

– Беатрис, – просит он, – поговори с нами.

И она говорит. Ее родной голос возникает из тьмы, из колючих пауз тишины между словами.

По пути домой знакомые улицы кажутся в темноте совсем незнакомыми, Милли отстраненно молчит, руки ее спрятаны в карманах, уста замкнуты.

Редж вспоминает, что Беатрис звучала как-то непривычно, но трудно определить, что же не так. Акцент, конечно же. О божечки, вырвалось у нее один раз. Она щебетала про вечеринку, на которую ходила с Уильямом или с Джеральдом, он никак не может запомнить, кто из них кто, а потом, когда он разговаривал с Итаном, тот назвал ее Беа. Его непринужденность должна была бы успокоить Реджинальда, дать понять, что дочь в полном порядке и в безопасности, но в глубине души, наоборот, поселилась тревога.

– С Рождеством, – говорит Милли, поднимая бокал в темноте комнаты, освещаемой лишь огоньками свечей.

Реджинальд тоже поднимает свой бокал, но не находит слов в ответ.

Джеральд

Снег пошел накануне вечером, и когда Джеральд просыпается, он с восторгом видит, что оконные стекла в морозных узорах, похожих на еловые ветви. И двух одинаковых веточек не найти. Джеральд предвкушает новые возможности. Снег все еще идет, ложится на землю, весь мир затих. Все еще спят. Когда Джеральд выпускает через заднюю дверь Кинга, пес исчезает за пеленой снега, а затем выпрыгивает обратно, вскидывая лапы, и скачет по заснеженному газону.

Джеральд дышит на стекло двери и выводит указательным пальцем свои инициалы: ДГ, 9 лет. Наружу ему не хочется. Удовольствие от такого дня не в том, чтобы прогулять школу. Школу он, в общем, любит, хотя научился не признаваться в этом вслух. Но в такой день, как сегодня, можно остаться дома и повалять дурака. Можно разобрать коллекцию марок, или помочь маме на кухне, или поиграть с Беа в настольные игры. Уилли захочет гулять, кататься на санках с ребятами, цепляться за бамперы машин.

Заслышав шаги на лестнице, он поворачивается. Беа спускается тихо, как всегда, и, как всегда, полностью одета. Он ни разу не видел ее в ночнушке или в халате. Она вообще носит ночнушку, как мама? Может, она спит в пижаме, как он?

– Доброе утро, Джи, – говорит она, и глаза ее удивленно раскрыты. – Я никогда не видела так много снега. – Беа подходит и встает рядом с ним у двери, и они стоят так, молча, касаясь друг друга плечами, и смотрят через стекло, как скачет и носится Кинг. – Погляди, – показывает она, – чьи это следы, как думаешь?

– Наверное, кролика. А может, кошки.

Беа кивает.

– В городе зима совсем другая, – говорит она наконец. – Наша квартира на четвертом этаже, и я никогда не просыпалась вот так, в белоснежном мире.

Джеральд молчит. Он уже знает, что лучший способ вызвать ее на откровенность – это не задавать слишком много вопросов, хотя его вечно разбирает, вопросы в голове так и клубятся.

Ему нравится, что она здесь. Сначала это было как приключение, но сейчас Беа словно заняла полагающееся ей место, о котором до ее появления он и не подозревал. Джеральд обожает Уилли, но знает, что сам он Уилли не интересен, брат в лучшем случае терпит его, и Джеральд чувствует, как они отдаляются все больше и больше. И вот тут как раз ему нужна Беа. Больше всего ему сейчас хочется взять ее за руку, или обнять за плечи, или поцеловать в щеку, но он понимает, что не должен так делать, поэтому просто впитывает ощущение ее близости. Беатрис дышит на стекло и на помутневшем кусочке пишет, сразу над его инициалами: БТ, 11 лет. Они стоят так, вместе, пока не возвращается Кинг, с мордой, залепленной влажным снегом, и не просит впустить его в дом.

Милли

Одним весенним днем Милли решает разобрать шкаф Беатрис. Все эти вещи уже, наверное, малы ей, думает она, и непохоже, что дочь приедет домой в ближайшее время. Ну и к чему хранить все это тряпье? Невысказанная надежда, что дочка вернется до конца года, тает с каждым днем. Да она и не захочет носить старье, наверное. Она стала такой аристократкой. Не так давно прислали фотографию, с Рождества: Беатрис стоит перед огромной, сверкающей украшениями елью. Ангел на верхушке касается потолка. На ветках горят настоящие свечи, свет их отражается в стекле игрушек. Волосы у Беатрис до плеч, завиваются на концах, и челки никакой нет, или она спрятана под обруч. Платье Милли не узнала, такое роскошное и, на ее взгляд, девочке немножко не по возрасту, слишком облегающее в груди, а вырез слишком глубокий. И откуда этот жемчуг?

– Как ты думаешь, может, надо послать им денег за одежду? – спросила тогда Милли у Реджа.

– Мы ни о чем таком не договаривались, – покачал головой Редж. – Честно говоря, Милли, я думаю, они рады покупать ей все эти наряды.

– Но жемчуг? – не унималась она. – Они ей и жемчуг покупают?

Редж пожал плечами:

– Если им так хочется, что за беда. У них, похоже, денег куры не клюют.

