Альпинист. Покорить СССР. Книга 1
Особая благодарность Юрию Валентиновичу
Киличенко за помощь и консультации
Глава 1. Падение
Гадость!
День был прекрасным, солнечным. Пахло нагретым асфальтом, сиренью, городской сухой пылью.
Какая же гадость!
Я ковылял по тротуару, поглядывая на прохожих. Те спешили по своим делам – в университет, на работу, в магазин. Погруженные в суету, сливаясь с потоком шума машин и гула, походили они на пчел. А жужжание рекламных баннеров только усиливало эффект улья.
И только я никуда не спешил.
Долгожданная пенсия, которую я так вожделенно ждал всю жизнь и которую успел идеализировать, оказалась не такой уж и привлекательной.
Гадость! Какая же гадость!
Да, не нужно было вставать ранним утром и можно спать сколько хочешь. Только вот в старости спать уже и не хотелось, мучила бессонница. Мечталось, что в освободившееся время можно будет заняться тем, что действительно нравится. Да только вот лихо играть на гитаре, как прежде, уже не получалось – пальцы крутило артритом. Путешествовать? Ага, как же! На такую-то пенсию? Смех!
– Гадость! – процедил я сквозь зубы, остановившись у пешеходного перехода.
Говорить с самим собой – это тоже бесплатное приложение к пенсии. Все пытаюсь держать себя, но не получается.
Поток людей остановился. Красный глаз светофора лениво принялся отсчитывать время, оставшееся до следующего старта новому марафону.
Я глянул на толпу. Каждый уткнулся в свой телефон, не замечая ничего вокруг.
«Интересно, если я упаду и буду биться в приступе, хоть кто-нибудь обратит на это внимание?»
Но проверять все же не стал – понял, что старика-затейника живо определят в психушку. А родных нет, которые могли бы подтвердить, что я не сумасшедший.
Загорелся зеленый сигнал светофора, толпа бурной рекой понеслась вперед. Я же остался на месте.
Я вдруг понял, что не знаю, куда иду. Вроде вышел из дома, чтобы хлеба купить, зашел в магазин, но не взял – свежего еще не завезли. Поговорил с продавщицей Дашей о всяких пустяках, сказал ей, что забегу позже. Симпатичная она, добрая. Потом пошел. Просто пошел, мимо своей девятиэтажки, вдоль улицы, задумавшись обо всем на свете и ни о чем одновременно.
– Вот она, старость! – грустно усмехнулся я собственной рассеянности.
«Может, пива выпить?»
Но откинул мысль. От пива пучить будет и живот закрутит.
Тогда водочки? Немного, только чтобы кровь разогнать. Но и водки тоже не хотелось.
Тогда, может, пройтись до Кольцевой, посмотреть на фонтан и на голубей? Послушать какого-нибудь патлатого студента, который толком-то и петь не умеет, три аккорда еле перебирает, а уже выступать желает, на улицу вышел. Иногда это его бренчание расслабляет.
Нет, этого тоже не хотелось. Болели ноги. Спину тоже начало ломить. Домой надо, в берлогу свою, к телевизору.
Стало вдруг невыносимо горько от всего этого – от толпы, от телевизора, от вселенской скуки, обыденности и обреченности. Тошно и горько.
Я заморгал, чтобы не дать предательской слезе прорваться наружу, пошел вперед, чтобы не стоять, как дурак, посреди улицы.
Пошел резко, сразу, не обращая внимания ни на что. И только успел услышать, как кто-то сбоку вдруг удивленно выдохнул: «Красный еще! Куда ты, дед?».
А потом – истошный визг тормозов. Тяжелый удар. Одним кадром огромное колесо машины, закрывающее собой весь горизонт, черное, страшное. Крик женщины «старик под колеса прыгнул!». Скрежет. Лязг.
И боль, боль, боль.
А потом пустота…
***
– Что там у нас?
Строгий мужской голос, чуть дребезжащий.
– Да вот, Николай Игоревич, привез вам пациента нового.
Второй голос молодой, звонкий.
– Вижу, что не бочку с квасом ты мне прикатил. И где ты их только находишь? Третьего уже за эту неделю.
– Ну, это вы, Николай Игоревич, пулю отливаете! Не третий. Второй. И не за неделю, а за месяц, – тяжелый вздох. – Ну что я могу поделать? Участок у меня такой, движение интенсивное, едут машины. И поток людской плотный. Много людей. Разных. И молодых, и старых. Думаете, мне охота их из-под колес доставать?
Тяжелый вздох.
– Ладно, не злись, старшина. Тоже не булочки тут печем, работа тяжелая и у нас.
– Понимаю. К тому же это не колесник.
– А кто?
– Каскадер!
– Да ладно?!
– С третьего этажа упал.
– Суицидник, что ли?
– Непохоже. Прохожие говорят, сам полез наверх. И сорвался.
– Пьяный?
Сопение у самого рта.
– Алкоголем не пахнет. Не каскадер это. Каскадеры обычно под «мухой» лезть начинают на всякие столбы и дома, пытаясь показать свою удаль. Этот альпинист. Или дурачок.
– Николай Игоревич, мне пора. Вы уж как-нибудь сами, хорошо? А я потом, чуть позже приду. Разберемся кто он – дурачок или нет. Вот, распишитесь.
– Подожди ты. Осмотреть нужно. Потом распишусь. Так-с, посмотрим…
– Николай Игоревич, у меня пост там без присмотра…
– Не убежит твой пост. Сейчас.
Прикосновения рук, отточенные движения, нажимы. Все болит, искрится от боли.
– Кости целы. А вот ушибы имеются. Так-с… Голове хорошо досталось.
