Меч и ятаган

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»

Начаты в Стамбуле в 1011 году от хиджры пророка (1604 год) Дарием по прозвищу Хранитель, историком Льва Востока и Запада, султана Ахмеда

Мальта!

Никогда еще за всю историю человечества судьба целых империй не зависела от столь неожиданного места. Мальтийский архипелаг составляют всего пять маленьких островов, из которых внимания достойны только два: Мальта и Гоцо. Оба острова довольно каменисты, источников пресной воды там немного, а слой плодородной земли так тонок, что могут выжить лишь самые неприхотливые фиговые деревья и дыни, а также самые стойкие люди.

В доисторические времена, задолго до бронзового века, на островах жили древние люди, оставившие после себя развалины храмов и глубоко ушедшие в землю каменные дороги. Этими путями прошли финикийцы, за ними – карфагеняне, а вслед за теми – римляне. В бухте на северной стороне острова после кораблекрушения был выброшен на берег христианский апостол Павел, позднее принявший мученическую смерть. Во время пребывания на острове он посеял семена своей веры, которые на Мальте прижились куда лучше, чем фиговые деревья и дыни.

Набеги вандалов стали настоящей напастью для острова в те времена, когда Римскую империю разрывало на восточную и западную части. Мальта отошла к восточному царству – к Византии, правившей островом до 870 года, когда его захватили арабы, кочевые мусульманские племена, успевшие завоевать бóльшую часть мира и выйти к его западным границам у самого Иберийского полуострова.

В жизни Мальты был краткий и яркий момент, когда мусульмане мирно жили рядом с христианами и иудеями, но продлился он недолго.

В 1090 году острова были завоеваны графом Роже Норманнским. После споров о линии престолонаследия Мальта перешла во владение Фридриха I, императора Священной Римской империи, который использовал ее как колонию-поселение и навсегда изгнал мусульман из этих земель. Германцев, в свою очередь, изгнали французы под предводительством Карла Анжуйского, а французов – арагонцы. После заключения брачного союза между Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской испанцы запретили в королевстве все религии, кроме римского католицизма, что привело к появлению инквизиции. В это время мавры, населявшие Иберийский полуостров почти семь столетий, были вынуждены отступить под натиском христианских королевств. Последний форпост мусульман – Гранада – пал в 1492 году, когда и произошел великий исход мавров и иудеев из всех испанских земель, включая Мальту, где наконец принесли плоды посеянные апостолом Павлом семена христианской веры.

Кто же из жителей Мальты смог выжить в столь смутные времена? Представители лишь одной религии, но разных кровей и разного происхождения. Язык этого народа являл собой гремучую смесь арабского, семитского и итальянского, манера одеваться и культура – смешение восточных и западных традиций, а правили ими поставленные у власти арагонцами представители знатных семей, на чьих полях неустанно трудились крестьяне, единственное постоянное население Мальты.

Мальта страдала от мора и чумы, от грабежей череды монархов, засух, набегов корсаров и от адской жары летом. Мальту высмеивали за бедность культуры, за скудость земли и нищету населения, что не мешало ей оставаться лакомым куском из-за идеальных гаваней и стратегически выгодного местоположения, позволявшего контролировать морские пути из Африки на Сицилию. Именно уникальное расположение в сочетании с владычеством Османской империи в восточных морях гарантировали острову значимость, совершенно непропорциональную его размерам.

Несомненно, Мальта сыграла важнейшую роль в судьбах мира в начале XVI века, послужив интересам еще одного императора Священной Римской империи, Карла V Испанского. Он отдал остров рыцарям ордена Святого Иоанна Иерусалимского, которые правили там несколько веков.

Мальта.

Крошечный непритязательный остров менее шести лиг[1] длиной и три шириной – песчинка на просторах огромных океанов, но зато какая!

Какие удивительные повороты судьбы ожидают его!

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Глава 1

Мальта. 1552 год

В то утро, когда на остров прибыли работорговцы, дети искали клад.

С головой уйдя в это занятие, они не заметили мачт корсарской галеры, скрытой от них высокими скалами, окружавшими бухту, где ночью судно встало на якорь.

Они не заметили убитого дозорного, подвешенного за ноги с внешней стороны сторожевой башни. Его звали Бартоломео, он был чуть постарше их и жил на той же улице. Корсары перерезали ему горло от уха до уха, пока тот мирно спал. Его кровь уже запеклась на площадке сторожевой башни, с которой он должен был забить тревогу и с которой его убийцы забрали несколько досок. Дети не заметили Бартоломео, потому что прятались от него в глубоких оврагах или за низкими каменными стенами, разделявшими поля, такие сухие и выжженные, что ими перестали интересоваться даже вороны. Дети знали, что, пока они остаются под прикрытием этих стен, Бартоломео не сможет их увидеть и разрушить их планы. А он бы обязательно сделал это, причем просто из вредности. Бартоломео вообще был гадкий парень.

Они не увидели и не услышали вереницу галерных рабов, змеившуюся по расселине шагах в ста к востоку от них. Мужчины молча трудились, передавая друг другу ведра с водой под бдительным надзором надсмотрщиков.

Запаха галеры они тоже не почувствовали, потому что ветер – северо-западный мистраль – дул им в спину. Если бы ветер был верный, то они бы сначала учуяли галеру, а только потом увидели ее. Этот запах опасности не спутать ни с чем. Если бы учуяли, то ощутили бы запах приговора и успели бы испугаться, успели бы обратиться в бегство.

Как на грех, сегодня единственным запахом для них остался аромат мечтаний Марии.

– Мы же должны чистить выгребную яму! Отец нас выпорет, – мрачно заявил Нико.

Он уже запыхался, пытаясь не отставать от сестры, которая вела его к южному побережью Мальты. Ноги обжигал известняк, успевший изрядно нагреться под палящими, несмотря на ранний час, лучами солнца.

– Да он даже не узнает! – успокоила его сестра.

Она прыгала по камням быстро, словно капелька ртути, босые ноги ловко находили, куда встать, чтобы не напороться на опунцию. Марии было тринадцать, невысокая для своего возраста, ладно сложенная и худенькая, по фигуре пока не было заметно, что она девочка. Поношенная, запачканная одежда, подпоясанная ремнем, на котором висел нож. Короткие взъерошенные волосы, как у мальчишки. В лицо въелась грязь, кожа дочерна загорела, в зеленых глазах сверкала решительность и жажда приключений.

– Он сегодня занят, встречается cкапумастру, старшим мастером. Может, его возьмут строить новый форт для рыцарей. А я не сдамся, пока мы не найдем то, что ищем! Если тебе охота разгребать навоз вместо того, чтобы искать клад, – вперед! Мне-то какое дело!

Уже два бесконечно длинных дня они трудились в выгребной яме за домом, ведрами таская оттуда экскременты людей и животных, которые потом надо было раскидывать на каменистом поле за городом, где их семья пыталась развести огород. Они опустошали яму дважды в год, когда мухи на кухне уж совсем жирнели. Если бы не мухи, Мария бы вообще не понимала, зачем этим заниматься. На том поле ничего не вырастало уже два года кряду, как, впрочем, и на всей Мальте. Дождей не было, не было и зерна с Сицилии. В тот год ее сестра и брат, близнецы, умерли от голода в младенчестве, как и половина новорожденных в Биргу. «На Мальте не растет ничего, кроме камней и несчастий, – частенько повторяла их мать. – Ничего, кроме навоза. Вот если бы его можно было продать на рынке, ох как бы мы разбогатели!» Наверное, это было единственное, в чем Мария соглашалась с матерью: разбрасывать по полю навоз бесполезно, просто очередная гадкая прихоть отца. Гораздо лучше заняться чем-нибудь, от чего будет хоть какой-нибудь толк.

– Да мы уже ищем-ищем этот клад, а все без толку! – не унимался Нико.

– Сегодня обязательно найдем! Но если хочешь домой – иди!

Нико, конечно, никуда не пойдет. Он боготворил свою сестру, которая была солнцем в его жизни. Она защищала его от гнева отца и отчаяния матери и от всех бед враждебного мира. Она совсем не похожа на других девочек ее возраста. Большинство из них закрыли лицабарнузой и остались дома. «Женщина должна появляться на публике лишь дважды, – сказала мать Марии. – В день, когда она выйдет замуж, и в день, когда ее похоронят». Мария никогда не слушала. Она была сорванцом со вспыльчивым характером и поклялась никогда не прятаться за барнузой. Другие девушки сторонились ее, но и она избегала их.

Нико это вполне устраивало, потому что сестра проводила с ним все время, знала все на свете, рассказывала сказки, лазила по скалам и искала клады. Если бы Мария решила прыгнуть с обрыва, то брат без раздумий последовал бы за ней, даже если бы потом им обоим влетело от отца.

– Я просто не хочу, чтобы он меня выпорол…

– Бывают вещи и похуже.

– Какие такие вещи? – спросил Нико, ощущая отцовский кожаный ремень на своей спине и размышляя, что вряд ли бывает что-то хуже.

– А такие! Например, всю жизнь разгребать дерьмо. Или позволить кому-нибудь другому найти клад! О, мы уже добрались! – воскликнула сестра.

Они пришли в свое тайное место – руины, расположенные на плато, откуда было видно море. Сколько раз они туда приходили, но ни разу никого не встретили. Бóльшую часть руин за многие века занесло песком, но все же на месте храма, построенного в незапамятные времена древней и давно забытой расой, осталось несколько огромных каменных мегалитов. Пара-тройка каменных колонн еще стремилась в небо, остальные давно упали и валялись как попало. Еще тут сохранились подземные катакомбы, где было очень здорово играть в прятки. Дети уже давно обследовали тут все закоулки, пролезали в отверстия и забирались под каменные плиты, иногда находя новые проходы и помещения, роясь среди обломков и ведя свои раскопки.

Мария была уверена, что где-то в недрах этого лабиринта, тщательно спрятанные в сундуке, горшке или под каменной плитой, их ждут сокровища. Полвека назад евреев изгнали из Испании и подвластных ей земель, в том числе и с Мальты. Спасаясь бегством от преследователей, многие из них, как считалось, закопали здесь свои несметные богатства в расчете когда-нибудь вернуться за ними. Пока Марии не удалось найти ничего, кроме ракушек и костей, но она бы все равно пришла сюда, даже если бы и не надеялась отыскать сокровища.

Девочка обожала руины. В них была какая-то чистота – во всем, от запаха до величественного вида на море и угадывавшихся намеков на славное прошлое. Она чувствовала присутствие и дух людей, построивших этот храм, – людей, у которых были деньги и еда, которые одевались еще роскошнее, чем рыцари ордена Святого Иоанна, словно павлины с важным видом разгуливавшие по улицам Биргу. Эти люди жили хорошо, танцевали, смеялись и устраивали пиршества. Она рассказывала Нико все эти истории, пока они копались в обломках у оснований колонн и переворачивали камни.

– Если эти люди были такие великие, – засомневался Нико, ворочая обломки, – почему же от них больше ничего не осталось?

– Уехали во Францию. Там много зелени. И живут одни богачи.

– А кто сказал, что они оставили тут сокровища?

– Я сказала! А мне рассказал доктор Каллус. Он тоже все время ищет эти сокровища. Какие-то евреи оставили их здесь тысячу лет назад, когда король прогнал их отсюда.

– Евреи никогда бы не оставили деньги. Мама говорит, что евреи скорее родных детей бросят, чем деньги.

– Ну а вот эти бросили! – фыркнула Мария. – Золото и серебро! Им все было не увезти! И я найду! Найду и спрячу, пока не вырасту, а потом куплю замок во Франции, а мои рабы будут выращивать на полях люпины, – добавила она, слышавшая в порту разговоры о Франции, о горах и полях люпинов.

– А что такое люпины? – спросил Нико.

– Точно не знаю, но у меня их будет много! А еще у меня будут слуги, вся одежда будет из шелка, а ложки – из серебра! Если хочешь, можешь жить со мной!

– У девочек не бывает замков.

– Ха! – воскликнула Мария. – У королев еще как бывает! У меня будет, вот увидишь!

Еще какое-то время они копались в песке и камнях, но безуспешно. Мария уже собралась предложить Нико пойти поискать в пещеры, которыми были изрезаны скалы со стороны моря. Некоторые из них были заняты, а другие – заброшены. Мария знала, что у евреев было множество тайников, и пещеры для них – самое подходящее место. Она в задумчивости ковыряла камешки острием ножа, и вдруг послышался звон. Расчистив землю пальцами, она нашла что-то крошечное, овальной формы, потрескавшееся от времени.

– Смотри! – закричала она. – Что это?! Монета!

– Да это ж просто камешек!

– Это голова у тебя как камешек! Старая дурацкая монета, но это все равно сокровище! – заявила Мария и поскребла находку ножом; изъеденный ржавчиной металл блеснул на солнце. – Вот, смотри, ты что, не видишь? Голова! А на голове – шлем!

Нико ничего не разглядел, но все равно пораженно таращился на монету.

– Можешь оставить себе, – великодушно предложила сестра, отдавая ему сокровище. – Найдем еще. Ну, что я тебе говорила? Клади скорее в карман! И ни за что не показывай взрослым, а то отберут!

– Спасибо, – затаив дыхание, прошептал Нико, не веря в собственную удачу.

Спрятав монетку в карман, он с новым рвением принялся за дело. Так они вели раскопки примерно час. Пот, смешанный с пылью, тек по их лбам, они ахали и охали, продолжая копать навстречу своей мечте. Мария откопала чашу, хорошо сохранившуюся, но расколовшуюся пополам. Под ней обнаружилась идеально белая берцовая кость.

– Вот видишь? Кости евреев, – уверенно заявила Мария. – Знак! Они всегда оставляли такие знаки рядом со сокровищами! Мы уже близко!

Нико присвистнул. Они бросились копать еще усерднее, но Мария вдруг замерла и дернула Нико за рукав, сделав ему знак не издавать ни звука.

– Это еще что? – прошептала она. – Что это такое?

Склонив голову набок, она внимательно прислушалась. По камням в поисках жучков прыгал голубой дрозд. Постоянно дул сухой и горячий ветер.

– Мне показалось, что я слышу чьи-то голоса… Хотя ладно, – покачала она головой, – просто показалось.

Палуба алжирского галиота негромко поскрипывала, корабль покачивался, стоя на якоре. Волны тихо плескались о борта. Солдаты стояли в карауле с аркебузами наготове и нервно ожидали возвращения рабов, которых отправили на сушу за пресной водой. Корабль вошел в бухту кормой, а носом был развернут в открытое море, чтобы сразу же отплыть.

Настоящий морской охотник, быстроходный и изящный. Такие галиоты перевозили римские легионы и торговцев Карфагена. Длинное и стройное судно, предназначенное для ясной погоды, с небольшой осадкой, чтобы быстро маневрировать по рекам и лагунам, где можно рассчитывать на богатую добычу. И хотя на мачте красовался латинский парус «гусиное крыло», шло оно в основном не по ветру, а за счет труда рабов, сидевших на веслах. К каждой из двадцати четырех скамей было приковано по трое обнаженных мужчин, налегавших на весла. За долгие месяцы судоходного сезона они ни разу не вставали с места – ели, спали и испражнялись прямо там и в хорошую погоду, и в шторм.

Реис Али-ага, капитан алжирского галиота, не прибыл бы на Мальту в одиночку, если бы не возникло чрезвычайной ситуации. На этом острове жили рыцари ордена Святого Иоанна, неверные, база которых находилась всего в двух лигах отсюда, в Биргу.

Он завел судно в бухту, чтобы быстро его отремонтировать и пополнить запасы пресной воды. Реис чуть не пал жертвой собственного успеха. Дерзкий набег на Сицилию принес ему сто тридцать рабов. По пути в Алжир он встретил французское торговое судно без эскорта и захватил его без единого выстрела, связал матросов, бросил их в трюм и перегрузил на свой корабль тюки шелка и сундуки с пряностями, которых оказалось столько, что осадка галиота опасно увеличилась. Поняв, что больше груза на борт принять не сможет, Али-ага бросил торговое судно на произвол судьбы и поспешил домой.

Домой он добрался бы довольно быстро, если бы не внезапно налетевший весенний шторм. Высокая осадка киля предназначалась для быстроходных путешествий, а не для сражений с разгневанным морем. Волны швыряли галиот туда-сюда, словно пробку. Маленькая пушка португальской работы, снятая с французского судна, сорвалась с тяжелых балок, к которым была привязана. Орудие бросало по палубе, заливало водой, оно раздробило доски палубы и ноги кормчего, а затем пробило деревянный настил и провалилось в трюм.

Лишь добрая воля Аллаха направила пушку в сбившихся в кучу рабов, а не прямо в борт. Несчастные жались друг к другу и дрожали от страха перед бурей. Их тела смягчили удар пушки, заслонив собой борт, но жерло все-таки пробило доски на уровне ватерлинии, которая в силу загруженности судна оказалась даже выше обычного. Морская вода хлестала повсюду. Над судном нависла смертельная опасность.

Только молниеносная реакция Али-аги не дала им всем пойти на дно. Семьдесят пленников тут же выбросили за борт, чтобы облегчить судно, ведь люди весили больше, чем шелк, а стоили меньше, чем пряности. В основном выбросили детей, которых держали на корме за шпангоутом, отделявшим их от родителей. Али-ага всегда разделял пленных таким образом, считая, что это делает их более послушными. Он предпочел бы избавиться от взрослых, потому что дети стоили дороже, но нужно было срочно облегчить именно кормовую часть корабля, а перемещать пленных или балласт туда-сюда времени не было. Завывания ветра быстро поглотили крики детей. Боцман свистел, надсмотрщик щелкал хлыстом, вся команда боролась, чтобы судно не потонуло. Солдаты плечом к плечу с рабами исступленно вычерпывали воду из трюма, половину мужчин мучила морская болезнь, рвотные массы смешивались с морской водой, доходившей им до колен.

Шквал прекратился практически так же внезапно, как и начался, и море успокоилось.

Али-ага оценил повреждения: мачта выстояла, а вот плохо закрытая крышка шлюзового отверстия оторвалась. Он потерял почти все запасы провианта и бóльшую часть пресной воды. Триста душ, оставшихся на борту, смогут продержаться несколько дней без еды,иншалла, но не без воды, к тому же корпус корабля нуждался в срочном ремонте. Ближайшей сушей оказалась Мальта. Нехотя Али-ага взял курс на остров. Несмотря на близость к форпостам рыцарей, он решил, что они будут слишком заняты погоней за его двоюродным дедом, легендарным корсаром Тургут-реисом. Несколькими днями раньше Тургут захватил галеру ордена «Катеринетту», шедшую из Марселя с целым состоянием скудо, предназначавшихся для строительства новых фортификационных сооружений в Биргу. Какой бы шторм ни преградил им путь, униженные рыцари будут гнаться за корсаром, как стая злых ос.

И все же Али-ага не собирался рисковать. Плотники быстро сделали свою работу, взяв доски с дозорной башни, возвышавшейся над южным побережьем. Они положили доски в несколько слоев, чтобы закрыть течь, а затем просмолили корпус, чтобы восстановить боевую осадку. Оставалось только дождаться запасов пресной воды. Галерные рабы отдыхали, лежа на веслах под палящими лучами белого солнца, высоко стоявшего над закрывавшими бухту скалами.