Вот это и тревожит Милли. Когда Беатрис вернется, какой ей покажется их скромная жизнь. Здесь не будет торжественных приемов, пикников на бейсбольных матчах и поездок в филармонию. Она, конечно, рада, что о дочери так хорошо заботятся. У Беатрис, кажется, появились славные друзья. Но тем сложнее окажется возвращение. Она уже не будет маленькой девочкой. Она и сейчас уже не маленькая девочка. Они отправили дочь на другой конец света, чтобы у нее было детство. Но не понимали, что тем самым лишают себя ее детства. Милли чувствует, что у нее украли то, что уже невозможно вернуть.

И вот чудесным субботним утром, когда надо бы выйти погулять, потому что зима наконец отступила, а улицы и парки полны народу и в воздухе витает предчувствие свободы, Милли остается дома. Редж отправляется с друзьями на пикник. В последнее время бомбят меньше, и все рады забыть о войне, хотя бы на несколько часов. Милли наполняет одну сумку за другой, чтобы одежду отдать неимущим, откладывая всего несколько вещей для соседей.

Находит любимую игрушечную собачку Беатрис, запрятанную в дальнем углу шкафа. Песик Стейфф, одно ухо болтается на ниточке. Беатрис любила его глазки, все водила пальчиком сначала по одному, потом по другому, это простое действие помогало ей успокоиться. Милли выбрасывает собачку – потому что, будем честны, зачем почти взрослой уже девушке потрепанное игрушечное животное, – но потом, возвращаясь из бомбоубежища, она выходит к мусорным ящикам, открывает пакет и шарит там в темноте, отыскивая маленькую тряпочную собаку.

Милли пристраивает игрушку на комод, но ей кажется, что пес смотрит на нее с укоризной. Редж тоже недоволен:

– В этой штуке непременно завелись блохи, Мил. Вдобавок она немецкая. Не хочу, чтобы она жила в моем доме.

Когда муж уходит, она прячет собачку в ящик своей тумбочки у кровати, где хранит конверт с волосами Беатрис и самую первую телеграмму.

Шкаф Беатрис пуст. Милли тщательно протирает его, даже самые верхние полки.

Реджинальд

Реджинальд уже собирается домой из паба, когда вдруг сразу после одиннадцати начинается бомбежка. Все посетители бросаются в убежище на заднем дворе, набиваются битком, мужики сидят на коленях друг у друга, не выпуская из рук пивные кружки. Смешки стихают, когда до них доходит, что нынешний налет не похож на прочие. Взрывы следуют один за другим, без перерывов. Грохот оглушает. Мимо с воем проносятся пожарные машины. Дико ржут лошади. Брайан, один из парней с работы Реджа, нервничает все больше.

– Нам надо выбираться отсюда и помогать, парни. Сегодня полнолуние. Для фрицев весь город как на ладони, прямо шоу на сцене Вест-Энда.

Реджинальд говорит, что ему надо домой, но потом понимает, что Милли, скорее всего, уже в убежище. Лучше ему остаться здесь и помогать. Они с Брайаном и еще несколькими ребятами выбираются наружу и запрыгивают на подножку цистерны, направляющейся на север.

– Воды маловато, – признается Реджу один из пожарных. – Отлив. Не можем залить нормально.

Машина останавливается, все выскакивают. Редж слышит крик о помощи и бросается к ближайшему полуразрушенному дому, верхние окна которого охвачены огнем, помогает женщине достать из-под обломков ее маленького сына.

– Живой, слава богу, – говорит она. – Господи, я-то думала, этот ужас уже закончился.

Всю ночь Редж помогает людям, делая все, что потребуется. Лезет в горящий дом, чтобы вытащить свадебный альбом. Поднимает доски, зажавшие ногу женщине. Потом садится на бордюр передохнуть, и какой-то мальчуган протягивает ему печенье.

– Ты отсюда? – спрашивает Редж, мальчик кивает.

– Наш дом разбомбили несколько месяцев назад, – говорит он. – Я живу с тетей вон там.

– А твои родители, – начинает Редж, но, едва произнеся эти слова, уже знает ответ.

– Умерли, – отвечает мальчик. – Но моя тетя, она хорошая.

Редж молча кивает, не в силах говорить. Он часто чувствует себя виноватым за то, что Беатрис далеко и в безопасности. Мимо них к горящему дому бежит женщина.

– Мои продуктовые карточки… – причитает она. – Я забыла их взять. Что нам теперь делать?

К исходу ночи весь город объят пламенем. Потом они узнают, что немцы совершили в эту ночь 550 вылетов, некоторые экипажи возвращались по два и три раза. Бредя домой, чтобы выяснить наконец, как там Милли, Реджинальд смотрит на центр города. Сначала ему кажется, что там, за густыми клубами дыма, восходит солнце, и, значит, эта ночь, эта кошмарная ночь закончилась. А потом понимает, что оранжевое зарево поднимается от Вестминстерского дворца и все вокруг пылает.

Беа

Каждое лето в начале июня, когда занятия в школе заканчиваются, семья отправляется в Мэн и остается там до последних дней августа. Едем на остров, вот так они говорят. Беа несколько месяцев не могла взять в толк, что это их остров, что он прина