– Живой?
– Дышит, – ответил тот, кого назвали Николаем Игоревичем. – Был бы мертвый, на нижний этаж повез бы, к Марку Эдуардовичу в холодильник, хех!
Второй шутку явно не понял. Дежурно строго спросил:
– Так что, принимаете?
– А могу отказаться?
– Нет!
– Ну вот вы и ответили на собственный вопрос.
– Спасибо, Николай Игоревич! Я тогда позже забегу, когда он в себя придет, чтобы протокол составить.
– Завтра приходи, с такими травмами к следующему утру только отойдет.
– Хорошо. Только чтобы очнулся! Мне закрывать квартал надо, времени нет ждать.
– Не переживай, прокапаем, будет как новенький.
Раздались удаляющиеся шаги.
«Где я? В больнице? Верно в больнице».
Сквозь колючую боль думать было тяжело. Я попытался позвать врача, но из глотки вырвался лишь хрип. Стало еще больней, будто вместо слов из нутра посыпалось битое стекло.
– Очнулись, голубчик!
Я с трудом открыл глаза, огляделся. Серое помещение, стены выкрашены в зеленую краску, уже в некоторых местах потрескавшуюся. Да, действительно, больница. А вот и сам врач, пожилой уже доктор с кустистыми бровями и выцветшими, словно бы присыпанными пеплом, глазами.
– Меня зовут Николай Игоревич Нестеров, – представился он. – А вы помните свое имя?
– Сергей… Сергей Геннадьевич Ветрин.
– Уже хорошо, Сереженька. Из собственного многолетнего опыта знаю – если пациент помнит свое имя, значит, все с ним будет нормально, на поправку быстро пойдет, – доктор улыбнулся обезоруживающей улыбкой, мягко спросил: – А ты чего, любезный, такие номера выписываешь?
– Я… я случайно, – ответил я, вдруг чувствуя, как щеки заливает стыдливый румянец. – Задумался просто.
– Ну нельзя быть таким рассеянным! – с упреком ответил Нестеров. – В ваши-то молодые годы.
«Что? Молодые годы? – удивленно подумал я. – А врач-то шутник!».
– Ладно, в палату сейчас переведем тебя, полежишь пару дней, отойдешь. Посмотрим еще на наличие переломов и внутренних ушибов. А там, через пару дней, козликом опять бегать будешь по девкам.
Хотел я старчески поворчать по поводу девок в мои-то годы, но не стал. Вместо этого, ощупав себя, прохрипел:
– Где моя сотка?
– Сотка? – нахмурился доктор. – Что же это вы, голубчик, с собой такие деньги таскаете? Сейчас, подождите.
Он принялся читать бумагу, которую принес милиционер.
– Нет сотки. В протоколе осмотра личных вещей ничего про сто рублей нет. Уверены, что у вас были такие деньги с собой?
– Какие деньги? – не понял я. – Мне бы сотовый телефон.
Странный какой-то доктор. Может, глуховат?
– Какой телефон? – еще больше нахмурился Николай Игоревич. – Ничего не понимаю. Сотовый – это фамилия чья-то? Вашего друга? Родственника?
Я не нашелся что ответить.
– Ну-ка, подождите, – насторожился доктор.
И принялся внимательней осматривать меня, заглянул в глаза, поводил пальцем, приказав следить за ним только взглядом.
– Кажется, ушиблись вы чуть сильней, чем я думал. Ну ничего, и не таких на ноги ставили. Давайте в палату.
Доктор махнул кому-то рукой. В комнате показалась санитарка, крепкая женщина, мясистая, с красными руками и таким же красным лицом.
– Тома, парнишку в пятую.
– Хорошо.
Женщина подошла ко мне, уверенными движениями толкнула каталку.
– Мне бы домой, – скромно произнес я, несильно желая лежать в казенном доме. – Там отлежусь.
– Доктор сказал в палату, значит, в палату. Рано тебе домой. Вон, весь в синяках и гематомах. На выколоченный палас похож.
Я смотрел по сторонам, пытаясь понять, в какую именно больницу меня отвезли. Все здесь было знакомым, но в то же время каким-то другим, словно бы чужим. Странное ощущение только усиливалось с каждой секундой. Я озирался, вглядывался в мелочи, пытаясь понять, что меня так смутило.
Понял не сразу – плакаты в коридоре. Несколько висело у входа в отделение. Рисованные, словно из советских мультиков. На одном доктор, строгий, седовласый и медсестра рядом. Внизу надпись: «Служить людям – высокое призвание!». Второй плакат еще более странный. На нем изображена девушка в косынке, и надпись: «Колхозницы! Поступайте на курсы колхозных медицинских сестер!». Это какой-то доктор старые плакатные заначки в шкафу нашел, что ли? Давно уже таких нигде не видел. Очень давно.
Окна. Они тоже привлекли внимание. Не пластиковые. Рамы деревянные, массивные. Между стеклами видны следы прошлогодней замазки. Под окнами торчат бетонные подоконники, какими слона можно убить.
Стены по верху и потолок выбелены, нижняя часть стен выкрашена зеленой краской. Плинтуса… деревянные!
– Что тут… где я? – только и смог вымолвить.
Мне показалось, что я попал в какой-то фильм про советский союз. Какая это больница? Пятая? Или первая городская?
– Известно где – в больнице, – буркнула медсестра Тома. И остановила каталку у дверей. – Приехали. Ваша палата. Сам сможешь встать?
Я неопределенно кивнул.
Осторожно спустив ноги, обратил внимание на одежду. И удивился. На мне сейчас были светло-коричневые драповые брюки. Когда выходил на улицу точно помнил, что надевал джинсы. И рубашка не моя. Серая, в клетку. А была футболка с какой-то иностранной надписью.