Надсмотрщики стояли в проходах между скамьями, чтобы рабы соблюдали тишину. Отсюда не должно было донестись ни звука, пока судно спокойно не покинет логово рыцарей. На рассвете двое пленных сицилийцев устроили драку из-за объедков. Им быстро перерезали горло, а тела выбросили за борт. Жена одного из мужчин закричала, и ее безжизненное тело тут же последовало за мужем. После этого остальные пленники не издали ни звука, как будто им самим перерезали глотки. Реис Али-ага любил послушание как среди команды, так и вообще в своем окружении.

Капитан нетерпеливо взглянул в открытое море, а потом на ущелье. Отправившиеся за водой рабы что-то задерживались. Если кто-то заметил галиот, пока они вставали на якорь в бухте, то ловушка захлопнется быстро и сбежать будет невозможно. Риск возрастал с каждой секундой. Высокие скалы, обрамлявшие бухту, защищали корабль от вражеских взглядов, но не давали нужного обзора и капитану. Али-ага хорошо знал про эту Богом забытую Мальту, не только пустынную, но и опасную. Он совершал рейды в этом архипелаге дюжину раз. Обычно он высаживался на северном острове Гоцо, всегда плохо защищенном, но хорошо знал и южное побережье и сейчас выбрал его по причине изолированности, а также из-за того, что там находился малоизвестный источник пресной воды, труднодоступный, но зато расположенный в малонаселенном районе. Дозорный на башне погиб первым, еще до рассвета, остальных отправили убить всех жителей пещер, кого смогут найти. Двое дозорных стояли на возвышении и смотрели на море, но Али-ага решил отправить еще людей на скалы. Там были руины, с которых можно заметить приближение наземных патрулей или вражеских галер.

По его приказу двое мужчин взобрались на скалу, вооружившись пистолями и кинжалами. Восхождение было опасным, продвигались они медленно. Добравшись до вершины, они обернулись и осмотрели море. Один подал сигнал на корабль, что все чисто, отвернулся и вместе с товарищем пошел вглубь острова по направлению к руинам.

Первым их заметил Нико.

Он уже перестал искать сокровища, сидел и пытался обтесать один камешек другим, чтобы сделать из него пушечное ядро. Вытирая глаза от песка, он взглянул на скалы и тут же смертельно побледнел. Живот скрутило от ужаса и страха. Мария все еще копала, а потому он потянул сестру за рубашку, та сразу заметила панику в его взгляде и обернулась.

На скалы карабкался мужчина. Коренастый и бородатый, в штанах с низкой мошной и без рубашки. Он поднялся на ноги и помог забраться своему спутнику, сухопарому, темнокожему мавру в кожаном колете, который был ему великоват. Оба были в сандалиях. По тюрбанам сразу стало понятно, что это корсары из Северной Африки – работорговцы, являвшиеся в ночных кошмарах всем жителям Мальты и собиравшие больше жертв, чем болезни и голод вместе. Со времен карфагенян набеги работорговцев разоряли эти острова, но никто из них не мог сравниться с уроном, который наносили населению корсары с Варварийского берега Африки. В прошлом году гроза морей Тургут-реис налетел на Гоцо и увел с собой почти все население городка. Его люди пронеслись по островам, словно тень смерти. Они срубили деревья, отравили колодцы, сожгли дома, разрушили церкви, забили скот. Когда дым рассеялся, оказалось, что корабли Тургута увезли с собой пять тысяч душ.

Даже детей. Об этом Мария и Нико слышали тысячи раз.

Особенно детей.

Но Мария ни разу не слышала, чтобы они появлялись в этой части острова, где живет так мало людей, а скалы так высоки.

Но какая теперь разница – вот они, корсары, прямо здесь и прямо сейчас.

Один из них помахал рукой людям на корабле. Двое мужчин двинулись в сторону руин.

– Все хорошо, – тихо сказала она младшему брату с напускным спокойствием, чтобы не напугать его, ведь Нико был не таким крепким орешком, как она, а даже у нее внутри все свело от ужаса.

Она понимала, что в любой момент братишка может расплакаться. Ей надо быть сильной ради них обоих.

Они находились в большом внутреннем дворе, заросшем сорняками и окруженном каменной стеной. Со стороны моря в стене было три проема: два оконных и один дверной. Если они успеют пересечь открытое место и добраться до противоположной стороны стены, то смогут спрятаться за обломками колонн, а потом тихо ускользнуть через внутреннюю стену в руины, где полно мест, чтобы спрятаться. Может, им даже удастся вырваться и добежать до дозорной башни, где им поможет Бартоломео. Марии показалось странным, что он до сих пор не забил тревогу, ведь он тоже наверняка видел захватчиков. «Дурак, наверное, спит», – со злостью подумала она.

– Беги обратно к той стене! – скомандовала она брату. – Поторопись, но не шуми! Если будем вести себя тихо, они даже не узнают, что мы тут.

Они поползли задом, до крови обдирая ладони и колени об острые камешки. Нико влез прямо в чертополох, но от страха даже не заметил боли. Он полз, что-то бормоча себе под нос, молясь и ругая себя, что не остался дома заниматься выгребной ямой, как распорядился отец.

– Прости меня, Господи! – захныкал он.

– Бог не хочет, чтобы ты просил у Него прощения! – прошипела Мария. – Он хочет, чтобы ты поторопился!

Они уже почти добрались до той части руин, где был бы шанс спрятаться, но тут в проеме со стороны моря появилась голова в тюрбане. Мария схватила Нико за рубашку и прижала к земле. Они замерли, неподвижные, как сама смерть, пытаясь слиться с землей. Снизу Мария, к своему ужасу, увидела, что они подняли облако пыли, которое клубилось в косо падавших солнечных лучах. Теперь их точно выследят!

Корсар осмотрел двор, чувствуя, что тут кто-то есть, и жестом приказал спутнику вести себя тихо. Стены отбрасывали темные тени на траву и камни, поэтому детей ему было не видно. Тюрбан двигался медленно, взгляд у корсара был мрачный и подозрительный. Склонив голову набок, он внимательно прислушался: ничего, кроме отдаленного плеска волн о скалы далеко внизу. Беззвучно вынув кинжал из ножен, он задумчиво перекладывал его из одной руки в другую и ждал. Лезвие сверкало на солнце, корсар сжимал рукоятку, потом перебрасывал кинжал в другую руку, снова сжимал, никуда не спеша и терпеливо ожидая. Охотники и их будущие жертвы надолго замерли без движения на противоположных концах двора, прислушиваясь к шепоту волн.

Марии казалось, что их может выдать даже слишком громкий стук сердца. Одной рукой она держала за локоть Нико, который дрожал, как испуганный кролик. Она боялась посмотреть на него, даже чтобы успокоить. Боялась повернуть голову. Боялась дышать.

Движение тюрбана остановилось. Взгляд темных глаз устремился прямо на их укрытие. Корсар прищурился, как будто сомневаясь в том, что видит. Марии показалось, что его глаза обжигали ее, будто раскаленные угли. Ей пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы не дернуться.

– Смотри, вон она! – проревел корсар, предупреждая своего спутника, что они тут не одни, и ринулся в проем.

– Бежим! – заорала Мария.

Дети вскочили на ноги и пулей вылетели в проем, из которого шел узкий коридор между древними известняковыми стенами. Мария крепко держала Нико за руку, тащила за собой и помогала подниматься на ноги, когда тот спотыкался.

Они свернули налево, потом направо, снова налево, уходя все глубже и глубже в лабиринт.

За спиной раздавался громкий топот корсаров. Мария добежала до узкого проема в каменной стене, грубо протолкнула туда Нико и последовала за ним. Упав, они сильно ударились и на четвереньках поползли к следующему проему. За много веков коридоры настолько заросли и покрылись грязью, что если раньше тут можно было ходить в полный рост, то сейчас приходилось практически ползти. Мария ударилась головой о дверной косяк, вскрикнула от боли и упала на колени. Нико остановился, чтобы помочь ей встать. Он оглянулся и увидел тюрбан – первый корсар смог пролезть следом за ними. Из глаз мальчика хлынули слезы. Опустившись на пол, он горько зарыдал, не в силах сдвинуться с места. Корсар протиснулся в коридор по пояс, а теперь, громко пыхтя, пытался пролезть и дальше.

Первой пришла в себя Мария.

– Вставай! – крикнула она, и они с Нико снова бросились бежать.

Она знала, что их единственная надежда – добраться до одного из подземных помещений, где можно спрятаться и на какое-то время затаиться. Они ползли на животе, пролезая через разломы, полуразрушенные стены и проемы, затянутые пыльной паутиной. Иногда где-то над ними виднелось небо, иногда они оставались в кромешной темноте под каменными глыбами. В одном из таких мест, почувствовав себя в относительной безопасности, они остановились. Какое-то время не было слышно ни звука, кроме их собственного сбивчивого дыхания, и Марии показалось, что спасение близко, но тут из темноты послышалось приглушенное сопение и тяжелое дыхание. Темнота не означала безопасность. Их преследователи не собирались сдаваться.

Спотыкаясь, брат с сестрой бежали и ползли все дальше и дальше вглубь лабиринта коридоров, до крови обдирая ладони и колени, и уже даже не пытались оставаться незамеченными и вести себя тихо. Найдя ущелье, они устремились вдоль него, залезли под каменную плиту, под которой когда-то был лестничный пролет, скатились по разрушенным ступеням и оказались еще в одном коридоре. Казалось, эти руины бесконечны.

Наконец они попали в место, где раньше никогда не бывали, нащупали в стене проем и вышли в другой зал. Высоко над ними виднелся наполовину обвалившийся потолок. Узкий солнечный луч тускло освещал пространство огромной крипты. В многочисленных нишах можно было разглядеть останки скелетов. Черепа зловеще таращились на детей пустыми темными глазницами, а рты будто бы издевательски посмеивались над их бедственным положением.

Пытаясь понять, можно ли как-то выбраться отсюда, Мария посмотрела на источник света. Она попробовала найти выступы, чтобы залезть наверх, но стена под отверстием в потолке оказалась совершенно гладкой, зацепиться было решительно не за что.

Выхода не было. Они попали в ловушку.

Мария опустилась на пол и быстро заползла в одну из ниш, отталкивая кости предыдущего жильца, чтобы освободить место для себя и брата. Она вжалась в стену, а Нико затолкала в самый дальний угол и закрыла своим телом. Нико все еще сотрясали рыдания, хотя он отчаянно пытался взять себя в руки и, чтобы успокоиться, уткнулся носом в плечо сестры.

Они услышали шаги – к залу приближались корсары, которые о чем-то негромко совещались между собой, видимо не понимая, куда исчезла их добыча. На какое-то время стало тихо, а потом в проломе, откуда только что пришли Мария с Нико, появилась голова. Мужчина тяжело дышал. Нико осторожно приоткрыл один глаз, но, увидев пирата, тут же выпучил глаза и тяжело задышал. Как Мария ни старалась его успокоить, вскоре по крипте разнеслись звуки сдавленных рыданий. Мария крепко прижала его к себе, и тут мужчина прошипел:

– Она тут!

Мария сильнее вжалась в стену, но Нико зарыдал еще громче.

– Она тут! – повторил мавр, который был поменьше ростом, и протиснулся в нишу.

Дети в ужасе задрожали, глядя, как ужасный человек приближается к ним. Они видели белки его глаз под складками тюрбана – блестящие, зловещие, неизбежные. Мавр потянулся к ним, Мария попыталась лягнуть его ногой, но он резко оттолкнул ее и схватил Нико за лодыжку. Тот завопил, но мавр вырвал его из рук сестры, а потом с силой схватил за ногу и ее. «Он может переломать мне кости», – подумала Мария.

Пыхтя от усилий, корсар с трудом потащил своих пленников по пыльному полу в сторону входа. Там, с другой стороны, его ожидал спутник, готовый помочь. Нико обмяк от страха, а вот Мария пиналась и вырывалась изо всех сил. Она схватила подвернувшуюся под руку кость и начала колотить ею мавра, но места, чтобы хорошо размахнуться, не было, поэтому у нее ничего не вышло. Мавр прижал Нико к полу и попытался ударить Марию. Первый раз он промахнулся, а вот второй удар попал прямо в цель и выбил девочке зуб. Оправившись от шока, она пришла в бешенство и яростно накинулась на обидчика. Отбросив кость, она расцарапала ему щеку и попыталась выцарапать глаза. Когда мавр снова набросился на нее, она впилась в его руку зубами и тут же ощутила во рту вкус крови. Враг зарычал от ярости и схватил ее за шею. Пальцы быстро нашли нужную точку, и Мария чуть не потеряла сознание от боли. Застонав, она перестала сопротивляться, и дальше он тащил ее за собой, держа за шею. Уже совсем скоро они оказались в залитой солнцем нише. Все трое тяжело дышали и были покрыты грязью, потом и кровью. Мавр осмотрел руку в том месте, где его укусила Мария: рваный полумесяц от зубов и ошметки кожи. Марии удалось прокусить ему руку до мышцы. В ярости он схватил ее сильнее, и в этот момент Нико вырвался и попытался убежать, но другой корсар, выше ростом и шире в плечах, поймал Нико за воротник. Мужчины потащили юных пленников на край развалин, довольные уловом, хотя добыча и оказала достойное сопротивление. За таких резвых детишек на рынке рабов можно было выручить неплохие деньжата.

На подходе к скалам Нико начал кричать и вырываться, но корсар крепко держал его. Он с легкостью поднял мальчика, закинул его на плечо, словно мешок, и стал осторожно спускаться к берегу. Увидев, что они идут к морю, Мария поняла, что ее шансы выбраться или помочь Нико тают с каждой секундой. Забившись в руках мавра, она попыталась дотянуться до висевшего у нее на поясе ножа, но корсар ухватил ее покрепче и закинул на плечи – голова болталась слева, ноги – справа. Он расхохотался оттого, что такой маленький ребенок сопротивляется, словно дикая кошка. Он принял ее за мальчика и полез рукой между ног, чтобы схватить сорванца за яйца и утихомирить, но тут же понял, что это девчонка, и от изумления на секунду ослабил хватку. Мария не упустила момент и выхватила нож. Сверкнуло лезвие, когда она изо всех сил ткнула им в обидчика, пытаясь вспороть ему живот – она видела, что рыбаки так разделывают тунца, – но ей не хватило сил, и она лишь сильно оцарапала ему грудь. Рубаха мавра тут же пропиталась кровью, он завопил от боли и бешенства, инстинктивно схватился за рану левой рукой и на секунду отпустил Марию. Сжав зубы, она нанесла еще один удар, на этот раз целясь в горло, но корсар успел закрыться рукой, и острие ножа ударилось о кость. Мария от неожиданности выронила нож, но удар оказался достаточно сильным, чтобы пират снова закричал и выпустил ее из рук. Она скатилась по его спине, приземлилась на четвереньки, быстро вскочила на ноги и бросилась бежать.

Корсар вытащил нож из руки, отбросил его в сторону, рванулся было за ней, но она оказалась быстрее. К тому моменту, когда он залез за ней на вершину скалы, Мария уже была в чистом поле, на полпути к руинам. Он знал, что может поймать ее. Большими, уверенными шагами он быстро сокращал разделявшее их расстояние; казалось, еще немного – и он схватит ее, но тут Мария кинулась к дверному проему и исчезла в руинах.

В этот момент раздался свисток боцмана – сигнал, что воду доставили на борт и галиот готов к отплытию. Мавр выругался. Он знал, что Али-ага не станет его ждать, и если он немедленно не вернется на корабль, то его просто бросят в этой навозной яме. Мальчишка – то есть девчонка! – того не стоил. Потирая раны от ножа и куда более болезненный укус, мавр развернулся и поспешил обратно. В том месте, где скалы разрезало ущелье, он увидел вереницу рабов, несущих воду. «Еще немного – и корабль отплывет», – подумал он и начал спускаться к берегу.

Как только корсар скрылся за скалами, Мария выскочила из своего убежища и подбежала к краю. Мавр был прямо под ней, осторожно спускался по крутому склону. Еще ниже по склону, на полпути к берегу она увидела Нико, все еще висевшего на плече у второго пирата. В отчаяния она закричала:

– Нико!

– Мария-я-я-я-я! – заревел в ответ брат; корсары обернулись, взглянули на нее, но продолжили спускаться. – Мария, помоги мне! – рыдал Нико.

Она в отчаянии огляделась по сторонам, схватила камень побольше, дотащила его до края и сбросила вниз. Мария понимала, что может попасть в Нико, но нерешительностью она никогда не страдала; к тому же лучше убить Нико, пытаясь его спасти, чем убить его собственным бездействием. Камень не долетел до корсаров и ударился о скалу рядом с головой того мавра, от которого ей удалось улизнуть. Тот огрызнулся, но не остановился. Мария бросилась от края, нашла еще один камень, потяжелее. Поднять она его не смогла, но кое-как докатила до края скалы, а потом, застонав от напряжения, все-таки подняла его. Мавр обернулся на ее крик, и камень ударил его прямо в лицо. Он беззвучно упал спиной вперед, перевернулся в воздухе и разбился о скалы у самой кромки воды. Мария заорала от ярости. Она вовсе не собиралась попусту тратить камень на этого пирата, ей же надо было помочь Нико!

Нико снова заплакал в отчаянии, и звук его рыданий эхом разносился по всему ущелью. Он колотил ручонками по спине корсара, тщетно пытаясь вырваться и слезть с его плеча, а тот изо всех сил старался удержать равновесие и не упасть. Мария подкатила к краю еще один камень, поменьше, и швырнула в корсара, но попала в скалу рядом с его головой, и камень разлетелся на кусочки. Мужчина поскользнулся, чуть не упал и выпустил из рук Нико, который едва не сорвался, но успел схватить пирата за пояс. Медленными, осторожными движениями корсар закинул его обратно на плечо и продолжил спуск. Мария увидела, что промахнулась, и тут же послала вдогонку еще один камень, а потом еще. Один из солдат на корме галиота посмотрел на скалы и, догадавшись, что происходит, вскинул аркебузу и выстрелил в крошечную фигурку наверху. Пуля попала в скалу совсем рядом с ногами Марии. Несмотря на опасность, она не остановилась. Она была бесстрашной и слепо шла к своей цели.

Наконец-то один из камней попал похитителю Нико прямо в голову. Он снова ослабил хватку, Нико соскользнул с плеча, цепляясь за мужчину одной рукой, а другой отчаянно шаря в поисках опоры. Мальчик сполз по ноге корсара, упал на землю, вскрикнул, но тут же встал на ноги и завертел головой, глядя по сторонам. Быстро выбрав тропинку, он начал карабкаться подальше от корсара, который позабыл о пленнике, пытаясь не свалиться сам. Мария смотрела на Нико, как будто ее взгляд мог придать ему ускорение. Он хорошо умел лазить по скалам, к тому же был куда легче алжирца.

– Вот, Нико! – крикнула она, торопя его. – Спокойно, спокойно, – повторила она, набрала еще камней и продолжила бросать.

Освободившись от ноши, корсар наконец преодолел последние пятнадцать футов до низа ущелья. Взглянув сначала наверх, на Нико, а потом на корабль, он прикинул, сколько у него есть времени, затем залез чуть повыше, встал прямо под Нико, вытащил пистоль и наставил его на мальчика, который прилип к скале, словно муха. Корсар что-то крикнул Нико, и Марии стало ясно, что с такого расстояния тот не промахнется.

Нико, плача, цеплялся за скалу, не в силах сдвинуться с места. Пальцы свело судорогой, и он понимал, что долго ему не удержаться.

– Мария! – закричал он. – Мария, что мне делать?