Но еще больше удивило меня то, какими стали мои ноги. Худые и словно чуть короче. Руки тоже изменились. Молодые, загорелые, без старческих веснушек на дряблой коже. А ногти все такие же, искусанные, с заусенцами, хех!
«Вот так ударился головой! Мозги заклинило! Мерещится!»
– Тамара, мне бы таблетку! – прошептал я дрожащим голосом.
Мне стало не по себе.
– Голова болит?
– Болит, – кивнул я. – Ничего понять не могу. Не узнаю ничего! В глазах… двоится.
– Это бывает, – буднично ответила медсестра. – Часто таких вижу. Ничего, пройдет. Давай в палату. Белье тебе уже приготовили, койку любую занимай, какая нравится. Но у окна советую не выбирать – там сквозит.
Я осторожно встал. Отметил, что спина, до этого часто тянущая и стреляющая, теперь не болела. Да и все тело, несмотря на травмы после аварии, было как новое. Необычное чувство приятно поразило. Нет ощущения лишнего веса, старости. Видимо, докторские уколы подействовали. Морфин, что ли, какой-то вколол?
– Встречайте новенького! – крикнула Тома и укатила вместе с коляской прочь.
Осторожно ковыляя, я зашел внутрь, поздоровался. На трех кроватях лежали пациенты – двое пожилых уже мужчин и один молодой парнишка. У стариков были перебинтованы ноги, а у молодого – обе руки.
– Привет! – отозвался один из стариков, глянув на меня из-под толстых линз очков. – Как звать?
– Сергей Геннадьевич, – ответил я.
Тон, с каким старик задал этот вопрос, не понравился мне. Как к пацану обратился. Хотя, возраст одинаковый. Ему можно. Что это я нервозный какой-то? Надо успокоиться.
– Ишь ты! – усмехнулся тот. – Серега, значит? А я Михаил Андреевич. Это, – он указал на второго пожилого мужчину, плотного, черноволосого, – Кайрат Айдынович. А тот, твой ровесник – Пашка.
– Ровесник? – не понял я, глядя на парня.
– Ну да, – кивнул Михаил Андреевич. – Тебе, поди, тоже шестнадцать?
– Мне шестьдесят пять! – выдохнул я.
Два старика переглянулись.
– Этот с травмой головы, – подал голос Пашка. – Повредился. Не обращайте внимания. Видите, голова перебинтована? Клинит.
– И то верно! Ну Пашка, ну Шерлок Холмс! – сухо рассмеялся Михаил Андреевич. – Вырастешь – следователем будешь!
– Я уже взрослый! – обиженно ответил Пашка. – Вот кости срастутся на руках, заявление в Омскую школу милиции отнесу.
– Ну, это правильно, – кивнул Михаил Андреевич. – Только доучись сначала.
– На нас бросаться не будешь? – спросил Кайрат Айдынович с сильным южным акцентом, поглядывая на меня с подозрением.
– А зачем мне на вас бросаться? – не понял я.
– Мало ли… – пожал тот плечами.
Он мне сразу не понравился. Хитрые какие-то глаза, и сам какой-то подозрительный. И вообще, мне тут не нравилось. Все присутствовавшие словно пытались разыграть меня, но розыгрыш получался несмешной.
– Ладно, не стой в дверях, располагайся! – сказал Михаил Андреевич.
Я прошел к кровати, мельком бросил взгляд на зеркало, висящее на стене возле входа.
Глянул… и замер, словно пораженный молнией.
Зеркало было старым, серебряная отражающая поверхность по углам исшаркалась, медная рамка окислилась и позеленела. Но не это так сильно удивило меня.
А отражение.
Из зеркала на меня смотрел не я сам – седой, побитый жизнью старик. А молодой паренек, лет шестнадцати, абсолютно не знакомый мне…
Пол под ногами вдруг резко подскочил и шлепнул меня по лицу.
Глава 2. Больница
Десятилетия жизни, возраст, пенсия, шаткое здоровье – такие вводные предполагали опыт обмороков. И он у меня имелся. Бывало, прихватывало, я падал в бессознанку.
Но на этот раз все произошло иначе.
Обычно чувствуешь, как начинает пульсировать в висках, натужно, тяжело. Потом горизонт плывет, словно воск свечи. А потом – хлоп! – и уже глаза в недоумении открываешь, не понимая, как оказался на полу или кровати, и кто эти люди, которые с ужасом смотрят на тебя.
А тут…
Меня не швырнуло в черноту небытия. Напротив, перед глазами поплыли обрывочные картины, яркие, насыщенные, словно кто-то выкрутил все настройки на максимум. Фантастические, небывалые.
Я увидел землю с высоты птичьего полета. Незнакомый поселок, лес за ним, ручей. Потом ущелье. И гору, огромную, величественную, вечную. Она высилась над миром, храня мудрое молчание. Жизнь текла вокруг нее, люди рождались, росли, ссорились и мирились, влюблялись и расставались, обретали и теряли, умирали, а она все стояла, безмолвно, словно старик, погрузившийся в сон, и наша суета ей была неинтересна.
Я увидел, что на самом пике горы горел холодный свет. Он манил меня, словно я был мотыльком. И едва я подлетел к нему, как вдруг понял – это пришло как озарение, – что этот свет мое спасение. Он мог вернуть меня обратно, в мой мир, потому что этот какой-то не такой, чужой. Не мой.
Я открыл глаза. Огляделся.
– Ты как? В порядке, солдатик? – спросила медсестра Тома, капая на ложку какие-то лекарства и протягивая мне.
– Норм… – только и успел буркнуть я, как ложка тут же отправилась мне в рот.
Пришлось глотать горькое лекарство.
– Придется тебе тут задержаться, – сказала Тома, выхода из палаты. – Вечером обход главврача, скажешь, что шмякнулся в обморок. А вы, – она строго глянула на Михаила Андреевича, – следите за ним. Видите, не отошел еще парень.
И ушла.
– Что ж ты не предупредил, молодой, что в обморок будешь падать? Мы б тебя хоть к кровати привалили, чтобы не так больно падать было, – произнес Михаил Андреевич.
Молодой…
Я вспомнил увиденное в зеркале, и сердце мое забилось сильней. Показалось? Или сошел с ума?
Нужно понять.
– Просто… не отошел еще с докторских пилюль, – соврал я.
– Это да, – кивнул Пашка. – Мне когда штифт ставили, такой укол сделали, что я потом толком не понимал, где нахожусь!
– Ребята, – хрипло произнес я, садясь на кровать и потирая ушибленный локоть. – А ни у кого зеркала нет?
– Тебе зачнем? Бриться собрался? – усмехнулся Кайрат Айдынович. – Вон, на стене висит.
– Хорош издеваться, – буркнул Михаил Андреевич. – Не видишь, что ли, что парень на ногах не стоит? Хочешь, чтобы он еще раз упал?
Старик осторожно перевернулся на бок, достал из тумбочки маленькое зеркальце.
– На вот, только не вырони. Это из бритвенного набора! Бабка подарила. Узнает, что разбили – с обоих шкуру живьем снимет. Так, держи крепче.
Трясущимися руками я взял зеркальце. Не сразу осмелился посмотреть в него. Но все же глянул.
Думал, закричу. Не закричал. Напротив, спокойно воспринял чужой свой облик. Молодой парнишка, черноволосый, худой, серые, чуть с голубизной глаза. Симпатичный. Молодой.
Я подмигнул ему. И он тут же подмигнул в ответ. Я улыбнулся. И он обнажил ряд ровных белых зубов.
Вот ведь черт! Действительно, в зеркале я. Но только не я. Что же произошло?
Я отложил зеркало. Задумчиво посмотрел вокруг. Советские плакаты, деревянные окна с замазкой, странное поведение доктора, не знающего слова «сотовый телефон»…
Меня словно ударило молнией. Я попал в прошлое! – обожгла догадка. Назад в СССР! В тело…
Невольная улыбка озарила мое лицо. Наверное, со стороны это выглядело глупо.
А ситуация была следующей. Я попал в тело молодого парнишки. Никаких тебе болячек, ноющей на погоду спины, прострелов в суставы и тягостного ожидания скорой смерти.
Я молод! Снова молод!
Меня объяло странное чувство – вроде и весело, и страшно, и тревожно одновременно. Словно сдал уже экзамен, и вроде бы хорошо, но оценку не сказали, и еще точно не знаешь, чего ждать.
– Ну что, налюбовался собой? – прокряхтел старик. – Вертай зеркало назад. Вон руки трясутся у тебя, выронишь вещь!
Я вернул зеркало. Задумался.
Как же так получилось? Что за мистика? Последнее, что помню – машина, которая наехала на меня. До сих пор «мурашки» по коже от одного только воспоминания. Я умер. А потом… Эта больница.
Постой. А кто тот парнишка, в тело которого я попал? Он, получается, тоже умер?
Я осторожно ощупал перебинтованную голову, осмотрел руки. Они были все в синяках и ссадинах. Тот милиционер говорил, что парень упал с третьего этажа. Значит, тоже того… Умер. А моя душа вселилась в его тело.
Во дела!
Сердце мое билось тревожно и быстро. В голове творилась чехарда. Неужели такое возможно? Неужели возможно попадание в прошлое? Да еще таким необычным способом. Впрочем, есть в этом деле вообще обычный способ?
Я вновь огляделся. Больничная тумбочка, граненый стакан, самодельный кипятильник из двух лезвий, стыдливо прикрытый газеткой от посторонних глаз, квадратная пачка чая «Грузинский». Если это не прошлое, то что?
Взгляд упал на газету старика.
– Можно почитать? – попросил я.
– Андреич, да тебе надо уже плату брать за услуги, – Кайрат Айдынович хищно ухмыльнулся. – То зеркало новичку, то газету. Может, чаю еще молодому заваришь?
– Ну чего ты? – буркнул старик, с упреком глядя на соседа по койке. – Видишь, малый не в себе? Надо понимать.
И протянул мне газету.
– Держи, милок, почитай. Слово лечит. Только не мни.
Я взял газету. Начал читать. И с каждой строчкой глаза мои становились все больше и больше.
«Неделя», № 77 (11945), четверг, 2 апреля 1970
Я уставился на год. 1970! Это ж получается… Мне в то время двенадцать было. Прыжок на пятьдесят четыре года назад.
Судорожно сглотнув, я продолжил чтение.
Отъезд советской партийно-правительственной делегации в Будапешт
Из Москвы в Будапешт 1 апреля на празднование 25-летия освобождения Венгрии по приглашению ЦК Венгерской социалистической рабочей партии Президиума Венгерской Народной Республики и Венгерского революционного рабоче-крестьянского правительства выехала советская партийно-правительственная делегация. Ее возглавляет Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л.И. Брежнев.
Сухой язык вызвал зевоту. Дочитав до конца абзаца, я уже забыл, о чем было в начале. Принялся читать только заголовки, не вникая в текст самих статей.
За единство действий и пролетарский интернационализм
В поселке Красное, на Волге, живет легенда
11 апреля – все на коммунистический субботник!