Мария упала на колени. Она смертельно устала и уже больше не могла поднять камни потяжелее. Лицо было залито кровью, одна рука занемела, но она упорно продолжала бросать один камень за другим, однако они не долетали вниз, и корсар не обращал внимания на ее тщетные попытки.

– Мария! – снова крикнул Нико, давясь рыданиями. – Мария! Помоги!

– Беги, Нико!

– Куда??? Куда мне бежать?

Она поднялась на ноги и бросилась к восточной части скалы, надеясь найти более удачное место и продолжить обстрел камнями. Больше Мария ничего сделать не могла. Внезапно раздался выстрел. Она закричала, бросилась на землю и заглянула за край. Нико был жив. Дуло пистоли в руках корсара дымилось. Он специально выстрелил рядом, чтобы напугать мальчишку, и его расчет сработал. Нико начал спускаться.

– Нико, не сдавайся! – заорала Мария, но если брат и услышал ее, то виду не подал и уже скоро оказался внизу.

Корсар взял его под мышку, и Нико даже не сопротивлялся, перестал рыдать и как будто отключился. Корсар двинулся в сторону галиота. Проходя мимо неподвижного тела своего спутника, он остановился и, не выпуская Нико, обчистил карманы мертвеца, а потом продолжил свой путь. Через несколько мгновений он уже был на борту со своей добычей.

Мария зарыдала от бессильной ярости. Она презирала себя за эти слезы и еще долго продолжала бросать вниз камни, хотя и понимала, что все без толку. Камни со стуком прыгали по скалам и падали в море.

Раздался пронзительный свист. Сорок восемь весел взмыли вверх, блеснули на солнце, словно у корабля выросли крылья.

Бум. Звучно загудел барабан боцмана. Весла одновременно ушли под воду. Мария увидела, как Нико бросили в трюм, словно тюк ткани, и потеряла его из виду.

Бум. Галера пришла в движение, сначала медленно и неспешно. Матросы взобрались на мачту и развернули парус, безжизненно свисавший до самой палубы, но как только корабль покинул бухту, парус сначала неуверенно дернулся, потом ветер всколыхнул его, и парус повлек корабль вперед, словно накинув на него петлю.

Бум. Боцман наращивал темп, деревянные колотушки стучали в кожаный барабан все быстрее, заставляя корабль набирать скорость. Весла уходили под воду и взмывали вверх в унисон с боем барабана, затем летели вперед, снова вниз, снова вверх.

Бум. Над водой разносился голос капитана, отдававшего приказы. Кормчий налег на руль, и изящное судно взяло курс и повернуло на запад.

Бум. Звук постепенно затихал, а корабль набрал предельную скорость и шел ровно. Со скал галиот казался водомеркой, скользящей по поверхности моря на длинных паучьих лапках из белого дуба. Мария заморгала, на глаза навернулись жгучие слезы. Она смотрела вслед ненавистному насекомому до тех пор, пока оно не превратилось в крошечную точку на линии горизонта, которая навсегда уносила ее брата неведомо куда.

– Николо, – прошептала она, – мой Нико, Нико…

Бум. Пропал навсегда.

Глава 2

– Бартоломео! Бартоломео! – кричала Мария на бегу.

Добежав до башни и поднявшись по лестнице до половины, она увидела его лицо. Лоб и щеки налились фиолетовым и распухли от прилива крови, поскольку убийцы подвесили его вниз головой. Остальная кровь стекла на нижнюю платформу.

Крик застрял у нее в горле. Мария не издала ни звука и просто перестала дышать. Попятившись, она спустилась с лестницы, оступилась на последней ступеньке, упала, встала и снова побежала. Пронеслась по полям, лихорадочно петляя между камнями, перепрыгивая через канавы и низкие каменные межи, разделявшие наделы крестьян. Она было подумала бежать сразу в Мдину, к властям в Университá[2], но они точно не послушают какую-то девчонку. От матери помощи ждать тоже не приходится. Она зальется слезами, станет заламывать руки, а потом скажет, что ей надо пойти в церковь.

Церковь. Вдруг ей поможет дон Сальваго, священник? Нет, на него тоже нет надежды. Церковь Нико не поможет. Надо найти отца. Он сейчас должен работать на строительстве нового форта, а значит, поблизости будут рыцари, сильные и храбрые мужчины, которые наверняка смогут спасти ее брата. Мысль о гневе отца приводила ее в ужас, но выбора не было.

Мальта – небольшой остров, двадцать на двенадцать миль, почти плоский, с легким уклоном от морских скал на юге и западе в сторону заливов и бухт на севере и востоке. В центре острова возвышалась Мдина – город-крепость с высокими стенами, средневековая столица, где вдали от прочих обитателей острова жила знать Мальты.

Мария бежала быстро, но местность была такой каменистой и изрытой глубокими оврагами, что на дорогу ушел почти час. Устав, она начала чаще спотыкаться и падать, но тут же поднималась, движимая ужасом, адреналином и упрямой решимостью. Она добежала до скалистого полуострова, где возвышалась гора Шиберрас, больше напоминавшая холм. На ее склонах паслись козы, пощипывая опунцию. Мария побежала на восток вдоль мыса, разделявшего залив на две бухты. На самом окончании мыса, где еще со времен финикийцев стоял маяк, рыцари строили новый форт под названием Сант-Эльмо.

Она посмотрела на противоположный берег бухты – там находилась старая норманнская крепость Сант-Анджело, служившая штаб-квартирой ордена Святого Иоанна. За фортом спрятался рыбацкий город Биргу, где жила Мария, а рядом с ним в глубокой бухте разместились склады, арсеналы и причалы, обслуживающие галерный флот рыцарей. Мария воспрянула духом, увидев там галеру, на которую поднимались рабы.Вот они-то и помогут вернуть Нико!

И на суше, и на земле рядом с новым фортом бурлила жизнь. Лодки всех размеров подвозили сюда из Биргу людей и провиант. Ослы топали по каменистым дорожкам вокруг бухты и послушно тянули груженые повозки. Рабы и заключенные трудились плечом к плечу с ремесленниками и рабочими с Сицилии. Они копали огромные траншеи, разбивали и расчищали скалы, резали камень, возводили стены, добывали песок и гравий, чтобы заваливать пустоты между внутренними и внешними стенами. Скрипели лебедки, молотки стучали по долотам. Мужчины выкрикивали приказания на дюжине разных языков.

– Я ищу отца! – бросилась Мария в гущу толпы. – Его зовут Лука Борг! Вы не знаете, где он? – кричала она то по-мальтийски, то по-итальянски.

На Мальте можно было услышать не менее дюжины языков.

Рабочие удивленно смотрели на нее и пожимали плечами. Она металась от одной рабочей площадки к другой и нашла отца только через полчаса.

– Отец! Отец!

Лука Борг был обладателем бычьей шеи и красного лица, побитого ветрами и тяготами нелегкой жизни. Всю свою жизнь он был здоровяком и отличался крутым нравом. Голод лишил его сил и норова, превратил в обтянутый кожей скелет с загнанным, испуганным взглядом. Во время голода ему пришлось обменять весь свой инструмент на еду. Но и этого оказалось мало. Пока он сидел дома без работы, на его глазах умерли двое младших детей. С тех пор он время от времени устраивался разнорабочим, пока рыцари не начали строить форт Сант-Эльмо. Лука одолжил денег на новые инструменты и наконец снова устроился работать каменщиком.

Он обтесывал широким топором блок известняка и явно не обрадовался, увидев дочь.

– Мария? Что ты здесь делаешь? Ты почему не дома?

– Отец, они забрали его! – не успев отдышаться и вытереть грязь с окровавленного лица, прокричала она. – Они забрали Нико!

– Забрали?! Кто? Куда?

– Корсары, отец! Африканцы, торговцы рабами!

– Сейчас? Из нашего дома? – выпрямился он и уже двинулся в сторону города.

– Нет, отец! На руинах! Мы искали сокровища!

– На руинах?! Каких еще руинах?!

– На южном побережье, – набрав в легкие воздуха, затараторила Мария, – рядом с башней! Они и меня поймали! Я пыталась помочь Нико, но не смогла! Они забрали его на корабль и уплыли! Отец, я пыталась, правда пыталась, но не смогла помочь ему! Я видела Бартоломео. Они убили его, там повсюду кровь!

– Матерь Божья! – повысил голос Лука, и его глаза затуманились. – Но что вы делали на южном побережье? Вы же должны были чис… – Осекшись на полуслове, он бросил камень, над которым работал, и ударил дочь наотмашь по лицу.

Пощечина сбила ее с ног, на глаза навернулись слезы, но Мария взяла себя в руки и встала, потирая щеку и твердо решив не плакать от боли.

– Прости меня, отец! Я знаю, что была не права, но мы должны помочь ему! Мы должны остановить их!

Лука собрал инструмент и поспешил на вершину холма.Капумастру, мастер с Родоса, склонился над столом из тонких каменных плит и рассматривал чертежи, аккуратно делая пометки в книге и давая указания подручным. Сосредоточившись на работе, он не заметил появления Луки. Каменщик неуверенно остановился, крутя молоток в больших руках, откашлялся. Мастер взглянул на него, недовольный тем, что его отвлекают от важного дела, и спросил:

– Что случилось? Что надо?

Лука сдернул шапку и второпях объяснил, что случилось. И хотя Лука был намного выше мастера, он явно боялся его и говорил извиняющимся тоном.

– Значит, забрали его? – перебил мастер, даже не дослушав. – Увезли?

– Да, мастер, – кивнул Лука.

– Значит, все кончено. Теперь его уже не спасти. Тут ничего не поделаешь. Ты понапрасну тратишь свое и мое время. Первый день вышел на работу, и уже от тебя одни неприятности! Мне надо строить форт! Живо за работу!

– Мастер, прошу вас, я должен сообщить, – неуверенно сказал он.

– Прекрасно, сообщи. Вон там, на пристани, ходит брат из ордена. И пошевеливайся, иначе можешь не возвращаться! Пока просто лишаю тебя платы за этот день. А теперь оставь меня в покое. Я занят важными делами.

На пристани разгружали корабль под надзором брата из ордена Святого Иоанна. Он еще не был рыцарем, а только солдатом. Однако его, словно плащом, окутывало высокомерие, свойственное членам ордена, как будто он был самим великим магистром. Когда Лука и Мария подошли к нему, он о чем-то совещался с капитаном корабля и не обратил на крестьян внимания.

– Прошу прощения, глубокоуважаемый… – робко окликнул его Лука, но рыцарь величественным взмахом руки приказал ему убираться.

Мария беспокойно переминалась с ноги на ногу. Она не понимала, что за удивительные метаморфозы происходят с ее отцом, когда он говорит с властями предержащими. Дома он вел себя как настоящий лев, а тут сразу превращался в ягненка. Мария сама была настоящей львицей и не собиралась дожидаться конца разговоров о грузе.

– Синьор, выслушайте нас! – резко сказала она по-итальянски. – Вы тратите время впустую! Вы должны кое-что сделать!

– Тише! – попытался утихомирить ее Лука.

Кроме отца, Мария не боялась никого, да и то она боялась порки, а не слов и понимала, что отец не станет бить ее на глазах у рыцаря, поэтому как ни в чем не бывало продолжила:

– Вы должны немедленно выслушать нас!

К удивлению Луки Борга и капитана корабля, рыцарь с веселым видом повернулся, чтобы узнать, чего хочет этот властный ребенок.

– Должен выслушать вас, молодой хозяин? – с усмешкой спросил он.

– Да, – кивнула Мария.

Разговаривать придется ей. Рыцарь, как и большинство его собратьев, по-мальтийски не говорил, а Мария, в отличие от отца, знала итальянский, потому что на нем дома говорила мать. Рыцарь выслушал ее историю с бóльшим интересом, чемкапумастру, и обрушил на нее целый шквал вопросов. На что был похож флаг на галере? Сколько весел? Одна мачта или две? Какой формы паруса? Потом рыцарь послал пажа в замок, чтобы предупредить остальных, и приказал Марии и Луке следовать за ним.

– Вас расспросят поподробнее.

Мария побежала за пажом, но, заметив, что отец колеблется, обернулась:

– Отец? Ты идешь?

Лука Борг понимал, что сына спасать уже поздно, а вот работу еще пока спасти можно, а значит, обеспечить пропитанием оставшихся членов семьи.

– Зачем? Николо не вернуть. Я не смогу поплыть за ним. Я даже не смогу говорить с этими людьми. Ты все видела, вот и расскажи им. Потом придешь и расскажешь, что они решили. – С этими словами Лука взвалил на плечи свой инструмент и побрел обратно на холм.

Паж отвел Марию в форт Сант-Анджело. У ворот он передал ее другому пажу, который провел Марию во двор и приказал ждать, а сам поспешил в замок. Вскоре она повторила всю историю другому рыцарю, энергичному испанцу в полудоспехе. Через пять минут из Биргу выдвинулся патрульный отряд. Марии они казались сияющими грозными ангелами, которые обязательно найдут способ спасти ее брата. Она ждала, сидя на скамейке и болтая ногами, еще не достававшими до земли. Прошел час, другой. Рыцари приходили и уходили, не обращая на нее внимания. Они никогда не замечали мальтийцев, это Мария знала, потому что рыцари в открытую презирали местных жителей. Она ждала, смотрела, кусала губу. Через два часа патруль вернулся. Застывшее в трупном оцепенении тело корсара было перекинуто через круп одной лошади, тело Бартоломео болталось на другой.

Мужчины ушли внутрь, и все затихло. Она подумала, что они собираются идти на галеру, но никому до нее не было дела. Наконец снова появился испанский рыцарь:

– Иди домой, дитя. Теперь уже ничего не поделаешь.

– Вы что, не пошлете в погоню корабль? – пораженно прошептала Мария.

– Догнать их можно разве что на галере с крыльями. И даже если бы она была у меня, куда бы я ее отправил? Где их искать? Может, они тебе сказали?

– Но вы должны хотя бы попытаться!

– У великого магистра есть дела поважнее, дитя, он не будет посылать галеру из-за такой ерунды.

– Ерунды?! Это мой брат! – Мария едва сдерживала слезы.

Все, абсолютно все, откапумастру и рыцаря на пристани до этого человека, приводили ее в ярость. Высокомерные господа не понимали, как это важно, им было все равно!

– Я должна поговорить с великим магистром! – не сдавалась она.

– Иди домой! – повторил рыцарь, теряя терпение. – Жискар, убери отсюда этого мальчишку!

Паж грубо схватил ее за плечо и потащил к воротам. Ворота с грохотом захлопнулись, и Мария оказалась на улице.

– Вы должны послать корабль! – кричала она, колотя кулаками в ворота. – Слышите меня?

– Уходи! – раздался из-за ворот сердитый голос Жискара. – А то я тебе нос отрежу!

– Черта с два! – вопила Мария. – Я не уйду, пока не встречусь с великим магистром!

Схватив с земли камень, она начала стучать им по воротам. Паж распахнул ворота и толкнул ее. Мария попыталась удержаться на ногах, но снова упала в грязь, уже который раз за этот день.

– Я не хочу делать тебе больно, – прошипел Жискар, – но следующий раз придется!

Ворота снова захлопнулись. Мария тщетно пыталась найти какой-нибудь другой вход, но крепость была неприступной.

Еле живая от усталости, она снова побрела на пристань. Подошла к рыбаку и пообещала, что будет работать на него бесплатно до конца жизни, если он хотя бы попытается найти Нико. Тот рассмеялся ей в лицо и сплюнул себе под ноги. Мария была поражена тем, насколько все были равнодушны. Никто не собирался ничего делать. Всем было наплевать. Сплошные трусы!

Отца она видеть не хотела, да и что проку от ее новостей. Она бесцельно бродила по улочкам Биргу, лабиринт которых почти не изменился со Средневековья. Узкие улочки пересекались под странными углами, за каждым поворотом оказывался еще один поворот. Такой принцип градостроительства защищал города от нападений. Большинство главных улиц выходило на городскую площадь, куда можно было загнать неприятеля и окружить его. Со всех сторон возвышались стены, словно Мария шла по каньону, только с узкими высокими окнами и балконами. В некоторых местах солнце появлялось всего на несколько минут в день, а в некоторые вообще не заходило. Мария даже не заметила, как оказалась на площади, посреди которой возвышалась одинокая башня с часами. Вечерело, тени становились все длиннее. Этот ужасный, долгий день подходил к концу. Она зашла в церковь и постояла посреди нефа, потом зажгла свечку, встала на колени перед алтарем и начала молиться.Заставь их выслушать меня, Господи! Заставь их помочь Нико! Скажи мне, что делать!

Через десять минут, выходя из церкви, Мария увидела процессию. Двое рыцарей шли в центре, их окружали пажи, оруженосцы, братья ордена и тяжеловооруженные всадники – всего, наверное, человек двадцать. Процессия ордена следовала в церковь Святого Лаврентия при монастыре на вечернюю молитву. Мария узнала обоих рыцарей. Первый – испанец де Омедес, одноглазый великий магистр суверенного ордена Святого Иоанна. В этом мире выше его был только папа римский. Обычно Мария видела великого магистра только по праздникам, когда он проезжал через город на своем великолепном коне. В такие дни на нем были шлем с пером и серебряные доспехи, покрытые алой мантией с крестом ордена спереди. Сейчас великий магистр был в строгом черном одеянии, а о его высоком положении говорил только восьмиконечный золотой крест на цепочке.

Во втором рыцаре Мария узнала француза по фамилии де ла Валетт. Величественный и красивый, гордый и холодный, суровый мужчина, державшийся с достоинством, которое приобретается лишь теми, кто всю жизнь провел на поле брани.

Именно он приказал снести дом, в котором родилась Мария. Ей тогда было всего девять, но она хорошо помнила, как он вошел в дом, передававшийся в семье Борг из поколения в поколение, зашел как король. Тогда он занимался строительством фортификационных сооружений. Рыцарь сказал отцу, что их дом нужно снести, чтобы вырыть ров для усиления защиты форта Сант-Анджело. Рыцари выплатили Луке Боргу компенсацию за его собственность, но денег оказалось куда меньше, чем стоили дома, и отцу пришлось купить жилище намного меньше, причем в одном из самых бедных районов. Там они жили и по сей день. Дом строили в несколько этапов: первую комнату в буквальном смысле этого слова вырубили в скале. Это была своего рода рукотворная пещера, к которой позднее пристроили остальные комнаты. Наклонные стены крошились, а крыша напоминала решето. Мать Марии сокрушалась, что Лука не пожаловался на несправедливое обращение, но Лука не хотел неприятностей.

Процессия двигалась в сторону Марии, впереди шел мальчик со штандартом в руках. Она тут же поняла, что это Жискар, тот самый паж, который толкнул ее в грязь. Заметив Марию, паж помрачнел:

– Снова ты!

– Мне нужно поговорить с великим магистром, – с достоинством сказала она, вытянувшись во весь рост, но даже так она была на две головы ниже пажа.

– Прочь с дороги!

Он снова оттолкнул ее, и процессия проследовала мимо, сапоги равнодушно стучали по мостовой.

– Великий магистр! – завопила Мария. – Великий магистр!

Она сбежала по склону холма к церкви. Набрав пригоршню камешков, она забралась на спинку скамьи. На площади было много народу, шумно и пыльно. Собаки гоняли кур, подпрыгивая на ухабах, громыхали тележки с овощами. Несколько крестьян, собравшихся посплетничать, неохотно уступили дорогу процессии. Когда рыцари проходили мимо Марии, она бросила в них камень, потом еще один и еще, прежде чем паж заметил ее. Первые два камня пролетели мимо, но третий попал в цель – не в великого магистра, как она намеревалась, а во второго рыцаря, де ла Валетта. Камень ударил его в щеку и оцарапал до крови.