Закрыв газету на последней странице, понял – все происходит на самом деле, и я действительно попал в 1970 год. Сейчас таких заголовков нигде не увидишь.
Я вернул газету Михаилу Андреевичу и некоторое время смотрел в потолок, не представляя, что делать дальше. От былой весёлости не осталось и следа. Я вдруг начал припоминать, что произошло потом – Афган, Чернобыль, распад СССР, дикие 90-е, – и понял, что переживать все это вновь мне не хотелось. Захотелось домой, в свою хоть и маленькую, но вполне себе уютную квартирку.
От надвигающейся хандры спасла Тома. Грузно ввалившись в палату, она прокуренным голосом сообщила:
– Ужин!
Обитатели палаты сразу же засуетились.
Мы вышли в коридор и застучали костылями в сторону комнаты приема пищи. Странно было, что еду не разнесли по палатам.
– Доктор говорит, что так лучше для пациентов, – сказал Михаил Андреевич на мой вопрос. – Гимнастика полезна для выздоровления. Тем более для нас.
Старик хохотнул, кивнул на свою ногу в гипсе.
«Доктор садист просто», – хмуро подумал я.
На ужин подавали слипшиеся макароны с подливом, в котором, как я ни старался, но мяса так и не нашел. С макаронами давали серый хлеб и чай. Хлеб был вкусный, а вот чай отдавал половой тряпкой. Но в еде я был непривередлив, поэтому все съел. К тому же сказывался голод и молодой организм – есть хотелось неимоверно.
После ужина все разбрелись кто куда. Молодой Пашка пошел с другими мужиками в туалет курить. Михаил Андреевич сел в коридоре на лавочку и начал партию в шахматы с другим стариком.
Я же принялся бесцельно бродить по коридору, вглядываясь в лица, окна, обстановку. Все было знакомым, но словно давно забытым. И вид из окон другой. И обстановка не такая. И лица иные.
Особенно лица. Не сразу я понял, в чем дело. И только когда обратил внимание на глаза очередного проходящего мимо человека, вдруг осознал. Ни у кого в руках не было сотового телефона. Никто не пялился в него, оградившись от большого мира в своем маленьком, электронном мирке из соцсетей и мессенджеров. Они все смотрят по сторонам. Это непривычное, давно забытое чувство и вызвало во мне приятную волну ностальгии.
– Эй, новенький! – мужеподобный прокуренный голос Томы прокатился по коридору.
Я обернулся.
– Поел?
Я кивнул.
– А ну, вприпрыжку сюда!
С юмором женщина. Я поковылял к ней. Спросил по пути:
– Что случилось?
– Что случилось, – передразнивая меня, произнесла та. – Врун ты, каких еще поискать надо!
– Чего это? – настороженно спросил я.
– Ты, как сказал, тебя зовут?
– Сергей.
– Не Сергей ты, – подбоченившись, ответила та, таким тоном, будто отчитывала нашкодившего котенка. – А Андрей!
– Почему?
– Потому что мать твоя пришла к тебе. И все про тебя рассказала.
Я даже остановился. Такого поворота событий я не ожидал.
– Что? Мать? – одними губами прошептал я.
И понял, что когда попал в больницу, назвал свое настоящее имя и фамилию. Кто же знал? А теперь вот родня парнишки пришла, в чье тело я попал.
– Я в туалет… я пойду… – начал мямлить я, судорожно пытаясь придумать оправдание не встречаться с женщиной.
– А ну, стоять! Вернись!
Отпираться было бессмысленно. Да и вызвало бы дополнительные подозрения.
Сделав глубокий вдох, я вновь побрел по коридору.
– Давай, вон туда, – махнула рукой Тома.
И показала в сторону окна. Там стояли двое – доктор Нестеров и незнакомая женщина. Обернувшись и увидев меня, она вдруг произнесла:
– Андрюшенька!
И рванула ко мне. Обняла, принялась гладить по спине, целовать в плечи, всхлипывая. Я же только и мог, что стоять как вкопанный, не зная, что делать и как успокоить женщину. От нее пахло «Красной Москвой», приторной фиалковой сладостью, выцветший шерстяной платок, накинутый на плечи, неприятно колол мне шею.
«Не самая дешевая парфюмерия», – отметил я про себя, отворачиваясь в сторону, чтобы не дышать духами.
– Андрюшенька, миленький! – продолжала всхлипывать женщина, вцепившись в меня.
– Анна Матвеевна, успокойтесь, – подошел к нам Нестеров. – Отпустите его. Вы же ему все кости переломаете!
Женщина нехотя разомкнула объятья.
– Сыночек, что произошло? – спросила она, утирая слезы платком.
– Я… я не помню… – ответил я. – Упал.
Женщина вновь начала плакать.
– Упал! – всхлипывая, произнесла она дребезжащим голосом. – Это все его кружок этот дурацкий. – Спортивное общество это их, секция альпинизма. Там главный у них Дубинин. Детям учиться надо, а он им про горы все мозги запудрил. На каменоломню агитирует. Не пущу!
Это уже было сказано мне. Вытерев глаза, строго произнесла:
– Говорила я тебе, что до добра это все не доведет! Вот и случилось!
– Успокойтесь! – строго приказал доктор. – Ничего страшного не произошло. Ну есть ушибы, гематомы. Головой тоже ударился, но несильно, сами же видите. Проверяем сейчас вашего сыночка. Наблюдаются некоторые провалы в памяти. Да вы и сами поняли, – доктор улыбнулся. – Но все излечимо. Организм молодой, все поправимо. Давайте, прекращайте это ваше мокрое дело, не люблю этого.
– Сыночек, ты помнишь, кто я?
– Мать? – кисло ответил я.
– Ну вот видите! – улыбнулся доктор. – Память уже возвращается.
– Если нужны какие-то лекарства, то вы сразу же… – начала мать, но Николай Игоревич тут же остановил ее жестом.
– Ну вы что?!
– Да, я поняла, – зашептала мать. – Но вы говорите… если что…
– Анна Матвеевна, сейчас пока не стоит с допросами. Про имя уже знаем, что перепутал. Такое бывает. Это говорит о вероятном сотрясении мозга. Так что парню нужен покой. Пусть у нас еще немного побудет.
– Хорошо, я поняла, – закивала головой женщина.
И обратилась ко мне:
– Я тебе яблочек принесла. На вот, поешь. Это с дачи Екатерины Авдотьевны, ты помнишь ее?
Я неопределенно пожал плечами, взял бумажный пакет с яблоками.
– Пару дней еще подержим, а потом уже и на выписку, если все нормально будет, – сказал доктор.
– Мне как позвонили, думала все, убили. А потом как сказали, что в больнице Андрюша, отпустило немного. Я корвалолу напилась и сразу сюда.
Она глянула на меня. Я отметил некоторое сходство ее лица с тем, что я видел в зеркале.
– Ты выздоравливай. Школу пропускаешь. А там сейчас подготовка к экзаменам идет. Нельзя пропускать.
– Что? Школа?
Мать удивленно посмотрела на доктора.
– Да, я помню, – тут же поправился я. – В школу. Экзамены. Я буду готовиться.
Мать еще раз обняла меня, сказала:
– Я завтра еще зайду. Принесу твои тетрадки и учебники.
– Хорошо. Спасибо, – кисло ответил я.
– Тогда я пойду?
Нестеров кивнул:
– Идите. Андрею уже пора на процедуры.
Я проводил ее взглядом, посмотрел на доктора.
– Ну, чего моргаешь? – добро улыбнулся тот. – Давай в отделение, альпинист!
Все оставшееся время до вечера я так и бродил, глядя по сторонам, стараясь привыкнуть к обстановке, хрустя яблоками из сада Екатерины Авдотьевны. Вечером всех отправили на процедуры – по уколу обезболивающего в полупопие, и отбой.
За весь день переживаний я порядком устал и едва лег на скрипучую сетчатую кровать и укрылся колючим одеялом, как тут же заснул.
Что-то снилось, но что именно – вспомнить я не мог. Что-то тревожное, серое, неумолимо надвигающееся. Оно катило на меня, закрывая собой горизонт, все ближе, и ближе, и ближе, не давая дышать.
Я вздрогнул и проснулся. Некоторое время прислушивался к истошному биению сердца, пытаясь понять, где и что случилось.
Было темно, еще не рассвело. Не видя еще ничего, я осторожно спустил ноги со скрипучей кровати.
– Не спится? – прошипел противный голос, и я едва не закричал.
Это был Кайрат Айдынович. Во тьме его глаза поблескивали, отражая лунный свет, а сам он походил на какого-то монстра или вампира.
– Ага, не спится, – с трудом выдавил я, облизнув пересохшие губы. – Водички хотел попить.
– Водички? – с какой-то странной насмешливой интонацией спросил он.
И зыркнул на меня так, что мне стало не по себе.
– Ну да, – промямлил я, не понимая, что происходит.
Кошмарный сон еще не отпускал, сбивая с толку – я не мог до конца понять где нахожусь: в реальности или уже в загробном мире.
Некоторое время молчали. Возникла неловкость, мне казалось, что собеседник мой еще недоговорил что-то, но поделиться с этим он явно не спешил и глазел на меня своим волчьим, давящим взглядом.
– Послушай, парень, а ты ничего не хочешь мне рассказать? – вдруг переменился в лице Кайрат Айдынович.
Он подался вперед, так, что почти в упор теперь глядел на меня.
– Что рассказать? – насторожился я.
– Кто ты такой на самом деле?
Холодок побежал у меня по спине. Но мне хватило ума сделать вид, что я ничего не понимаю.
– О чем вы?
– Паренек, не надо врать мне, я этого не люблю. Я вранье нюхом чую. Скажи мне лучше правду, кто ты такой?
«А не пошел бы ты куда подальше?!» – хотел воскликнуть я, но незнакомец вдруг потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда что-то небольшое, прямоугольное. Показал мне.
Я пригляделся в полутьме, увидел красные корочки и сразу же сообразил – пациент-то не простой. Очень непростой. Кто он? Кгбшник? Партийная шишка? Кто-то еще? В любом случае тот, кто может обеспечить мне очень много неприятностей. А значит, куда подальше его лучше не посылать.
– Откройте, – сказал я, кивая на корочки, но Кайрат Айдынович уже спрятал их обратно в шкафчик.
– Ты со мной, паренек, так не разговаривай, – гортанно прорычал собеседник. – Лучше отвечай, о чем спрашиваю. Иначе говорить с тобой будут совсем другие люди.
И я понял, что если сейчас разговор не состоится здесь, то вполне вероятно, что будет продолжен где-то в застенках Комитета государственной безопасности СССР по доносу Кайрата Айдыновича. Этот может, на лице написано, что сдаст и не моргнет глазом.
– Ты американский шпион? – спросил он, прищурившись.
– Никакой я не шпион! – обидевшись, ответил я. – Советский гражданин я! С чего вы вообще такое взяли?
– Ты говоришь во сне, – по лисьи улыбнувшись, ответил Кайрат Айдынович. – Многие шпионы так проваливаются. Говорят во сне или на своем языке, или о вещах, которые милы их сердцу, но нам, гражданам советского союза, чужды и аморальны.