– Трусы! – визжала она. – Рыцари ордена Святого Иоанна – трусы! – крикнула она сначала по-итальянски, потом по-мальтийски, чтобы уж наверняка поняли все.

Сплетничающие тут же затихли, крестьяне обомлели от ее поведения. Паж бросился к ней, стащил со скамейки и приставил кинжал к горлу, но Мария отчаянно вырывалась.

– Жискар! – строго окликнул его великий магистр де Омедес. – Оставь паренька в покое! Приведи его ко мне.

– Я знаю его, ваше высочество! – отозвался Жискар. – Он приходил сегодня в Сант-Анджело. Его брата забрали на алжирскую галеру этим утром. Он совсем ума лишился, его следует выпороть!

– Никакой я не «он»! – крикнула Мария, вырываясь из хватки Жискара.

Паж отпустил ее, она выпрямилась и бесстрашно посмотрела на рыцарей – грязная девчонка, сорняк среди могучих дубов.

– Меня зовут Мария Борг, – произнесла она с большим достоинством. – И вовсе я не лишилась ума. – Она сердито посмотрела на Жискара.

– Очевидно, что ты не в себе, дитя, – строго, но добродушно сказал ей де Омедес. – Ты пролила кровь моего спутника. Из тех, кто мог этим похвастаться, мало кто остался в живых.

– Легко пролить кровь мужчин, которые не хотят сражаться! Что толку от этого вашего ордена!

В толпе зевак заахали, крестьяне придвинулись поближе, чтобы рассмотреть этого дерзкого ребенка. Никто, даже высочайшие государственные чиновники не смели так разговаривать с рыцарями. Ненависть к ордену разделяли все, но держали себя в руках. Острова Мальта и Гоцо достались рыцарям ордена Святого Иоанна двадцать лет назад, в 1530 году, от Карла V, императора Священной Римской империи и короля Испании. В благодарность за дар орден выплачивал императору ежегодную ренту – одного сокола. У мальтийцев уже давно было свое правительство, Университá, но теперь истинными правителями островов стали рыцари, цвет европейской аристократии. Они имели право сажать граждан в тюрьму за мелкие преступления, вешать за святотатство или подвергать публичной порке за проявление крутого нрава, которым Мария, бесспорно, обладала.

– Я знаю, что твой брат попал в руки неверных, – с печалью в голосе произнес великий магистр. – Я хотел бы помочь ему.

– Так помогите! У вас же есть корабли, есть люди! Он христианин! Разве вы не воины Христа, разве вы не поклялись защищать Его? Там были и другие пленники, я видела! Ваш долг освободить их!

– Не тебе учить меня исполнению долга! – холодно отрезал магистр. – Возблагодари Господа, что ты в безопасности. Твой брат теперь в руках Господа. А твое возмутительное поведение мне уже изрядно надоело, – закончил он свою речь и пошел дальше; свита последовала за ним.

Задержался только де ла Валетт. Он был человеком практичного склада. Потеря мальчика, конечно, достойна сожаления, но не более того. А вот рабы были местной валютой. Один ребенок особой ценности не представлял, хотя, если бы де ла Валетту представился шанс, он бы сто крат отомстил за него. Но не в этот раз. Сегодня были дела поважнее, к тому же мальчика все равно было уже не спасти. Однако ему стало жаль Марию, да и храбрость девочки внушала восхищение. Он бы не стал наказывать ее за то, что она сказала.

– Тебе нужно научиться держать язык за зубами, – посоветовал ей де ла Валетт. – Кто-нибудь из наших менее сдержанных юношей может попробовать вырвать его у тебя.

– А я ваших людей не боюсь! – фыркнула Мария. – Чего их бояться, если они бегут от драки! И вас я помню! Вы разрушили наш дом! Сказали, что это все для защиты, но ничего вы не защищаете! Теперь мне кажется, что вы укрепляете Сант-Анджело и строите Сант-Эльмо, просто чтобы вам было где сидеть и трястись от страха!

Слова Марии ранили де ла Валетта куда больнее, чем она догадывалась. Он был живым символом ордена и посвятил всю жизнь служению. Хладнокровный человек с горячим сердцем, сын благородной семьи из Прованса, чьи предки сражались с Людовиком Святым в Крестовых походах. Не только воин, но и интеллектуал, он говорил на семи языках, любил поэзию и убивал неверных.

Вся жизнь де ла Валетта была посвящена исключительно борьбе с исламом. Он командовал галерой, сражался с вражескими османскими судами и их союзниками из Северной Африки, корсарами. Ходил в дерзкие рейды, его смелость не подвергалась сомнению. Однажды сам попал в плен и провел целый год прикованным к веслу на турецком судне, пока орден не заплатил за него выкуп. Какое-то время был наместником ордена в Триполи, христианском форпосте на мусульманских берегах, которые Карл V приказал рыцарям защищать, когда подарил им дом на Мальте.

На счету де ла Валетта было множество славных побед, но в последние годы удача отвернулась от ордена. Унизительная потеря населения острова Гоцо после набега Тургут-реиса в прошлом году, потом – падение Триполи. Затем войска ордена попали в засаду в Зуваре, где рыцари безуспешно пытались захватить этот прибрежный форпост, надеясь оттуда затем собрать силы для возврата Триполи, но им это не удалось. Султан Османской империи Сулейман казался непобедимым и быстро завоевывал все больше и больше земель на берегах Средиземного моря. Европейские королевские семьи, занятые междоусобными войнами и религиозными дрязгами, были не способны противостоять султану, как, впрочем, и орден. Боевой дух упал, и даже сейчас рыцари, готовые ринуться в бой, вместо этого строили фортификационные сооружения на собственном острове, чтобы защитить его от турецкого вторжения. Уход в оборону доказал, что это враг идет на них войной, а не наоборот. И теперь эта простушка называет его трусом, обвиняя в том, что он прячется под надежной защитой крепостных стен. Поразительно, но ей удалось заставить его почувствовать себя неловко.

– Я не ожидаю, что ты поймешь, – коротко ответил де ла Валетт.

– А чего тут понимать? Если вы не попытаетесь найти моего брата, он пропадет навсегда! Если вам духа не хватает, дайте мне галеру! Я все сама сделаю!

– Не сомневаюсь, – произнес де ла Валетт, – но сейчас тебе нужно найти утешение в вере. Господь защитит его.

– То есть вы этого делать не собираетесь! – сверкая глазами, крикнула Мария.

– То есть я этого сделать не могу. А теперь мне пора. Да хранит тебя Бог, дитя! – произнес рыцарь и ушел.

Мария наконец смирилась с тем, что все бесполезно, и опустилась на скамью. Домой в ту ночь она не пошла – не знала, как посмотреть в глаза матери, да и взбучку от отца получить не хотелось. Мария вернулась на южное побережье.

Ночь она провела на скалах, вглядываясь в море и шепча, что обязательно спасет Нико.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Тени Всевышнего, султана Ахмеда

Варварийское побережье Северной Африки населяла гремучая смесь мавров и иудеев, берберов и арабов, а также изгоев из всех христианских земель. И по сей день среди них есть корсары, чьи галеры делают вылазки в порты, заливы и бухты по всему побережью в поисках добычи. Их набеги оплачивают либо местные правители, либо частные лица, которые требуют справедливого вознаграждения за взятый на себя риск. Вполне естественно, что основными жертвами корсаров-мусульман становятся корабли и люди христианского мира, а на них, в свою очередь, нападают корсары-христиане. Это вечный ритуал, в котором удача сопутствует то одним, то другим: сегодня ты – господин, а завтра – раб. Они бороздят суровое море – море, где ни одна из сторон не имеет монополии на жестокость, не просит пощады и не дарует ее.

Варварийские корсары всегда были союзниками султана Османской империи и его морскими союзниками, почти что подданными. Какой бы властью ни обладал султан, даже ему было сложно контролировать таких людей, как Хайреддин, известный в Европе как Барбаросса, и Тургут, который пришел на смену Барбароссе и которому посвящено много страниц этого труда. Однако полный контроль и не требовался, ведь мечи корсаров добровольно служили целям султана. Их цели совпадали и в том, что касалось католической Испании.

С помощью предоставленных султаном и укомплектованных изгнанными из Испании маврами судов Барбаросса захватил Алжир и весь Тунис. Он стал адмиралом османского флота и счел Тунис идеальной базой для набегов на Италию и Сицилию. Императору Священной Римской империи и королю Испании Карлу V удалось вернуть Тунис, но очень скоро его флот, а также венецианский флот, представлявший собой самую влиятельную морскую силу в этом регионе, потерпели поражение в сражении у Превезы в 1538 году, и восточные воды моря перешли под контроль османов.

В те годы Алжиром правил бей, наместник султана. Султан доверял бею, однако в городе был расквартирован элитный полк янычар на тот случай, если бей начнет забываться. Богатство бея и султана росло благодаря усилиям корсаров, плативших им дань. Бóльшую часть богатств составляли шелка и специи, но самым ценным грузом, самым крепким платежным средством всегда являлись рабы. В зависимости от их веры, а вовсе не расы или национальности их захватывали тысячами с других кораблей или в ходе набегов на прибрежные города, которые иногда разом лишались всего своего населения. Мужчин, женщин и детей пожинали, словно урожай: собирали, продавали, убивали, если на то было желание. Такая судьба не миновала ни один народ из всех, кто населял побережье Средиземного моря. Сейчас, как и тогда, для защиты христианских и мусульманских гаваней строят волнорезы, занимаются земледелием, чтобы прокормить голодающие города и почаще стирать красивые одежды господ. Галеры Средиземного моря ненасытны, они жаждут все новых и новых тел, которые будут двигать их вперед, люди на галерах быстро сгорают, как хворост в костре. Самые красивые рабыни становятся украшением гаремов Топкапы – сераля султана в Стамбуле, но и гаремы Алжира заполнены плененными дочерями европейской знати. Мальтийские тюрьмы кишат мусульманами, которые строят защитные сооружения рыцарей, а на кораблях Ватикана полно последователей пророка, которые не признают власть папы на земле.

Десятки тысяч безымянных рабов на всех берегах и кораблях молятся о спасении.

Спасение – единственное, чего им не стоит ждать, если им не улыбнется удача и они не умрут или их не выкупят из рабства.

Из тома III. Корсары и беи Берберии

Глава 3

Его разбудил запах.

Запах накатывал волнами. С закрытыми глазами он наблюдал за волнами разложения и смерти, экскрементов и пота, мочи, крови и соли, а потом снова экскрементов. Воздух был напитан этой вонью, от которой не спасал даже морской бриз.

Поначалу он не понял, где находится. Просто слушал скрип весел и звон цепей, хлопанье паруса, медленный ровный ритм барабанного боя, под который галера поднималась и опускалась, покачиваясь на волнах. И тут он все вспомнил.

Он понял, что лежит в воде. Лежит на спине на слегка наклонной поверхности. Вода плескалась у его живота в такт ритмичным покачиваниям корабля. Открыв глаза, он увидел лоскуток синего неба. Над кормой парила одинокая чайка, играя с ветром в безоблачном лазурном небе. Отсюда ему были видны ноги, руки и плечи галерных рабов, которые трудились на веслах на верхней палубе. Он сел, осмотрелся и понял, что находится в трюме, в самом низу кормовой части галеры. Рядом, среди тюков с грузом, теснились другие пленники. Они перешептывались на разных языках: кажется, на арабском и испанском. Эти языки он слышал в гавани Биргу и поэтому узнал, но не понял ни слова из того, о чем переговаривались пленники.

Вытерев рот, Нико посмотрел на свою ладонь – вся в крови. Значит, запах исходил от него самого. Губа распухла. Он опустил руку в воду и вытер ею рот, но тут же сплюнул от отвращения – это оказалась не вода, а смесь сточных вод и мочи, которая стекала с верхней палубы, где к веслам были прикованы обнаженные рабы; сюда же справляли нужду и его товарищи по несчастью, жавшиеся друг к другу в трюме. Он перевернулся на четвереньки, сработал рвотный рефлекс, но желудок был пуст, поэтому Нико не вырвало. Он кашлял, давился и тяжело дышал. Пополз вперед, чтобы выбраться отсюда, но идти было некуда – он наткнулся на толщу из человеческих тел и ног.

Остановившись, Нико попытался вдохнуть поглубже, чтобы поймать глоток свежего воздуха, но тщетно. Здесь пахло куда хуже, чем в выгребной яме за его домом. Там источник жуткой вони хотя бы иногда засыпали известью. Впервые в жизни он мечтал очутиться в этой яме и выгребать оттуда дерьмо, как приказал отец. Он бы мог изваляться в нем или даже съесть, только бы снова оказаться там. Нико попытался сглотнуть, но во рту пересохло, а язык распух, приклеившись к гортани. Он снова закашлялся.

Рядом с ним сидела женщина. Платка она не носила, возраста примерно такого же, как его мать. Он поймал ее взгляд, но она отвернулась, и тогда он потянул ее за рукав.

– Пожалуйста, – прошептал он, – у вас есть вода?

Она дернулась от его прикосновения и молча отвернулась.

– Пожалуйста! – повторил он громче, не обращаясь ни к кому конкретно. – Кто-нибудь может дать мне воды? – Никто не ответил, и Нико решил, что его не понимают. – Пожалуйста, – повторил он по-итальянски, как дома разговаривала с ними мать, – кто-нибудь может дать мне воды?

– Подожди, вот пописаю, и тебе достанется, как и всем нам, – отозвался кто-то.

Раздались горькие, безрадостные смешки.

У Нико была тысяча вопросов. Он переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь найти кого-нибудь подобрее. Темные глаза глядели на него из полумрака: одни с безразличием, другие враждебно.

Подтянув колени к подбородку, Нико обхватил их руками. Подумал, что мог бы обойтись и без воды, только бы пропал этот запах, но чем выше солнце поднималось над горизонтом, тем сильнее нагревался трюм, и вонь усиливалась с каждой минутой, словно неумолимый прилив. Запах был осязаемым, он окутывал собой все, его присутствие ощущалось так же явственно, как будто в трюме сидел еще один, особый пленник. Запах проникал в поры кожи, щипал глаза и обжигал легкие. Нико ощущал его вкус во рту. К любым запахам, даже самым отвратительным, со временем привыкаешь, но этот был исключением. Им пропах весь корабль, каждая доска с годами пропиталась грязью, горем и отчаянием. Уткнувшись носом в колени, Нико слушал плеск весел о воду при погружении, стук капель о воду, когда весла взмывали вверх, слушал успокаивающее шуршание моря о борта корабля. С каждым взмахом весел корабль уносил его все дальше от Марии, все дальше от дома. Несмотря на удушающую жару, он задрожал, а потом заплакал – беззвучно, чтобы никто не услышал.

Вечером Али-ага приказал надсмотрщику раздать воду и пищу команде корабля. Несмотря на заход на Мальту, на корабле не оказалось достаточно ящиков для хранения всего необходимого. Рацион было необходимо распределять крайне тщательно. Первым дали воды галерным рабам, потому что именно от их силы зависела жизнь всех находившихся на корабле, будь то при нападении или бегстве.

В воду добавляли уксус, затем смачивали получившимся раствором губки и подносили к губам рабов, пока те гребли. Затем раздавали черствые галеты, уже начавшие плесневеть после шторма. Следующими получали свой паек солдаты и матросы. Их паек был в два раза меньше, чем у галерных рабов. Под конец доходила очередь и до пленных в трюме. Из люка опустили небольшую деревянную лестницу, и в трюм спустился надсмотрщик. Он наступил Нико на ногу и пинком отбросил его в сторону. Нико отполз подальше, не сводя глаз с сокровища, которое спустили в ведре на веревке через люк.

Вода!

Воды на всех, разумеется, не хватало. Нико попытался пробиться поближе к ведру, вокруг которого столпились жаждущие. Дюжина рук грубо отталкивала его в дальний угол трюма. Люди в отчаянии пытались пить прямо из ведра, но их тут же отпихивали другие и занимали их место. Мужчины покрепче смогли подойти к ведру даже два раза, но и им не удалось полностью утолить жажду. Как только кто-то начинал напирать слишком сильно, надсмотрщик щелкал кожаным кнутом, и все тут же притихали. Стоя по щиколотку в грязи, рабы напоминали животных в борьбе за выживание в хаотических водоворотах локтей и ярости.

– Пожалуйста! Пустите меня! – яростно пробивался вперед Нико. – Прошу вас!

Но все его усилия были тщетны. За исключением двух младенцев, он был самым младшим из пленников, и шансов у него не было. В отчаянии он стал пихаться сильнее. Кто-то ударил его локтем в переносицу с такой силой, что из глаз искры полетели. Он упал на колени, и его едва не затоптали в давке. Кто-то встал ему на руку, потом на колено. Нико упал ничком. Страх вдруг пересилил жажду. Нико попытался встать, снова упал и на четвереньках отполз к стене. Он качал покалеченную руку, пальцы гудели, из носа шла кровь.

После того как пленники опустошили четыре ведра, надсмотрщик что-то крикнул матросам, и те подняли ведро наверх. Надсмотрщик ушел, а вслед ему неслись крики и мольбы дать еще воды. Затем наверх подняли и лестницу.

По трюму вновь разлились уныние и обреченность, пленники боролись за лучшие места, где можно было сесть или лечь. Нико сидел у левого борта. Встать из-за низкого потолка было невозможно, потянуться тоже не хватало места. Он сидел на корточках между рослым мужчиной и деревянной балкой. Так было лучше, чем лежать в луже испражнений, но теперь ему вряд ли удастся добыть воды.

Он посмотрел на своего соседа, одного из тех, кому удалось сделать из ведра целых два глотка. Бычья шея, мускулистые руки, огромные мозолистые ладони, покрытые шрамами от ожогов. Нико сразу понял, что это кузнец. Мужчина склонился над лежавшими рядом с ним женой и младенцем. Теперь Нико увидел, что вторую порцию воды кузнец не проглотил. Он прижался губами ко рту малыша, пытаясь напоить его, но бóльшая часть драгоценной влаги стекла по щеке ребенка. Малыш был болен, не двигался и не открывал глаз. Мужчина повернулся к жене, которая, видимо, было ранена. Малейшее движение заставляло ее стонать от боли. С огромной нежностью кузнец положил ее голову себе на колени и как будто поцеловал. Она застонала, закашлялась, и скудные капли воды тоже пропали даром.

Близился закат, барабан боцмана замедлял темп, а вместе с ним замедлялись и взмахи весел. В какой-то момент наступила тишина, весла были подняты на борт. Ночью галера встала на якорь посреди полного штиля. Галерные рабы устраивались на отдых, гремя цепями. С палубы доносились молитвы на арабском, а потом негромкие разговоры и смех.

В трюме тихие перешептывания сменились другими молитвами – христианскими. Затем наступила тишина. Время тянулось бесконечно долго. Кто-то кашлял, кто-то плакал. Из темноты до Нико донеслось странное мычание. Он уже слышал такой звук раньше, но его производил скот. То, что эти звуки издает человек, Нико понял лишь потому, что знал: на борту коров нет. Наконец смолкло и мычание. Никогда за всю свою жизнь Нико не чувствовал себя таким одиноким. Сумерки превратились в ночь, в трюме наступила кромешная тьма, и его единственными спутниками остались жуткий запах и тихое отчаяние. Нико очень хотелось облегчиться. Он терпел уже два мучительно долгих часа, и внизу у него все болело. Наконец он смирился с тем, что эти попытки тщетны. Отойти тут некуда и ждать нечего. Здесь не было даже отхожего ведра. Не в силах больше терпеть, Нико поступил так же, как и все, – сходил под себя.