И мне вновь стало не по себе.
– И что я говорю? – осторожно спросил я. А потом улыбнулся: – На чужом языке?
Никаких языков я, конечно же, не знал – негуманитарного склада ума. Так что тут претензии мимо.
– Разные странные слова. Например, просил позвонить тебе на сотку. Это как? Ты аферист какой-то, что ли? Что за сотка? И почему позвонить по поводу ее надо? Кассу ограбил и теперь подельника своего просишь на связь выйти по поводу украденных денег?
– Что… – только и смог удивленно выдохнуть я.
Вот это он раскручивает!..
– А еще просил найти тебя по… – Кайрат Айдынович наморщил лоб, вспоминая трудное слово. – Найти тебя по точке джи-пи-эс. Вроде бы как ты потерялся.
Я нервно хохотнул.
– Чего ржешь? – ледяным тоном прорычал Кайрат Айдынович, и смех застрял у меня комом в горле.
Мне приходилось бывать на допросах и видеть работу оперативников. Но она не шла ни в какое сравнение с тем, как говорил сейчас Кайрат Айдынович. Я буквально чувствовал, как его взгляд сминает меня, от него не было укрытия, и он читал меня насквозь. Врать в таком случае не хотелось.
– Да я просто… – начал я.
И вдруг понял, что не знаю, что сказать ему. Объяснять принцип GPS-локации, которую еще не изобрели? А может, и изобрели, но наверняка это еще какой-то сугубо военный проект, который простому гражданину Советского союза неведом и знать о нем не положено.
– Что – просто? – с нажимом спросил собеседник.
– Это я просто книжку недавно читал. Оттуда и вычитал. Фантастика.
Кайрат Айдынович прищурился.
– Книжки любишь читать?
– Люблю, – стараясь придать голосу как можно спокойный тон, ответил я.
– А что за автор? Интересно просто, сам хочу такую книжку почитать.
И вновь мой мозг лихорадочно заработал. Врать надо уметь. А я в этом особо не преуспел. Да и пробуждение среди ночи не способствует нормальной работе головы. Хотя, Кайрат Айдынович, видимо, этого и добивался. Сразу видно – непростой человек, знает приемы допроса.
– Ну так что за автор? – не унимался собеседник.
Кого же назвать? Стругацких? Они уже издаются? Или в опале? Ефремов? Нет, лучше кого-то из заграничных, так больше шансов, что мою версию будет сложней подтвердить этому любителю полуночных допросов. Но тут тоже надо нужных назвать, чтобы на запрещенных не нарваться.
– Айзек Азимов, – выдохнул я, потому что молчание затянулось слишком долго, и нужно было говорить хоть что-то.
– Азимов? – словно пробуя на вкус слово, произнес Кайрат Айдынович.
По выражению глаз я тут же определил, что такого автора он не читал.
– Кажется, что-то слышал о таком. Заграничный? Запрещенный автор? Про что пишет? Про капиталистов, небось? Агитации?
– Нет, про победу социализма в межзвездном космическом пространстве, – выпалил я.
Кайрат Айдынович пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет.
А меня уже было не остановить. От нервов меня понесло.
– Хороший писатель, между прочим. Книга называется «Вперед к звездам». Там о том, как секретарь Красноармейского райкома партии Надежда Степанова и работницы ткацкой фабрики по заданию партии строят космическую ракету, чтобы отправить первую промышленную партию ткани в космос, на другую планету, где наши космонавты строят светлое будущее. Эта ткань не пропускает радиацию и очень хорошо укрывает от космических ветров. А еще…
– Понятно, – прервал меня Кайрат Айдынович, отстранившись. – Ты, паренек, не думай, что я дурак. Я слежу за тобой.
Я лишь покачал головой. Кажется, разговор на этом был закончен.
– Ну, чего сидишь? – спросил Кайрат Айдынович уже совсем другим тоном, будничным, спокойным.
– В смысле? – не понял я.
– Ну ты же пить хотел. Вода в кране, кран в туалете, туалет в конце коридора.
– Спасибо, – кисло ответил я и вышел из палаты.
Разговор со странным собеседником прогнал весь сон. Я доковылял по темному коридору до туалета. Там было накурено – кто-то недавно тут уже был. Я открыл кран, пропустил ржавую воду. Так и не попив, вновь вернулся к себе в палату.
Кайрат Айдынович лежал на кровати, отвернувшись к стенке, и спал, как ни в чем не бывало. Я тоже лег на свою кровать, но уснуть так и не смог. Всю оставшуюся ночь я слушал, как ворочается во сне старик Михаил Андреевич и тихо стонет от боли.
Утро наступило неожиданно. Я все же под самый рассвет задремал, потому что проснулся от того, что в коридоре кто-то зазвенел больничной «уткой», уронив ее на пол.
Скрипнула дверь палаты.
– Эй, молодой! – крикнула Тома, просовывая голову в двери. – Молодой!
И глянула на меня.
– Вы мне? – спросил я, растерявшись.
– Ну а кому еще?! Чего разлегся?
– А что делать надо?
– Быстро в коридор. По твою душу пришли.
– Кто? – не понял я. – Мать?
– Нет, не мать.
Тома вдруг нахмурилась и стало понятно, что ничего хорошего не жди. Я мельком глянул на Кайрата Айдыновича и поймал его довольный, звериный взгляд, словно говоривший – вот ты и допрыгался, голубчик!
– А кто тогда? – спросил я Томы.
– Да мне-то откуда знать? – раздраженно ответила та. – Человек в форме. Знать, натворил что-то?