А потом попытался уснуть.

За полчаса до рассвета галера снова отправилась в путь, весла мерно ударялись о поверхность воды. Если наверху и дул бриз, наполнявший паруса, то до нижних палуб он все равно не долетал, и пленные мучились от гнетущей жары, словно горшки в печи.

Когда утром принесли воду, Нико снова попытался добраться до ведра, но заработал лишь очередные синяки и ушибы. Он видел, как кузнец вернулся с полным ртом воды для своей семьи, но на этот раз не склонился над ребенком, а сразу прикоснулся губами ко рту жены, пытаясь заставить ее проглотить воду. Она застонала и замотала головой, а потом, собрав остатки сил, пихнула мужу ребенка. Кузнец откинул тряпку, прикрывавшую лицо ребенка, – малыш умер. Отец долго смотрел на свое дитя, а потом вернул тряпку на место и снова склонился над женой, капая водой на ее рот, но она не разжала губ. Наконец кузнец сдался и отодвинулся от нее. Поймав на себе жадный взгляд Нико, великан тут же отвел глаза и проглотил остаток воды.

Еды не было, и у Нико привычно сводило желудок. Однажды, когда в деревне был голод, он ничего не ел пять дней подряд, поэтому знал, что без еды какое-то время продержится, а вот без воды он не оказывался никогда. С каждым часом во рту становилось все суше, язык прилипал к нёбу, распухал и отказывался шевелиться. Нико знал, что ему придется драться, чтобы добраться до ведра. В тот вечер он сражался за свою жизнь, яростно брыкаясь, толкаясь и кусаясь. Протискиваясь между грязными телами, ползком пробираясь по скользкому от нечистот настилу, он врезался в женщину, та поскользнулась и упала, а Нико случайно заехал ей коленом в лицо. От удара женщина выронила из рук корку хлеба, Нико увидел это, тут же схватил ее и засунул в рот. Хлеб оказался еще суше, чем язык. Нико разжевал корку, но не смог проглотить, выплюнул в руку и убрал кашицу в карман. Он уже собирался двинуться дальше, но остановился. Никогда в жизни он ничего не крал. Ощутив укол вины, он повернулся, чтобы помочь женщине подняться, но она остановила его злобным, ледяным взглядом голубых глаз. Мать Нико вечно предостерегала его от сглаза, и мальчик испугался, что взгляд этой женщины навлечет на него болезнь или вообще свалит замертво.

Через лес больших ног Нико увидел лестницу, но дальше ему добраться не удалось. Попытавшись подняться, он тут же упал – кто-то свалил его сильным ударом. Нико завыл от боли, но его никто не слышал. В страхе, потеряв всякую надежду, он пополз обратно в свой угол и снова увидел ту женщину. На этот раз он смог лучше ее рассмотреть: она была больна, лицо покрыто мертвенной бледностью. Женщина открыла глаза, увидела его и улыбнулась, но улыбнулась с такой издевкой, что у Нико по спине побежали мурашки и он быстро отвернулся.

В ту ночь ему никак не удавалось заснуть. Ужасно болела голова, сплюнуть не получалось, язык прилип к зубам. Несмотря на жару, его трясло. Он приподнял голову посмотреть, что делает женщина. Она сидела с опущенной головой. Нико не видел ее лица, но чувствовал, что сглаз проникает во все поры его души.

Вытащив из кармана пожеванную корочку, украденную у женщины, он стал отламывать крошечные кусочки, размягчать их во рту и пытаться проглотить, но тщетно. Крошки только царапали горло, и ему мало что удавалось проглотить.

Он нащупал в кармане что-то еще и вытащил ту самую монетку, которую Мария подарила ему перед тем, как его взяли в плен. На ощупь она была больше похожа на камешек, но Нико начал ее тереть, продолжая жевать крошки и не сводя глаз с женщины. Он знал, что его мать бросила бы в огонь лавровый лист, или сварила бы кошачий хвост, или повесила бы ему на шею ракушку каури, чтобы защитить его от сглаза этой ведьмы. Монетка все еще была покрыта плотным слоем налета, но он продолжал тереть ее в надежде, что такой талисман станет надежной защитой. Царапая ногтями ржавчину, он шептал себе под нос: «Боже, защити меня от дьявольского сглаза! Боже, храни меня от дьявола и его происков!» Он повторял и повторял эти слова, но при этом не мог решить, кого же он боится больше: Бога или сглаза, поэтому еще несколько раз помолился, прося у Бога прощения за то, что украл хлеб. Потом он услышал голос матери, которая сказала ему, что Бог может читать его мысли, особенно плохие. Бог всегда знает истинные причины его молитвы и сейчас тоже поймет, что он просто боится наказания. Нико не знал, как все исправить, но знал, что хлеб он не отдаст. В конце концов он решил, что слишком много думает об этом, и заснул, презирая себя, в полной уверенности, что если и проснется, то, скорее всего, в языках адского пламени.

Однако на следующее утро он проснулся оттого, что в трюм снова спустили веревку, но на этот раз не для того, чтобы дать им воды, а для того, чтобы забрать безжизненные тела умерших. Всего он насчитал семь трупов. Когда вытаскивали первое тело, он с неприятным облегчением понял, что это та самая ведьма. Нико нащупал в кармане монетку, уверенный, что именно он стал причиной ее смерти. Пока тело женщины поднимали на палубу, Нико тер монетку и изо всех сил молился, чтобы вместе с ее телом ушло и зло из его души.

Следующей поднимали жену кузнеца. Ночью он завернул ее тело в тряпки и сидел рядом с ней до утра. Когда ее хрупкая фигура исчезла, кузнец привязал к веревке ребенка, и сверток взмыл в воздух легко, словно перышко. Потом послышался плеск воды.

Кто-то начал молиться. Другие пленники присоединились, шепча слова поминовения.

Кузнец вернулся на свое место. Нико увидел ужас в его глазах и прошептал: «Мне жаль». Прошептал чуть слышно, потому что голосовые связки едва работали. Кузнец посмотрел на него невидящим взглядом, но почти незаметно кивнул, лег на бок, подложив под голову свои огромные ручищи вместо подушки. Глаз он не сомкнул, продолжая смотреть на Нико или, точнее, сквозь него.

Вечер принес небольшое волнение на море и робкую надежду. С палубы доносились встревоженные крики. Боцман пронзительно свистел, барабан бил все быстрее и быстрее, весла сохраняли темп двадцать шесть ударов в минуту, рабы встали на свои скамьи и изо всех сил налегали на весла, увеличивая скорость корабля. Звенели цепи, галера практически летела над водой. Люди в трюме услышали громкий всплеск, потом раздался отдаленный звук выстрела. Пленники как будто вышли из ступора, приподнялись, завертели головой, пытаясь понять, что происходит.

– Хвала Господу, это флот императора! – закричал кто-то.

– Это орден! – добавил кто-то еще.

Нико воспрянул духом. Ну конечно! Так и должно было быть! Галера ордена Святого Иоанна пустилась в погоню, вот ответ на его молитвы! Он сотни раз видел, как их огромные галеры выходят из гавани у подножия крепости. Видел капитанов в яркой рыцарской форме. Они сидели на палубе, словно боги, мужчины из стали и чести, и отдавали тысячам мечей приказ изрубить неверных. С самого раннего детства он слышал об их легендарных подвигах на море, рассказы о великих битвах, выигранных великолепными крестоносцами у этих жалких крыс, о том, как они вырезали безбожные сердца из тел корсаров, не знавших ничего, кроме грабежей и убийств. Да, даже сейчас стоило Нико прикрыть глаза, и он сквозь борта корабля мог видеть, как их корабль приближается, как спешит на выручку, как развеваются на ветру белые стяги с алыми крестами.

Послышалась короткая перестрелка, выстрелы аркебуз заглушали шум в трюме. Все почувствовали, как корабль резко сменил курс, и на секунду показалось, что они столкнутся с невидимым преследователем. Радость Нико тут же сменилась ужасом, когда он представил себе, как нос другого корабль пронзит борт галеры и тогда на дно морское пойдут все: и хозяева, и их пленники. Сотня пар глаз уставилась в отверстие в потолке, как будто так можно было что-то разглядеть или что-то сделать силой надежды и молитвы.

Раздался еще один пушечный выстрел, но Нико показалось, что расстояние увеличилось, к тому же всплеска не последовало. Аркебузы замолчали.

Минут через двадцать боцман перестал бить в барабан с такой убийственной скоростью, но сохранял быстрый ритм еще около часа, заставляя галерных рабов выкладываться по полной. Тщетно Нико пытался снова расслышать звуки выстрелов, но сюда доносились лишь щелканье кнута надсмотрщика, раздиравшего плоть галерных рабов, и редкие приказы реиса. Вскоре корабль снова сбавил ход до обычного, а потом прозвучал свисток, и тогда половина рабов упала без сил, а вторая половина продолжила грести в более спокойном ритме.

С палубы донесся смех. Ни один корабль на свете не был настолько быстрым, чтобы догнать алжирскую галеру на полном ходу. Она была орлом, а остальные – ястребами. Пленникам в трюме оставалось лишь гадать, кого обошла галера, какой шанс на спасение они потеряли навсегда. Вспыхнувшая было в трюме надежда вновь померкла, и пленники погрузились в привычный мрак отчаяния.

Когда вечером принесли воду, кузнец даже не пошевелился и не попытался подойти к ведру. Он продолжал лежать на боку в той же позе, в которой провел весь день. Как обычно, вокруг ведер с водой началась привычная суета, но кузнец лишь приоткрыл глаза и тут же закрыл. Нико был слишком слаб, чтобы даже попытаться подобраться к ведрам. Он лежал рядом с кузнецом, и борьба за воду разворачивалась без их участия.

На четвертый день плена Нико проснулся, заморгал и поморщился от боли. В глаза словно песка насыпали, моргать было больно, будто на нежную поверхность глаза натягивали грубую рогожу. Он понимал, что если в ближайшее время не попьет, то скоро умрет. С трудом он перекатился на другой бок и оказался лицом к лицу с кузнецом. Они долго смотрели друг на друга.

Вскоре началась ставшая уже привычной суета, предшествовавшая появлению в трюме воды: зазвенели ведра, измученные жаждой пленники старались пробраться поближе к люку. Умоляюще посмотрев на кузнеца, Нико прошептал охрипшим голосом:

– Пожалуйста… помогите мне попить…

Ведро с водой спустили в трюм, и оно оказалось за спиной у надсмотрщика, стоявшего на второй ступеньке лестницы, чтобы не вставать в лужи на дне трюма. Ведро стремительно опустело и так же стремительно исчезло. Кузнец не пошевелился.

Спустили второе ведро, вскоре забрали и его. Сосед Нико так и не пошевелился. Мальчик угрюмо подумал, что, может быть, тот вообще не собирается вставать даже для того, чтобы напиться самому, но все-таки попробовал еще раз:

– Пожалуйста!

Он вообще его слышит? Кузнец лежал с открытыми глазами, но взгляд был затуманенный и пустой. Ни один мускул на лице не дернулся.

В жадно тянущиеся руки спустили третье ведро. Часть воды пролилась под разъяренные крики пленников. Потом и это ведро подняли наверх. Собрав остатки сил, Нико перевернулся и встал на четвереньки. Значит, придется попытаться самому.

Кузнец пошевелился. Приподнялся на локте, потом встал на колени. Нико было собрался снова молить о помощи, но мужчина уже сделал свой выбор. Он достал из кармана штанов маленький сверток и, не говоря ни слова, пихнул его в руки Нико. Мальчик развернул тряпицу: там оказалось шесть золотых венецианских дукатов. Нико ахнул от изумления. Никогда в жизни он не держал в руках такого богатства. Он озадаченно посмотрел на соседа, но тот быстро забрал у него монеты, завернул их в тряпицу и засунул Нико в карман. Потом схватил Нико за плечо стальной хваткой и быстро двинулся к лестнице, таща мальчика за собой. Кузнец был самым рослым и сильным из всех пленных; сгрудившиеся вокруг ведра люди расступились перед ним, словно волны перед носом корабля.

Нико и глазом не успел моргнуть, как они оказались впереди, у самой лестницы, и прямо перед ним возникло ведро. Он быстро глотал воду, сначала давился и кашлял, но потом ему удалось сделать несколько нормальных глотков. Вода на вкус была солоноватой, но просто великолепной. Казалось, она так быстро впитывается в его пересохшие губы, что он даже не успевает проглотить. Надсмотрщик стал отталкивать его, но кузнец заслонил собой дорогу и надсмотрщику, и пленникам, боровшимся за свою порцию. Нико продолжал жадно пить. И тут ведро забрали.

Нико с благодарностью посмотрел на своего заступника. «Спасибо», – произнес он, ожидая, что теперь кузнец подойдет к ведру сам, но тот ничего не ответил, пристально глядя на надсмотрщика. С поразительной скоростью кузнец бросился вперед и схватил надсмотрщика за горло, оттолкнув Нико в сторону с такой силой, что тот упал в лужу. Глаза надсмотрщика вспыхнули удивлением и яростью. Он попытался вырваться, но у кузнеца была стальная хватка, выработанная за долгие годы труда в кузнице. Он сохранял ледяное спокойствие и шел к своей цели: пальцы с огромной силой сдавливали гортань надсмотрщика все сильнее и сильнее. Кузнец поднял его в воздух, продолжая держать за горло. Глаза жертвы выкатились, задыхаясь, он судорожно замахал руками, выпустив кнут. В трюме раздался хор непокорных голосов.

В следующую секунду по лестнице спустились стражники с алебардами наперевес; их похожие на топоры лезвия вонзались прямо в обращенные наверх лица, а зазубренные стальные острия вспарывали мягкую плоть. Расчистив себе дорогу, шестеро охранников спрыгнули в образовавшийся хаос. Двое из них набросились на кузнеца, а остальные рубили обезумевших пленников без разбора.

Нико отполз подальше, не сводя глаз с битвы не на жизнь, а на смерть, которая развернулась у подножия лестницы. Лицо надсмотрщика сначала пошло багровыми пятнами, потом посинело, но даже когда он обмяк и перестал сопротивляться, кузнец не ослабил хватку. В тесном трюме охранники не могли пользоваться алебардами. Нико увидел, как блеснуло лезвие ножа, вонзаясь в бок кузнеца, но тот даже не поморщился, скорее наоборот – ранение придало ему сил. Он использовал безжизненное тело надсмотрщика как таран, бросился на нападавшего и сшиб того с ног. На упавшего надсмотрщика тут же накинулись двое рабов, прижали его к днищу и держали там, пока он тонул в луже нечистот. Падая, он выпустил из рук нож, и тот упал прямо под ноги Нико. Мальчик завороженно смотрел на нож, боясь пошевелиться.

Кузнец все еще сражался с алжирцами, используя тело надсмотрщика в качестве щита. Стражники кидались на него с ножами, но попадали в мертвое тело. Какое-то время казалось, что кузнец невероятным образом может одержать над ними верх. Казалось, он не чувствует боли, что этим мелким людишкам его не остановить. Стражники падали один за другим, когда кузнец сбивал их с ног, орудуя телом надсмотрщика. Он действительно был очень силен, однако проигрывал в скорости. Сначала его достал один нож, потом другой, и Нико окатил фонтан крови. В трюм спустились еще стражники. Умело и безжалостно работая ножами, они быстро подавили оставшееся сопротивление. Минуту спустя недолго продолжавшийся мятеж закончился.

На этот раз Нико насчитал двенадцать тел, поднятых наверх на веревке: четверо стражников и восемь рабов, двое из которых были еще живы. Последним подняли тело кузнеца, обвязав щиколотки веревкой. Притихнув, Нико смотрел, как в воздух поднялись ноги мужчины, потом тело, а затем голова. Как и в последний день жизни, открытые глаза смотрели в никуда. Тело исчезло, и вскоре Нико снова услышал уже знакомые всплески.

Он неподвижно замер в оцепенении и не сразу понял, что его трясет. Он хорошо знал, как выглядит смерть, но смерть от болезни или голода. Никогда раньше он не видел, как люди убивают друг друга.

Однако вскоре он не мог думать ни о чем, кроме того, как добраться до воды в следующий раз.

Кое-кто из пленников перешептывался о том, что на их головы обязательно падет возмездие. Однако капитана на мостике утреннее происшествие не особенно встревожило. Он, как всегда, сохранял спокойствие, вверяя себя в руки Аллаха. Его судьба, как и судьба корабля и всех находившихся на борту, была написана задолго до того, как началось это путешествие. Воля Аллаха навлекла на них шторм, по воле Его многие выжили. А теперь, в момент нужды, если Аллах захочет, чтобы они напились, то пошлет им воду. Если же нет –малеш, мактуб. Не важно; так предначертано Аллахом.

Действительно, к вечеру галера вошла в небольшой залив на острове Лампедуза, расположенном в проливе между Сицилией и Северной Африкой. С корабля спустили шлюпку, и вскоре она вернулась с бочками пресной воды, едой и провиантом взамен утраченного во время шторма. Капитан проследил за тем, чтобы всем на борту выдали порцию воды. Затем всем раздали заплесневелые корабельные галеты, черствые, но сытные. Нико жадно съел и выпил все, что ему дали, но, к своему удивлению, обнаружил, что не наелся.

Палубы помыли морской водой, сточные воды из трюма вычерпали ведрами, передавая их одно за другим по цепочке. Запах никуда не делся, но находиться в трюме стало уже не так невыносимо.

На следующий день на рассвете раздался барабанный бой. Новый надсмотрщик шел по проходу между скамьями галерных рабов, усердно трудившихся на длинных деревянных веслах. Галера отправлялась в следующий этап путешествия. Восточный ветер еще не окреп и не наполнял паруса, поэтому продвижение вперед зависело исключительно от человеческой силы, которая вырабатывалась ударами кнута надсмотрщика. Оставалось еще двенадцать дней. Обогнув мыс Кап-Бон, они взяли курс на запад, не теряя из виду побережье Африки. Еще шесть раз за долгий путь галера останавливалась пополнить запасы пресной воды и провианта.

Нико давали воду дважды в день, и драться за нее уже не приходилось, а с наступлением сумерек приносили еду, хотя он все равно оставался голодным. Он до сих пор плохо спал по ночам, грезил о доме и о любимой сестре. Дни превратились в кошмар из вины, гнева и самобичевания. Раз за разом он повторял себе, как ему влетит, когда отец догонит их и спасет его. Ни на секунду Нико не сомневался, что вернется домой. Если за ним никто не придет, он сбежит сам. Нико пощупал лежавший в кармане сверток. Кузнец подарил ему целое состояние. Этого точно хватит, убеждал себя Нико, чтобы купить свободу.

Не понимая, куда его везут и какая судьба ему уготована, Нико жевал черствые галеты и потирал монетку Марии. Внезапно он замер. Посчитав про себя дни, он поразился результату и пересчитал еще раз. Точно дату определить не удавалось, ведь дни сливались воедино. Но то ли сегодня, то ли вчера, то ли позавчера было двадцать четвертое мая.

Ему исполнилось десять лет.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Императора Двух Морей, султана Ахмеда

То было время великих религиозных катаклизмов не только на Мальте, но и по всему миру вокруг Средиземного моря. Мартин Лютер не просто приколотил тезисы к дверям замковой часовни, но вбил гвоздь прямо в сердце самой Церкви, чьи нечистые на руку служители наблюдали за тем, как его ересь распространилась из Германии дальше и угрожала захватить весь мир. Возможно, только разразившийся в Персии конфликт между еретиками-шиитами и ортодоксами-суннитами мог соперничать с войной католиков и протестантов по широте, страсти и огню. Однако между ними было и одно крайне важное различие. В исламе насильственная смена веры была запрещена, а вот в ортодоксальном католическом мире принуждение и страх считались такими же привычными средствами, как и сила убеждения, и они пользовались уникальным инструментом, порожденным христианством, – инквизицией, которой не было равных во всем мире.

Инквизицию создали в XIII веке для борьбы с колдовством и ересью. Отсюда и выросли зверства испанской инквизиции, рассчитанной на то, чтобы помочь монархии истребить иудеев и мусульман, которые притворялись обращенными в христианство и занимали высокое положение в гражданских властях. Под руководством великого инквизитора, монаха-доминиканца Торквемады, чья ненависть к иудеям не знала границ, она стала не только религиозным, но и политическим рычагом, но очень быстро вышла из-под контроля. Даже сам папа, создатель инквизиции, уже не мог держать ее в узде.

Полвека спустя, в 1542 году, отчаянно стремясь обезвредить новую угрозу вере в лице протестантизма, папа Павел III одел волка в овечью шкуру и окрестил свое детище Святая конгрегация римской инквизиции, отдав власть над ее отделениями в руки конгрегации кардиналов. В основе организации оставалось подавление лжеучений, однако крайности, которые позволяла себе испанская инквизиция, не допускались. Обвинительные приговоры нужно было готовить тщательно и внимательно, потому что Церковь уже узнала на своем опыте, что множество людей не способны устоять перед искушением предать ближнего своего по причинам, не имеющим к вере ровным счетом никакого отношения. Предпочтение отныне отдавалось менее радикальным наказаниям, чем раньше, – актам покаяния, штрафам и даже изгнанию.

Однако при необходимости инквизитор мог прибегнуть и к старым инструментам: время от времени в мире все еще пылали костры.

Из тома I. Религиозные конфликты. Инквизиция

Глава 4

Отец Джулио Сальваго прибыл на Мальту в 1546 году в тот самый день, когда его предшественника сожгли на костре.

Сойдя с корабля, Сальваго пошел от пристани вверх по лестнице, которая вела в Биргу, старинный рыбацкий городок, приютившийся на небольшом полуострове за фортом Сант-Анджело, гнездом рыцарей ордена Святого Иоанна. Никто не вышел его встречать, но он понимал, что прибыл в момент эпохального события. На верху лестницы он тут же попал в пеструю толпу, которая понесла его на главную площадь. Лаяли собаки, дети залезали на плечи к отцам, чтобы разглядеть, что происходит. Мужчины плакали и били себя в грудь, женщины рвали на себе волосы и впадали в религиозный экстаз. Монахи шествовали через толпу, громко вознося молитвы Господу. Стоячие места продавались направо и налево теми, кто занял их еще до рассвета, тем, кто хотел ощутить жар святого огня на своем лице. Изо всех окон, со всех крыш на площадь смотрели зеваки. До Сальваго доносились обрывки разговоров и молитв: «Ересь… Лютер… Иезуальд…» Сердце монаха застучало громче.

Он знал, что его предшественника звали Иезуальд.

В центре площади уже сложили костер. У основания лежали вязанки дров и терновника. Под медленный бой барабанов на площадь вывезли человека. Он ехал в повозке, запряженной ослом, который тащил ее по главной улице от тюрьмы под дворцом епископа. На узнике была изорванная рубаха. Сальваго замер как громом пораженный, разглядев, что это вовсе не рубаха, а вывернутая наизнанку казула, на которой красовался крест Святого Андрея – знак вынесенного приговора. Скорее всего, после долгого заключения скрытое под казулой тело было покрыто шрамами и синяками.Так этой свинье и надо. Он не раскаялся…

Перекрестившись, Сальваго стал пробиваться вперед вместе с теми, кто хотел посмотреть на казнь вблизи.

Иезуальд бился в цепях, пытаясь что-то кричать, но кляп надежно затыкал ему рот, не давая извергать богохульства, которые могли заразить кающихся грешников, загипнотизированно наблюдавших за ритмичной процессией смерти. Он бешено вращал глазами, но не от ужаса, а от ярости. Его вытащили из повозки, руки были связаны за спиной, и тут кляп вывалился у него изо рта.

– Только вера спасет всех вас! – закричал он. – Не церковь! Церковь – храм человеческий, а не Божий! Только вера, надежда и любовь… – Закончить он не успел, потому что стражник сбил его с ног и грубо воткнул кляп обратно.

Братья медленно шли через толпу с мерцающими свечами в руках и нараспев повторяли:

– Молитесь за заблудшую душу Иезуальда, ибо сегодня он встретится с Творцом…

Иезуальд попытался встать, но споткнулся и упал. Стражники поймали его под руки и поставили на ноги. В этой части процедуры никто из членов Церкви участия не принимал. Дело Иезуальда слушали в церковном суде, но выносили и приводили приговор в исполнение миряне. Церковь не намеревалась пятнать руки кровью.

– Молитесь за заблудшую душу Иезуальда…

Узника подвели к костру, привязали к столбу толстыми веревками, вымоченными в воде, чтобы замедлить горение. Железного ошейника – гарроты – на столбе не было. Поскольку Иезуальд отказался покаяться и отречься от ереси, ему не была дарована милосердная смерть от удушения перед восхождением на костер, как это бывало чаще всего.

Его должны были сжечь заживо.

Пока затягивали узлы на веревках, Иезуальд снова умудрился выплюнуть кляп.

– Священники должны получить право жениться! – закричал он. – Целибат – завет не идеального Господа, а неидеальных людей! Церковь преследует свои цели…

– Богохульство! – взревел один из монахов и швырнул в Иезуальда камнем, попав ему в висок; его голова дернулась, он заморгал, пытаясь прийти в себя.

Облаченный в фиолетовую рясу епископ Мальты сидел на помосте, залитом полуденным солнцем. Вокруг столпились священники, приоры, архидьякон Мдины и местная аристократия. Епископ пытался не обращать внимания на то, что происходит у костра, и жестом призвал толпу к тишине. Все зашикали друг на друга, капитан делла верга развернул пергаментный свиток и быстро зачитал приговор.

Закончив, капитан сделал шаг назад, поклонился епископу, перекрестился и кивнул палачу. К хворосту у ног Иезуальда поднесли соломенный факел. Завороженно следившая за происходящим толпа затаила дыхание. Огонь вспыхнул, но тут же погас. Раздались крики разочарования. Палач подошел к костру, факел в его руках снова вспыхнул. И снова пламя быстро лизнуло дрова у самых ног осужденного и так же быстро погасло, оставив после себя лишь струйки дыма, поднимавшиеся в небо. По толпе прошел шепоток: неужели это предзнаменование? Люди отчаянно крестились, задние ряды напирали на передние, чтобы разглядеть, что происходит. Палач сделал новый факел, зажег его от старого, опустился на колени и опять принялся за дело. Огонь у ног Иезуальда все никак не разгорался. Дыма было куда больше, чем жара, и прорвавшиеся в первые ряды зеваки начали кашлять.

– Обратите взоры свои на Писание, – глядя в небо, хрипло заговорил Иезуальд, – а не на человеков. Не на епископа или папу, а на Слово Божие!

В него полетел камень, потом еще один, но тут кто-то из крестьян прокричал:

– Я пришел посмотреть, как его сожгут, а не забьют камнями! Пусть говорит!

Толпа его поддержала, и больше ни одного камня в Иезуальда не полетело. Иезуальд охотно подчинился: он продолжил богохульствовать, хотя его голос с каждой минутой слабел и мало кто мог расслышать, что он говорит. Епископ сверлил взглядом палача с таким жаром, будто пытался помочь тому разжечь наконец костер.

Когда стало ясно, что огонь погаснет и на этот раз, поднялся ветер. Он дул с бухты, где находилась пристань Сан-Лоренцо, по воде пошла крупная рябь. Ветер пронесся по улице, круто поднимавшейся вверх и выходившей на площадь, превратился в смерч, разметавший пыль в глаза всем собравшимся, миновал толпу и поцеловал языки пламени, которые только-только начинали разгораться.

Почувствовав порывы ветра, епископ оценил ситуацию, поднялся со своего места и провозгласил:

– Дыхание Господа!

По толпе прокатилась волна благоговейного шепота. Епископ принялся читать Писание, и его звучный голос быстро заглушил слова измученного Иезуальда. Хворост наконец занялся, языки пламени жадно лизали дрова, которые потрескивали и шипели, костер разгорался. Первые ряды ощутили жар и отшатнулись, прикрывая лица руками, но не могли отвести глаз от творившегося в центре площади.

– Господь милостив! Господь справедлив! Помолимся за заблудшую душу Иезуальда, раба Твоего…

К этому времени Сальваго наконец удалось пробраться в середину толпы. Глядя на его одеяние, люди расступались перед ним и пропускали вперед. Через марево костра он видел искаженное агонией лицо Иезуальда. Потрескавшиеся губы шептали последние богохульства, пламя уже добралось до него, одежда загорелась. Он испустил последний гортанный вопль. Толпа умолкла, на площади повисло молчание, нарушавшееся только треском пламени. Сальваго отвернулся от стены огня, его ноздри заполнила вонь горящего жира и плоти, он закрыл глаза, погрузившись в молитву за душу духовного собрата.

На следующее утро, когда одежда еще не успела выветриться от запаха смерти, епископ Кубельес вызвал Сальваго на аудиенцию в свой дворец. У Кубельеса были острые черты лица, аккуратная черная бородка, изогнутые брови и выдающихся размеров нос. Прежде чем перейти к обсуждению церковных дел, он пожелал убедиться в том, что новый священник, в отличие от своего предшественника, не заражен скверной.

– Так, значит, вы служили у епископа Палермо, – завел разговор Кубельес. – Он очень лестно отзывался о вас в письме.

– Его преосвященство преувеличивает, ваше преосвященство, – скромно ответил Сальваго, опускаясь на колени и целуя перстень.

– Мы полагаем, что вы понимаете, что здесь, на Мальте, у нас не в большом почете модные ныне на Сицилии идеи, – продолжил Кубельес. – Опасные настроения витают в воздухе.

– Ничего подобного я с собой не привез, ваше преосвященство, – непринужденно улыбнулся Сальваго.

– Насколько нам известно, у епископа есть содержанка.

– Это правда, ваше преосвященство. На Сицилии это до сих пор не редкость, – подтвердил Сальваго. – Даже в Риме…

– Cujus regio, ejus religio[3], – ледяным тоном перебил его Кубельес. – Епископ – преданный и добрый человек и, без сомнения, любимый своим окружением, но эта епархия не в его ведении, здесь вы подчиняетесь нам. Вы должны целиком посвятить себя служению Господу, который не разрешает нам иметь других возлюбленных, кроме Христа, другой Церкви, кроме истинной Церкви, и другого епископа, кроме стоящего перед вами, – отчеканил Кубельес и пристально посмотрел на Сальваго.

– Разумеется, ваше преосвященство, – незамедлительно отозвался Сальваго. – Я предан таким учениям всей душой и с болью в сердце узнал о том, что мой предшественник отпал от милости Божьей.

– Так, значит, вы не оспариваете наше решение?

– Не оспариваю, ваше преосвященство, – не сводя глаз с епископа, ответил Сальваго. – Ни решение, ни наказание.

– Что ж, тогда мы пришли к взаимопониманию.

– Бесспорно, ваше преосвященство.

Сальваго прошел долгий и непростой путь, прежде чем оказался в новом приходе. Он был средним сыном барона Аматоре Сальваго, уважаемого патриция, владевшего обширными землями на Сицилии. Джулио учился в лучших школах, быстро овладел математикой, его ум оказался склонным к освоению латыни, греческого и наследия великих философов.

Казалось, Джулио ждет великое будущее. Бароном должен был стать его старший брат, а Сальваго ждала блестящая карьера на банковском или торговом поприще.

Однако такими мечтами тешил себя скорее барон-отец, а не Сальваго. В нем была какая-то пылкость, с которой не мог справиться ни отец, ни местные власти. Юноша был худощав, с вытянутым лицом и впалыми щеками, острым носом и горящими глазами. Несмотря на довольно жесткие черты лица, Сальваго был не лишен привлекательности. Женщины не давали ему проходу, и любая красавица была рада его компании. Он водил дружбу с бродягами и художниками, которые с радостью бражничали и кутили с ним на деньги его отца.

Барон надеялся, что с возрастом сын возьмется за ум, но Сальваго уже исполнилось восемнадцать, а буйный нрав никуда не делся. Он тратил все больше и больше денег, влезая в огромные долги из-за попоек и карточных игр. Иногда он просыпался утром рядом с пустой бутылкой и незнакомой дамой, совершенно не помня, что делал накануне. Его мучил стыд, однако муки совести проходили вместе с похмельем. На исповедях он был многословен и неискренен.Помилуй меня, святой отец, ибо согрешил… Потом он выходил из исповедальни, каялся и с чувством выполненного долга снова пускался во все тяжкие.

Одна из оргий в фамильном загородном поместье, во время которой были уничтожены гобелены и мебель, положила конец терпению отца Сальваго.

– Я продолжу содержать тебя, – сообщил он сыну, – но при условии, что ты покинешь Мессину и никогда больше не вернешься сюда!

Сальваго пришел в восторг от такой договоренности. Он посетил Сиракузы, Неаполь и Рим. Следуя своей противоречивой натуре, он умудрялся подниматься до культурных вершин каждого города, а потом погружался в пучины греха. Будучи во Флоренции, он отужинал у Медичи, с которыми вел дела его отец. Они сходили на концерт в садах Боболи, где он напился и на спор обнаженным переплыл Арно от одной городской стены до другой.

Венеция совершенно пленила его. Он целыми днями просиживал в библиотеке дожа, читая труды Плутарха и Ливия. Потом в компании племянницы дожа посетил собор Святого Марка. Более великолепного здания за пределами Константинополя не существовало во всем мире. Сальваго был поражен красотой собора, потрясающими видами на пьяцца, покрывавшими стены мозаиками, изображавшими сцены из Библии; греческой квадригой бронзовых коней, которая когда-то возвышалась над ипподромом в Византии и везла за собой колесницу, изваянную Лисиппом, но в первую очередь Сальваго сразила красота его спутницы. Когда на город опустились сумерки и прихожане покинули собор, он завел ее за Пала д’Оро, золотой алтарь, сиявший бесчисленными сапфирами, рубинами, изумрудами и жемчугами. Там, в нише рядом с гробницей святого Марка, под взглядами ангелов Тинторетто, Сальваго и соблазнил юную красавицу.

Его путь к покаянию начался в Риме. Приехав в Ватикан, он со свойственным ему цинизмом намеревался купить индульгенцию и смыть с себя все грехи разом. Такие сделки раньше были общепринятой практикой в коррумпированной Церкви, но епископ ледяным тоном сообщил ему, что отныне индульгенции запрещены.

Сальваго бродил по Святому Престолу. Он слышал о Сикстинской капелле и хотел посетить ее, но ему сказали, что капелла закрыта для посетителей, чтобы художник Микеланджело успел закончить заказ для папы. Стражник благосклонно принял сребреник вкупе с обещанием хранить молчание, и двери Сикстинской капеллы распахнулись. Сальваго спустился по лестнице и застыл в благоговении, увидев великолепные фрески, не похожие ни на что виденное им раньше. Завороженный зрелищем, он лежал на спине на холодном мраморном полу. Облака расступились, и теперь он смотрел прямо в рай. Он смотрел на Творение, на то, как Бог отделил свет от тьмы, на Иону, и совершенство этих фресок выходило за пределы его понимания.

На протяжении двух дней он иногда встречал Микеланджело и наблюдал за ним. Старик закончил роспись потолка много лет назад, а сейчас работал над монументальной картиной на западной стене над алтарем, на дальнем конце алтарной преграды. Лежа на лесах, в одиночестве он работал при свечах, мазки кисти были такими смелыми и уверенными, будто его рукой водил сам Господь. Мрачная фреска вызывала сильные чувства. Это был Страшный суд – жестокое видение мучений, которые ожидают нераскаявшихся грешников. Сальваго смотрел на нее часами, и в его душе шевельнулось стремление узнать другую жизнь, отличную от той, что он вел до сих пор. В этой картине он увидел самого себя стоящим у врат ада. Опустившись на колени на холодный пол, он начал молиться.

Встал он с ощущением благости, которое, впрочем, долго не продлилось. Выйдя из Ватикана, он вдохнул великолепный воздух Рима, заметил на улице приятеля и быстро вернулся в свое привычное состояние. В ту ночь он пустился во все тяжкие и отправился в бордель. В те затуманенные алкоголем дни он проигрывал все больше и больше денег, делая ставки на петушиных боях и скачках. Однажды он проигрался в пух и прах, но денег больше не осталось. Он пытался выкрутиться, разразился шумный скандал, его жестоко избили и бросили умирать под мостом. Нашли его только через три дня.

Сальваго был на пороге смерти, и в горячечном бреду перед ним проносились образы, увиденные в Сикстинской капелле. Сатана танцевал с Христом под песни Сальваго. Потом Христос, увенчанный терновым венком, молил Сальваго помочь Ему поднять крест. Сальваго потянулся к кресту, но вместо этого у него в руках оказался подол пурпурного одеяния Девы Марии, он попытался поцеловать ее, залезть к ней под платье, попытался раздеть ее. Демоны бились с ангелами, адский огонь пожирал врата рая, а Сальваго застрял между ними. Он видел Бога и Адама, видел, как кончики их пальцев соприкасаются, видел Ноя и тошнотворных горгулий. Видел свое лицо и содранную кожу в руках святого Варфоломея, чей нож обагрился кровью грехов Сальваго; еще там был рогатый Харон, вестник смерти с гротескно выпученными глазами; там был Минос, судья в царстве Аида, и да, именно он, Сальваго, сидел на веслах в лодке прóклятых и плыл по реке Ахерон; адское течение побеждало, затягивая его в огненный водоворот…

Он проснулся от собственного крика:

– Помилуй меня, Отец, ибо я согрешил!

Сальваго звал священника, но теперь в его словах не было корысти, это был крик человека, искренне раскаявшегося в своих грехах. Три недели он восстанавливал силы и молился. После всего, что он пережил, у него вдруг появилась цель в жизни – перед ним простиралась славная дорога к искуплению.

Джулио Сальваго, распутный сын аристократа, принял решение стать священником.

Он поступил в семинарию Святого Марка в предгорье неподалеку от Мессины. Впервые в жизни он по-настоящему посвятил себя делу. Впервые в жизни не лгал и стал так же предан вере, как раньше кутежам. Он отличался невероятным рвением, поражал своих наставников тем, насколько быстро осваивал теологию.

Простая жизнь в семинарии пришлась ему по душе, и Сальваго научился находить в ней удовольствие. В келье не было ничего, кроме кровати, умывальника и распятия на стене. Сальваго стал пасти коз, принадлежавших семинарии. Кроме него, никто на эту работу не вызвался. Он брал с собой молитвенник и флягу с водой, надевал сандалии и шерстяную рясу и целыми днями бродил со стадом по Пелоританским горам, соблюдая пост и размышляя. В пронизывающем ночном холоде и палящем дневном зное он радовался близости к Творцу. Ближе к весне он ночевал на скалах, глядя в бескрайнее ночное небо, а днем созерцал виноградники, спускавшиеся по холмам к морю. Восход сменял закат, а закат – восход. Его козы паслись, а он молился и поражался тому, что в его прошлой жизни напрочь отсутствовала истинная красота мира Божьего.

Рукоположение Сальваго состоялось, когда ему шел двадцать шестой год. Год он провел в Палермо скромным помощником епископа. Это было временное назначение в ожидании первого настоящего задания. Он усердно трудился и отличался послушанием, поэтому все считали его образцовым священником. Вкупе с нужным происхождением и нужными связями, казалось, ему предначертано судьбой добиться высокого положения в Церкви. Сочетание характера, высокой морали и родословной делало его идеальным кандидатом, не раз говорил ему епископ. Втайне Сальваго был с ним совершенно согласен, хотя и понимал, что впадает в грех гордыни. Да, он амбициозен. Да, он жаждет подняться выше в иерархии и занять достойное место. Так, по его мнению, он сможет наилучшим образом служить Господу. Он верил, что Господь неспроста сотворил чудо его обращения именно в Сикстинской капелле, что Господь хочет его возвращения в Ватикан, где Церковь сотрясали великие реформы. Сальваго сам изменился, а теперь измениться предстояло Церкви. И он хотел быть причастным к этому. Епископ обещал замолвить за него словечко во время следующего визита в Рим.

Когда наконец стало известно, куда его назначат, всем мечтам Сальваго пришел конец: назначили его совсем не в Ватикан.

Мальта!

Сам он там никогда не бывал, но об острове был наслышан. Во всех смыслах этого слова Мальта была полной противоположностью Риму. Несмотря на разочарование, он смирился с назначением, веря, что, когда придет время, Господь раскроет его истинное предназначение. Он находил утешение в том, что, по крайней мере, будет рядом с сестрой Анжелой, которая вышла замуж за мальтийского дворянина. Они жили в Мдине, совсем рядом с новым приходом Сальваго.

Готовясь сойти с корабля и ступить на землю Мальты, он узнал, что священник, помощником которого он должен был стать, лишен сана. Подробностей не раскрывалось, но это означало, что Сальваго станет капелланом, главным во всем приходе. Перед ним открывались замечательные перспективы – так быстро получить столь ответственную должность.

Остров показался Сальваго мрачным и серым местом, нищим и бесплодным. Отсюда было рукой подать до Венеции или Флоренции, но Мальта застряла в прошлом веке; по сравнению с шелком Возрождения, она все еще одевалась в мешковину готики. Процветавшие в Риме идеи здесь, в Биргу, засыхали на корню.

Однако он был намерен всецело посвятить себя служению. В его приходе числилось триста душ, и, без сомнения, они нуждались в том, чтобы прийти к Христу. Воистину он сразу понял: эти люди живут в юдоли страданий. Люди, конечно, тут отсталые и неграмотные, больные телом и бедные разумом, верившие в суеверия и магию, но все же всей душой преданные христианству.

Местная церковь обветшала. Водостоки обвалились, стены рассыпались. Алтарь разбит, без убранства. Он написал отцу и попросил у него денег, а также обратился с мольбой к своему зятю, барону Антонио Буке, чтобы тот пожертвовал церкви во спасение своей души. Бука возразил, что церковь Святой Агаты даже не находится в его приходе, да и большим собором не является, но его жена Анжела, сестра Сальваго, изводила мужа до тех пор, пока он, поворчав, не сдался. Вскоре церковь преобразилась: балки заменили, крышу покрыли черепицей, стены заново побелили. Итальянский рыцарь, с которым Сальваго когда-то кутил в Венеции, пожертвовал церкви семейный гобелен, и теперь «Тайная вечеря» закрывала стену над алтарем. Сам алтарь украсила небольшая, но изящная Дева Мария из чудесного белого каррарского мрамора. Сальваго заказал новый колокол у латунщиков в Милане. Повесить колокол было некуда, поэтому его хранили в ризнице. Сальваго не спешил, ожидая, когда накопит достаточно денег на строительство колокольни.

Шли годы. Сальваго усердно трудился, жил скромно и находил такое существование отрадным. Однокомнатный домик приходского священника располагался прямо за церковью. У Сальваго было две сутаны: альба из белого хлопка с поясом и казула, богато расшитая золотыми геральдическими лилиями. Помимо этого, у него имелась одна пара сандалий, четки, бревиарий в кожаном переплете и один предмет роскоши, подаренный ему гордым отцом, когда тот узнал о рукоположении сына: серебряное распятие, украшенное безупречными рубинами. Больше Сальваго ничего и не было нужно. Если у него появлялись лишние деньги, он тут же отдавал их самым нуждающимся семьям прихода или продолжал скромный ремонт церкви.

И хотя Сальваго много времени посвящал самой церкви, он никогда не забывал о своей первостепенной задаче – заботе о нуждах прихожан. Он страдал вместе с ними во время засухи, голода и чумы. Он делил с ними радость на свадьбах и праздниках. Он крестил их младенцев, проводил обряд конфирмации подросшим детям и хоронил покойников.

Бóльшую часть того дня он занимался делами одной из таких семей. Услышав новость о похищении сына Боргов, он сразу же отправился к рыцарям ордена в форт Сант-Анджело. Поскольку Сальваго был аристократического происхождения, он с легкостью вращался в этих кругах, даже став священником. Епископ часто использовал его для взаимодействия с орденом или для восстановления отношений с семьями, составлявшими цвет местного дворянства. Сальваго тут же пропустили к великому магистру, но священнику повезло не больше, чем Марии, которая говорила с одноглазым испанцем накануне. Великий магистр изменился в лице, выслушав мольбу Сальваго о помощи.

– Только не эти глупости! – отмахнулся де Омедес. – У меня нет свободных кораблей! Ни для спасения одного пленника, ни для спасения сотни!

От него Сальваго отправился в Университá. До того как император Карл V подарил Мальтийские острова рыцарям, главным органом управления здесь был Университá. С годами его авторитет оказался окончательно подорван, потому что рыцари полностью взяли на себя защиту островов и узурпировали власть. Здесь Сальваго приняли более благосклонно, однако толку он все равно не добился.

– Я бы очень хотел помочь вам, дон Сальваго, – развел руками чиновник, – но у нас нет галер, чтобы организовать погоню. Вам надо просить орден.

Сальваго пошел на пристань. Там пришвартовался на пополнение запасов греческий капер – одна из множества христианских галер, которые охотились на мусульманские корабли с разрешения Сицилии.

– Думаю, алжирцы, – вежливо, но прямо ответил капитан. – Они часто появляются в этих водах в последние недели. Мне его все равно уже не догнать, а если он направляется в Алжир, то я бы скорее пошел за львом в его берлогу!

Сальваго предложил щедрую плату, впрочем пока не представляя себе, откуда возьмет обещанную сумму, но деньги грека не заинтересовали.

– Не понимаю, почему вас беспокоит естественный ход вещей, святой отец, – сплюнув за борт, пожал капитан плечами. – Это же просто раб.

Сальваго и сам успел задуматься над этим. Конечно, они потеряют христианскую душу, но дело не только в этом, ему нужно было, чтобы его прихожане понимали, что он заботится о них, что они не обречены постоянно становиться жертвами корсаров, что есть луч надежды в этой вселенной тьмы. Бесплодные усилия лучше, чем полное отсутствие усилий, рассуждал он. Несколькими годами раньше на остров налетел нечастый в этих краях ураган. В этот момент Сальваго как раз был в гостях у одной семьи в Биргу. Когда ураган разбушевался не на шутку, он стоял рядом с ними в их хлипком домике, стараясь удержать ставни, двери и стены и не дать им рухнуть под напором стихии. Когда ветер стих, несмотря на их усилия, дом лежал в руинах. Но они все же хотя бы попытались. Почему же не поступить так и сейчас? Разве не стоит хотя бы попытаться?

Снова потерпев неудачу и оказавшись в безвыходной ситуации, Сальваго пошел к дому Боргов, чтобы предложить им утешение Божие. Сгущались сумерки, и только он собирался постучать в дверь, как та распахнулась и из дома вышла Мария Борг, причем настроена она явно была решительно. Оглянувшись, она шагнула за порог и почти наткнулась на Сальваго.

– О! – удивленно воскликнула она. – Дон Сальваго! Я вас не заметила!

– Мария! – поприветствовал девочку Сальваго.

Хотя уже смеркалось, он сразу заметил синяки на ее лице и шее. В уголке рта запеклась кровь.

– Я знаю, что вчера произошло. Тебя сильно избили?

– Это не они, дон…

– Мария! – загремел голос из дома. – Мария? Это ты? Куда это ты собралась?

– На улицу, отец! Мне надо… собрать колючек на растопку!

– И так есть! А ну, марш наверх!

Девочка медлила недолго. Сальваго видел, как она вздернула подбородок и приняла решение.

– Простите меня, святой отец! – прошептала она, беззвучно умоляя не выдавать ее, прошмыгнула мимо него и побежала прочь.

Лука Борг подошел к приоткрытой двери и распахнул ее настежь. Увидев отца Сальваго, он отшатнулся от неожиданности. Высунулся на улицу, высматривая Марию, фигурка которой как раз скрылась за поворотом.

– Я же сказал ей идти в дом! – зло прищурился он, но взял себя в руки в присутствии святого отца.

– Видимо, она не слышала тебя, Лука, – отозвался Сальваго. – Возможно, я отвлек ее.

Лука с сомнением посмотрел на священника, однако понял, что пока ничего сделать не может.

– Мне жаль, что такое случилось с Нико, – начал Сальваго, но Лука лишь молча кивнул. – Я принес хлеба, – добавил он, протягивая хозяину дома свежую буханку хлеба, которую ему дал булочник.

Хлеб был еще теплый, только что из печки. Лука не видел свежего хлеба уже месяц и жадно пожирал буханку глазами.

– Благодарствую, святой отец. Входите, – пригласил его в дом Лука. – Изольда!

– Если сейчас неподходящий момент, я могу зайти попозже.

– Вовсе нет! Изольда! Принеси теплого молока! У нас гость!

Постепенно глаза Сальваго привыкли к полумраку дома. Единственное маленькое окошко выходило на улицу, и обычно его держали закрытым. Окно было затянуто льном, вымоченным для прозрачности в масле. В комнате, служившей кухней, гостиной и столовой, стояла грубо выструганная деревянная скамья, единственный стул и стол. Под столом лежали две овцы. За ними находилась выгребная яма. У дальней стены стояла лестница, уходившая наверх, на деревянный настил под самым потолком, где спали дети.

– Садитесь, святой отец, – показал на стул Лука, и Сальваго присел. – Изольда! – снова закричал Лука. – Сколько тебя можно ждать, женщина!

На одной из стен Лука построил для Изольды небольшой алтарь, где она поставила символы и реликвии своей веры. В центре стены висело распятие, на котором корчился в агонии истекающий кровью Христос в терновом венке. На полке под ним стояли реликвии: свеча из пчелиного воска, собранного в ульях Вифлеема, кусочек дерева от весла, найденный после кораблекрушения апостола Павла, лоскут от одеяния апостола Петра. Все они были куплены за большие деньги у продавцов, которые клялись, что реликвии подлинные. Изольда молилась им всем.

Стена напротив предназначалась для случаев, когда первая стена оставалась глуха к молитвам. Там было множество полок с амулетами, мазями и снадобьями, каждое из которых, как обещали деревенские знахари, обладало магическими или лечебными свойствами. Жестяные банки с корнем горечавки и шандры, аккуратные стопки коры тамаринда. Сенна от кишечных демонов, свиной глаз, завернутый в сухое заячье ухо, от ненавистных газов, сушеная черепашья кровь в оливковых листьях от сглаза. Никто, и в первую очередь сама Изольда, не знал, где заканчиваются молитвы и начинается колдовство. Одной рукой она держалась за Христа, а другой – за колдовские штучки, не зная, чему верить больше. Лука ворчал, но мирился с причудами жены. По его мнению, ни от того, ни от другого особой помощи ждать не приходилось, разве что в опустошении его и без того тощего кошелька. Из-за полога появилась Изольда Борг. Она мела пол, бормотала себе под нос «Отче наш» и «Аве», орудовала метлой и гоняла пыль из одного угла в другой, сбивала ее во все новые кучи, вытаскивала овечьи фекалии из куч мусора и бросала их в выгребную яму. Хлопья пыли летали по воздуху в бледных лучах солнца, проникавших через щели в дверном проеме.

Она глубоко вздыхала, словно смертельно устала. Под глазами темнели круги. Черные волосы были убраны в строгий пучок и спрятаны под платок, она всегда ходила в одном и том же черном платье. Увидев Сальваго, она смутилась и поспешила задернуть занавеску, закрывавшую противоположную алтарю стену.

– Отец Сальваго, – засуетилась она, – вы уж простите, не ожидала, что вы зайдете!

Изольда со злостью посмотрела на Луку: как можно было взять и, не подумав, пригласить священника в дом? Но Лука, кажется, не понял, на что она злится. Сам он ходил в церковь только на отпевания.

Сальваго ужасали эти суеверия, опасно граничившие с колдовством, но сейчас он решил не заводить разговор на эту тему. Изольда Борг была не единственной прихожанкой, которая пыталась подстелить соломки с обеих сторон. К тому же сегодня неподходящий день для таких разговоров. Изольда была одной из самых преданных прихожанок церкви Святой Агаты и своими привычками не отличалась от большинства. Шесть дней в неделю она редко выходила из дому. Редко, потому что на улице сплошная чума, грех и мужчины, которые смотрят на женщин. На рынок и по всем делам она посылала Марию. Каждый вечер перед ужином она открывала окно, выходившее на улицу, и обменивалась последними сплетнями со старой каргой Агнетой, жившей по соседству. Женщины не могли видеть друг друга. Разделенные стеной, они смотрели на узкую улочку, на каменные стены домов напротив, замечая каждую тень, каждый выброшенный мусор, каждую пробегавшую мимо на четырех лапах крысу и каждого проходившего мимо на двух ногах негодяя. Завидев прохожего, женщины тут же закрывали лица платками и прятались в доме. Они обменивались пикантными слухами о скандалах, мелких грешках и неизбежной каре Божьей, которая ждала заблудшие души Биргу.

Из дому Изольда выходила только по воскресеньям на мессу в церкви Святой Агаты, которую не пропустила бы, даже если бы с небес начало извергаться пламя.

– Откушаете с нами лукового супа, дон Сальваго? – спросила она, поворачиваясь к висевшему над очагом котелку и помешивая деревянной ложкой его жидкое содержимое.

– Нет, благодарю вас, – ответил он. – Я пришел выразить соболезнования по поводу вашей утраты.

Изольда принялась мешать суп в два раза быстрее и ничего не ответила. Сальваго знал ее историю, отражавшую жестокую действительность Мальты. Женщина приехала на остров со своим первым мужем в тот же год, когда сюда прибыли рыцари ордена Святого Иоанна. Ее супруг-плотник искал здесь работу, но нашел смерть от лихорадки. На следующий год вдова вышла замуж за мальтийца Луку Борга. Родила ему шестерых детей. Четверо умерли от голода и болезней. Каждая потеря, думал Сальваго, высасывала из нее жизнь и тепло, а теперь пропал и Нико, ее младший сын. Никто бы не удивился, если бы последний удар судьбы сделал Изольду такой же суровой и жестокой, как и сам остров, если бы она окончательно пала духом от тягот жизни и обжигающего сирокко, дувшего из Африки. Сальваго знал, что женщина уже много лет умоляет мужа уехать с острова и вернуться в Италию, в ее родные края, но тщетно. Лука никогда не выезжал с Мальты и ни за что не согласился бы уехать, в каких бы тяжелых условиях ни приходилось жить.

Еще Сальваго знал, что Изольда молилась Богу и просила Его, чтобы тот избавил ее от адских мук земной жизни. Сидя в исповедальне, он узнал ее, когда женский голос вздохнул и горестно произнес: «Когда я умру, счастливее меня будут разве что черви».

Ее супруг, по мнению Сальваго, ничем особым не выделялся среди прочих прихожан: он смертельно устал от тягот жизни. Голод, нищета, потеря детей лишили его желания жить. Лука держался особняком, в церковь ходил редко, работал, когда была работа, и спал, когда работы не было. Одним словом, весь день ждал, пока наступит ночь.

– Просто хотел сказать вам, что я ходил к рыцарям ордена, – начал Сальваго, ловя на себе вопросительный взгляд Изольды, и опустил глаза. – Они… они пообещали сделать все, что смогут.

Сальваго понял, что эти слова, произнесенные вслух, кажутся еще более пустыми, чем когда он сам услышал их. Изольда молча повернулась к котелку с супом.

– Этого бы не случилось, если бы Мария… – зарычал Лука и тут же замолчал, сжимая и разжимая огромные кулаки.

– Я слышал, что вчера она говорила с великим магистром, – возразил Сальваго. – Для такого нужна смелость. Она храбрый ребенок.

– Говорила! Она спорила с ним! Вот что люди говорят! Кинула в него камнем! Нас из-за нее арестуют! Если бы не эти ее глупые мечты о сокровищах, Нико был бы здесь и ей вообще не понадобилось бы ни с кем разговаривать!

Сальваго подумал о синяках на руках и лице девочки. Лука сделал не больше, чем любой другой отец в подобных обстоятельствах. Другой мог бы избить ее до смерти, и никто бы и слова не сказал.

– Я ни в коем случае не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, Лука, но не будьте так строги с Марией. Она просто ребенок, еще не понимающий взрослого мира. Она совершила ошибку, но в случившемся все же виноваты корсары, а не она.

– Она должна была чистить выгребную яму, как я ей и сказал! А там корсаров не водится, дон Сальваго!

– Она и так настрадалась, Лука. Стоит заглянуть ей в глаза, и все понятно.

– Страдает не она, а Нико! – неистово затряс головой Лука. – Не она, а ее мать! Мария навлекла на нас такое несчастье, и все из-за ее непослушания! Пустоголовая мечтательница! У нее сила воли как у быка! Я пытался сломить ее, но не смог. Так пусть это сделает жизнь!

– Мы должны молиться Господу за спасение души Нико, – увещевал его Сальваго. – Господь сохранит его!

– Бог покинул его, – с горечью в голосе отозвался отец.

– Лука! – ужаснулась Изольда, но Сальваго не обратил внимания на слова прихожанина, склонил голову и зашептал слова молитвы.

Глава 5

За холмами над гаванью прогремели пушки, сообщая городу, что в порт входит корабль с богатствами на борту. Хозяева таверн и проститутки готовились принять поток моряков и солдат, а торговцы спешили на пристань, надеясь заработать на трофеях и рабах.

Баркас слиманом-реисом, начальником порта, на борту отчалил от берега и направился к галиоту реиса Али-аги. Мужчины пили кофе на корме, пока писцы составляли подробную опись сокровищ, чтобы подсчитать налог, причитающийся бею. Галиот причалил к пристани, рабы окунули весла в воду, где их забрала легкая лодка. Весла и паруса снимут с судна до следующего выхода в море, чтобы рабы не попытались захватить его и сбежать.

Сидя в трюме, Нико понял, что суматоха на борту означает, что это не просто очередная остановка. Вскоре к пленникам спустили лестницу и приказали подниматься. И хотя они провели все это время в ужасной обстановке, первым идти не хотел никто. Исход начался только после щелчка кнута надсмотрщика.

Нико поднимался из вонючего темного трюма, как из могилы. Ступив на верхнюю ступеньку, он с наслаждением вдохнул солоноватый аромат морского бриза – первый глоток свежего воздуха за почти три недели. Выбравшись на палубу, он встал на колени, а потом неуверенно поднялся и огляделся. На корабле и у пристани царила суета. С галерных рабов сняли цепи, нагрузили их тюками с грузом и увели в тюрьму, где они содержались между выходами в море. Нико отчаянно заморгал от яркого света, разглядывая бухту и поражавший воображение город за ней.

В отличие от простых каменных домов Биргу, все здания были побелены, стены сияли в полуденном солнце. Над городом и гаванью, на вершине холма возвышалась огромнаякасба. Нико решил, что этой крепостью наверняка владеет какой-нибудь король или епископ. Мальчик смотрел на минареты и купола, на крепостной вал, поднимавшийся вверх по холму от самой воды, окружавший и защищавший город, с редкими бастионами и тяжелыми воротами. За городской стеной виднелись роскошные сады, зеленые парки и высокие мельницы, крылья которых неспешно вращались на легком ветру.

Массивный волнорез разделял гавань на две части и доходил до небольшого островка с развалинами старинных испанских фортификационных сооружений. На волнорезе трудились рабы, ворочая тяжелые каменные блоки, использовавшиеся для ремонта стены, которую постоянно пожирало голодное море. Заканчивался мол городскими воротами. Еще одни ворота с железным портиком вели к длинной береговой линии, где рядами лежали военные галеры, походившие на серых китов. Здесь борта галер шкурили и промасливали. Небольшая флотилия рыбацких судов огибала волнорез и выходила в открытое море, их паруса трепыхались на ветру. Нико смотрел на все это, потеряв дар речи от восхищения: по сравнению с открывшимся видом порт в родном Биргу казался крошечным и жалким. Он понял, что находится в каком-то важном месте.

– Константинополь? – спросил он у стоявшего рядом матроса.

– Эль-Джазаир, – ответил тот, смеясь над его глупостью.

Нико остолбенел.

Алжир.

На пристанях Мальты он слышал легенды, ходившие об этом городе. В портах Европы его называли сокровищницей греха, театром жестокости. Город поразил Нико, но на самом деле он был просто колонией Константинополя, пустяком на задворках блистательной Османской империи. Город, основанный финикийцами, процветал, пережив разрушение вандалами, захват испанцами, а затем наконец османами под предводительством корсара Хайреддина, которого весь христианский мир знал под именем Барбаросса и которому удалось изгнать отсюда испанцев.

Алжир.

Крупный город в Африке с гремучей смесью берберийской и мавританской крови был смертельно опасен для христиан, дорого обходился торговцам и постоянно раздражал королей и пап. Местные корсары практически безраздельно властвовали над этим морем и безнаказанно грабили многочисленные торговые суда. На улицах города бурлила жизнь, на рынках царило изобилие, в тюрьмах сидели бесчисленные тысячи рабов. Попавшие в плен оставались здесь навсегда, а на свободу вели только два пути: выкуп или смерть.

Теперь самые последние приобретения потекли в город, среди них был и Нико. Инстинктивно он пытался спрятаться за взрослых, выглядывая из-за их спин и рассматривая все новое и непонятное. Их вывели по сходням на причал, потом они прошли через огромные деревянные ворота и попали в город. У ворот Нико решился поднять глаза. Сверху каменные стены были утыканы железными пиками. Почти на всех красовались высохшие на солнце человеческие головы, ошпаренные кипятком, потом высушенные в мешках с солью, а затем выставленные на всеобщее обозрение, чтобы все попадающие в Алжир помнили, какое наказание ожидает проявляющих неповиновение. Нико застыл с открытым ртом, глядя на головы на пиках, и сдвинулся с места, только когда его толкнули в спину.

Они взбирались наверх по лабиринту улиц, в пыльных переулках была тяжело дышать, вокруг царил хаос незнакомых картинок, звуков и запахов. Город напоминал огромный базар. Толпы людей заполняли узкие улочки, под ноги все время попадались козы, овцы и дети. В темных проулках спали калеки, рядом с которыми стояли чашки для милостыни, в толпе орудовали карманники. Разносчики воды с огромными бурдюками из медвежьих шкур продавали прохладительные напитки, наливая их в медные стаканчики. Здесь можно было увидеть красивых коней, гордых и нервных, обезьян на поводках, огромных ящериц, выпотрошенных и вывешенных сушиться. Здесь можно было встретить кочевников из великой пустыни, солдат из Стамбула и купцов из портовых городов Франции и Венецианской республики – настоящая солянка из разных людей в разных одеяниях: фесках и тюрбанах, шелковых кафтанах и шляпах с перьями, бурнусах и широких шароварах. В городе стоял постоянный гвалт, настоящая какофония из мычания верблюдов и блеяния овец, резких звуков рога и флейт, бесконечной болтовни торговцев. Продавцы совали покупателям в руки ткани и дешевые украшения, попивая крепкий кофе и с ленивым интересом наблюдая за вереницей новоприбывших рабов.

Восхищение Нико затмевал только голод. Корабельные галеты не дали ему умереть с голоду, но этого было мало, и желудок все время будто царапали когтями изнутри. Все, что он видел, напоминало ему о еде. Ослы тащили на спине огромные короба со свежими овощами. По улицам бегали пухлые курочки. В тени верблюды лениво жевали траву, которая выглядела такой сочной и свежей, что Нико не сводил с нее глаз. В плетеных клетках сидели фазаны. Пахло специями, жареной бараниной и свежевыпеченным хлебом – все эти запахи просто сводили мальчика с ума. В лавках мясников висели туши, на открытом огне жарились шашлыки. Повсюду роились мухи, но Нико и они казались вполне съедобными.

Над рынками и улицами плыла ошеломляющая смесь ароматов. Ароматический бальзам из сторакса; дурманящая конопля и пряный чабрец; отвратительная вонь гниющих овощей и плоти. Еще один отвратительный запах, вдруг понял Нико, исходил от его тела. Он выбрался из трюма корабля и сошел на сушу, но запах трюма остался с ним. Впервые за все это время Нико заметил, что покрыт слоями грязи, и попытался стереть ее с себя на ходу, но тщетно. Как было бы здорово сейчас искупаться, смыть с себя все это, подумал он, но тут же ему стало ужасно грустно, так как до него сразу дошло, что это невозможно. Обернувшись, он посмотрел на сверкающее на солнце море в поисках галер ордена Святого Иоанна, поскольку у него не было сомнений в том, что рано или поздно они появятся. На горизонте было пусто, до моря отсюда было уже довольно далеко. Нико отвернулся от такого близкого и одновременно недостижимого вида, и ему стало очень жалко себя.

Процессия рабов проходила мимо уличного торговца, державшего в руках поднос с засахаренными фруктами. Не думая, Нико схватил один цукат. Торговец, сам еще мальчик, гневно завопил и стал звать на помощь стражников. Стоило Нико откусить кусочек райского лакомства, как невидимая рука мощным ударом сбила его с ног. Он упал на землю, ударился подбородком и прикусил язык. Кусочки засахаренной сливы, смешанные с кровью, вывалились у него изо рта. Ошеломленный, Нико с трудом встал на четвереньки, собрал выпавшие изо рта кусочки, снова засунул их в рот, но тут его пнули сапогом в бок с такой силой, что он задохнулся, и все лакомые кусочки снова вылетели изо рта на землю. Нико упал в пыль, поморгал и снова потянулся за остатками цуката, потому что не мог думать ни о чем, кроме еды. В следующую секунду он оказался на спине, глядя в бесцветное небо. Он услышал щелчок кнута, живот обожгло страшным огнем. Нико закричал и попытался закрыться руками. Еще дважды его ударили кнутом, потом рывком подняли на ноги и грубо толкнули в вереницу рабов. Спотыкаясь, Нико побрел вперед. Один из пленников схватил его за локоть и прошептал:

– Дурень! Готов рискнуть жизнью за сладкое?

Нико не очень умел постоять за себя, в отличие от своей сестры Марии. Его до сих пор трясло от ужасной катастрофы, которая случилась просто потому, что ему захотелось хотя бы на секундочку ощутить вкус сахара. Ребра нещадно болели, живот жгло, саднило язык. Тем не менее он подумал, что раз его не убили сейчас, то, значит, и не собираются. Обычно у надсмотрщиков разговор был короткий. Во рту все еще оставался вкус засахаренной сливы, смешанный с пылью и кровью. Сладость Нико ощущал еще долго.

А еще он знал, что Мария гордилась бы им.

Пленники провели ночь в просторном дворе дома Али-аги. Те, кому не хватило места в тюрьме для рабов, располагавшейся в сводчатом здании купальни, спали под открытым небом. Одеял у них не было, поэтому они жались друг к другу, чтобы защититься от холода. Провести так ночь после заключения в трюме казалось райским подарком.

Вскоре после рассвета двор наполнился посетителями. Пришли торговцы и менялы, а также много рабов – одни в лохмотьях и кандалах, другие хорошо одетые и без цепей. Рабы искали среди новоприбывших друзей или родственников. Несмотря на мешанину из разных языков, Нико понимал многое из того, о чем они говорили. У него был острый слух, и ему показалось, что они говорят на смеси испанского, итальянского и мавританского, а все эти языки он часто слышал на Мальте. Нико пытался задавать вопросы, но в силу его юного возраста никто не относился к нему серьезно и не давал себе труда ответить. Он бродил среди взрослых, которые не обращали на него внимания, и слушал, о чем они говорят.

Тебя ждут жуткие страдания, если они узнают, что ты из богатой семьи. Тебя будут пытать, чтобы ты сильнее молил родственников выкупить тебя.

Отсюда можно выйти, только если за тебя заплатят выкуп. Другого выхода нет.

Если тебя заберут рабом в бейлик, помолись за спасение своей души и за быструю смерть. Если есть деньги, купи яда.

Если есть деньги, проглоти их, а то отберут.

Если они узнают, что ты проглотил деньги, то вырежут их из твоего живота заживо.

– Меня зовут Бабá, – по-итальянски произнес мальчик, внезапно вынырнувший из толпы.

Его живые карие глаза светились дружелюбием. Парнишка был на несколько лет старше Нико. Выглядел он как беспризорник, бедно одетый и босоногий, но перемещался по территории свободно, с достоинством и даже здоровался со стражниками.

– Ты с Сицилии?

– С Мальты! – с готовностью ответил Нико, обрадовавшись, что ему есть с кем поговорить. – Что теперь со мной будет? Как мне попасть домой?

– Всему свое время, – ответил ему Бабá. – Я могу тебе рассказать все, что хочешь. Я раньше тоже был рабом, как и ты.

– Я не раб! – с жаром перебил его Нико.

– Ха! – Бабá махнул рукой в сторону остальных. – Неподходящая у тебя компания для вольного человека.

– Я не раб! – повторил Нико.

– Ты меня-то не убеждай, – пожал плечами Бабá. – Я просто хочу с тобой дружить. Я и правда когда-то был рабом. Из Бриндизи, из Неаполитанского королевства. Но я свое отработал. Как видишь, я теперь сам по себе.

– Такое возможно? – Лицо Нико озарилось надеждой.

– В Алжире все возможно с помощью Всемилостивого.

– А кто такой Всемилостивый? Он сейчас здесь?

– Аллах, конечно. Он всегда здесь, – осторожно остановил его Бабá. – Ты из благородной семьи?

– Нет.

– Мне кажется, ты очень хитрый. И слишком красивый для простолюдина. Ты сын графа? Императора?

– Мой отец – строитель, – важно сообщил Нико. – В Биргу. Сейчас он строит крепости для рыцарей ордена Святого Иоанна.

– Вот об этом я бы на твоем месте говорить не стал. – Бабá с подозрением посмотрел на Нико. – Похоже, ты водишь меня за нос. Значит, у тебя есть ремесло? Ты умеешь строить? Каменщик? Плотник?

– Пока нет. Папа говорит, я еще маленький. Начнет учить меня в следующем году, и тогда…

– В следующем не начнет, – перебил его Бабá, – разве что…

– Разве что – что?

– Ты ничего не умеешь, значит надо притвориться, что умеешь, – Бабá заговорщически понизил голос, – или подкупить нужного человека, чтобы оказаться там, где хочешь. У тебя есть какой-нибудь бакшиш?

– Какой-нибудь – что?

– Деньги, чтобы дела делать, – потер пальцы Бабá.

– У меня ничего нет, – соврал Нико.

– А вот это жаль. Раз нет, тебя просто продадут на торгах в Бедестене. Там продают весь скот и всех рабов, кроме тех, кому повезло найти подходящего господина заранее. Если тебе никто не поможет, то станешь рабом вбейлике и умрешь в карьерах. Или тебя отправят на галеры, прикуют к скамье, и ты будешь молить о смерти. Если у тебя есть бакшиш, я могу устроить тебя на работу во фруктовые сады или даже в пальмовые. Вот там хорошо живется! Тебя будут кормить, и работа не тяжелая. Финики везут в Венецию в ящиках. Я помогу тебе спрятаться в ящике, а там ты запросто сбежишь.

Венеция! Дукаты жгли карманы Нико. Деньги как будто кричали слово «свобода», но его голова отвечала: «Осторожно!» Нико охватила нерешительность.

– А я-то думал, что ты из благородных, – с жалостью в голосе произнес Бабá и безразлично пожал плечами. – Может, ты и не родился рабом, но тебе явно предначертано судьбой умереть рабом, – бросил он, отвернулся и пошел прочь.

Нико показалось, что вместе с Бабá от него уходит последняя надежда. От его настороженности не осталось и следа. Ведь другого шанса может и не представиться!

– Постой! – крикнул он, пошарил в кармане, вытащил драгоценную монету и осторожно протянул ее новому знакомому так, чтобы никто не заметил. – Этого хватит?

– Вряд ли, – равнодушно хмыкнул Бабá, поглядев на монету. – Другие дадут больше. В пальмовые сады попасть нелегко. Там есть тень и прохладная вода. Фрукты сами падают в руки прямо с деревьев, – мечтательно произнес он, протягивая Нико его монету. – Лучше оставь деньги себе. Купишь себе еды в карьерах.

– Нет! – Нико снова полез в карман. – Вот еще одна! Больше у меня ничего нет, клянусь!

– Мудро с твоей стороны довериться мне. – Деньги исчезли в кармане Бабá. – А теперь мне нужно заняться твоей судьбой.

С гулко бьющимся сердцем Нико смотрел вслед исчезающему в толпе Бабá. Никогда раньше он не заключал сделок и не платил денег, но теперь удача улыбнулась ему и речь идет о его будущем.

Рабов раздели догола, а потом мужчины под предводительством Али-аги рассортировали их на группы. Как они отбирали людей, оставалось загадкой, но одних ждала бесконечная смерть заживо на галерах, а других – медленная, мучительная смерть в карьерах. Одних уводили в цепях, других – без. Кто-то из рабов гневно закричал. Нико встал на цыпочки, чтобы разглядеть, что будет дальше. С ошеломляющей скоростью надсмотрщик выхватил огромный ятаган и снес кричавшему голову с плеч. Обезглавленное тело рухнуло на песок, содрогнулось в последних конвульсиях и затихло. Надсмотрщик тщательно вытер клинок и убрал ятаган в ножны. Али-ага отмахнулся от назойливой мухи и продолжил делать свое дело, словно ничего не произошло. Рабы проходили перед ним по очереди. Нико думал, что же делать с дукатами, которые он вынул из карманов, прежде чем раздеться. Он видел, как остальные тайком глотали монеты. У одного нашли деньги и сразу отобрали, и тогда Нико принял решение. Делая вид, что просто зевает, он прикрыл рукой рот, незаметно положил монету на язык и попытался проглотить, но монета оказалась слишком большой и застряла в горле. Он закашлялся, и монета вылетела у него изо рта. Горло саднило, глаза слезились. Худощавый мужчина в следующей шеренге злобно покосился на него, алчно глядя на монеты.

Нико крепко сжал монеты, полученные от кузнеца, и подарок Марии, и попытался прикрыть наготу кулаками.

Уже почти подошла его очередь, и тут он увидел Бабá. Тот стоял с важного вида торговцем, который разглядывал проходивших мимо рабов и после каждого что-то говорил капитану. Увидев Нико, Бабá тут же подбежал к нему и прошептал:

– Видишь того человека? Он очень могущественный! Торговец-иудей, посредник. Он решает, куда отправить раба – на галеры или в пальмовые сады. Воистину Аллах благосклонен к тебе, друг мой Нико! Иудей согласился помочь тебе, но только если ты заплатишь еще денег!

– Согласился?! Правда?!

– Да заберет меня дьявол, если я лгу! Но поспеши, а то будет слишком поздно!

Нико вложил последние дукаты в руку Бабá и ощутил облегчение, что наконец избавился от них.

– Ты так добр ко мне, Бабá, – прошептал он, благодарно улыбаясь. – Я этого не забуду!

Наконец Нико оказался впереди. Он сгорал от стыда, поскольку впервые в жизни разделся на глазах других людей. Теперь на него смотрела тысяча глаз, и он покраснел как рак.

– Вот о нем я говорил вам, хозяин, – сказал Бабá торговцу. – Он из бедной семьи. Выкупа не будет. Он ничего не умеет, денег у него нет. Он слишком хилый, чтобы стать воином, слишком мал для галер. А вот внешность говорит сама за себя.

– Да, парень довольно хорош собой, – кивнул торговец, схватил его за подбородок и проверил, крепкие ли у него зубы.

Нико ощутил вкус соли и лука. Потом торговец перевернул ладони мальчика, проверяя, нет ли на них мозолей, и увидел монету Марии.

– А это еще что?

– Просто камешек, – прошептал Нико.

Отшвырнув монету в сторону, торговец взял мальчика за гениталии, тот отшатнулся, но торговец сжал пальцы сильнее и остановил его. Нико ахнул и застыл как вкопанный, пока мужчина грубо оценивал его мужское достоинство.

– Мошонка не сморщена. Волос нет. Еще ребенок. – Потом он покрутил лицо Нико туда-сюда, проверил, нет ли вшей, заглянул в уши и удовлетворенно хмыкнул. – Если отмыть мальчишку, то судьба его решена. Из него выйдет отличный гарсон. Частные торги, завтра, – бросил он и пошел дальше.

Нико умоляюще посмотрел на Бабá, который говорил что-то не то, ведь торговец даже не упомянул пальмовые сады, но Бабá не смотрел в его сторону. Понимая, что шанс ускользает, Нико закричал вслед торговцу:

– Господин! Я могу работать в садах! Я умею собирать финики!

– Старый добрый фокус, Бабá! – рассмеялся торговец; Бабá бросил ему монету и ухмыльнулся Нико.

– Бабá! – завопил Нико, только сейчас поняв, что его обманули. – Прошу тебя! Скажи ему!

Но Бабá лишь рассмеялся.

Нико едва успел схватить с земли монету Марии, и его тут же увели.

Утром следующего дня Нико и еще двоих мальчиков отвели в Бедестен, в отдельный угол, отгороженный от остального рынка рабов занавесями из пышных шелков. Трое покупателей возлежали на бархатных подушках под фиолетовым балдахином, вокруг них бегал торговец, подливал кофе и щелкал пальцами, подзывая рабов с серебряными блюдами, уставленными яствами. За спинами покупателей стояли их слуги и челядь, а также прислуга торговца. С одной стороны стоял обнаженный по пояс стражник в белых штанах и с красным поясом на талии, за которым красовался тяжелый ятаган.