Я пожал плечами.
«Успел стукануть?» – украдкой глянув на Кайрата Айдыновича, подумал я.
– Чего разлегся? Иди! – приказала Тома, занося в палату половое ведро и швабру.
Я медленно побрел на выход, ожидая самого худшего.
Услышал, как в спину Кайрат Айдынович тихо, со злорадством, произнес:
– Доползался, альпинист!
Глава 3. Дом
Люди в форме – фраза, от которой сразу становится не по себе. Почему? Я и сам не знал. Ведь я никого не убивал, никого не грабил. Хотя, тут можно поспорить. Душа моя вселилась в паренька, который все же умер. Но я-то ни при чем!
Люди в форме… От чего же становится не по себе после этих слов? Может быть, потому что просто так они не приходят? Значит, случилось что. Что-то нехорошее…
Я шел по коридору на ватных ногах. Чего ожидать? А может, рвануть наутек? Нет. Глупо вроде как-то получится. Лишние подозрения будут.
Одно я знал точно – говорить про переселение душ и то, что я из будущего, точно нельзя. Никому. Даже самым близким. Даже матери. Упекут в психушку. Если что, буду держаться версии о том, что сильно ударился головой и частично потерял память. А там дальше видно будет. В крайнем случае пойду в полную несознанку.
Я подошел к милиционеру, который стоял у окна.
– Здравствуйте! – как можно спокойным голосом произнес я.
– Добрый день, – устало ответил тот. Представился: – Участковый инспектор Елякин.
От него пахло жжеными спичками, а сам он походил на сушеного карася. Худой, с впалыми серыми от щетины щеками, он выглядел не лучшим образом – видимо, был после ночной смены.
– Я к вам протокол составить пришел, – пояснил инспектор. – Заявление будете писать?
– Какое?
– О падении с третьего этажа.
– Что?!
– Ну вы же с третьего этажа упали. Или, может быть, вас скинули?
Участковый пристально посмотрел на меня.
– Надо разобраться. А то вдруг это какое-то хулиганство. А это уже сами понимаете, статья наказуемая.
– Я… не помню… – промямлил я. – Головой ударился.
– Не вспомнили? Эх, досада! Николай Игоревич обещал, что к следующему дню будете все помнить, – проворчал участковый. – Ладно, придется позже зайти.
– Нет, постойте, – остановил я его. – Кажется, все же что-то помню.
Я и в самом деле начинал что-то вспоминать, обрывочные картинки помимо моей воли всплывали в голове. Видимо, адреналин и всплеск эмоций заставили протрясти память, выуживая оттуда произошедшее.
Вот мы стоим на улице вдвоем с… Артемом. Так, кажется, зовут этого курносого белобрысого паренька. Разговариваем. О всяких пустяках. Мы друзья. Учимся в одной школе. В одном классе. Ходим в одну секцию.
Потом мимо проходит… девушка. Красивая! Я ее знаю… Марина… Очень красивая. Она останавливается. Что-то спрашивает у нас. Мы отвечаем. Про секцию альпинизма. Она смеется. Мне неприятно. Обидный смех. Задевает за живое. Охота показать девушке чего я стою, чтобы понравиться ей.
В порыве эмоций я запрыгиваю на подоконник первого этажа. Потом лезу вверх. Легко, привычно. Марина говорит, чтобы слезал. Артем, напротив, подначивает. Я пытаюсь что-то доказать девушке. Странно, зачем? Кажется, понимаю – по уши влюблен в Марину. Вот и красуюсь.
Вот как могу! Прохожие оглядываются. Кто-то усмехается – во дает парень! Большинство же ворчит и упрекает. Я не слушаю.
Лезу все выше, выше, выше. Второй этаж. Третий. Закидываю руку на бетонную плиту балкона.
И вдруг чувствую там что-то скользкое, вонючее. Капуста! Хозяева оставили ее на балконе еще в прошлом году, да забыли. Она провела на улице зиму, сгнила и вся потекла. Вот в эту лужу я и вляпался. Да неудачно. Сразу, не проверив, перенес весь вес на эту руку. А она соскользнула. Я выкинул вторую руку, пытаясь зацепиться. Не успел. Полетел вниз. И.... темнота. Больница.
Теперь все стало понятно. Вот так глупо и умер паренек, в которого я попал. Из-за гнилой капусты.
– Понимаю, что не самые приятные воспоминания, – произнес участковый, возвращая меня в реальность. – Но надо рассказать, что случилось. Я запишу, а вы распишитесь. Мне закрывать квартал еще нужно.
– Да, конечно, – кивнул я.
И коротко рассказал ему о произошедшем.
– Так, значит, вас никто не толкал? Вы сами полезли туда?
– Сам, – опустив голову, ответил я. И спросил: – А «скорую», значит, Артем вызвал?
– Нет, – покачал головой участковый.
– Как это? – удивился я.
Лучший друг не вызвал «скорую»? Может быть, Марина вызвала, а Артем со мной сидел?
– Звонок поступил от некой Лидии Леонидовны, пенсионерки. А с вами никого не было.
– Ничего не понимаю… – одними губами прошептал я. – Как это – никого? Я один был?
– Именно, – кивнул инспектор. – Лежали возле дома. А про то, что вы на балкон карабкались, очевидцы рассказали. Подтвердили, что стояли с вами двое, но они потом исчезли.
Инспектор вдруг пристально глянул на меня своими рыбьими глазами.
– А может быть, вы в квартиру хотели пробраться? А это ваши подельники были?
– Что?! – вытянулся я в лице.
– Ну вовсе вы не из-за девушки решили навыки свои показать. А квартиру обнести, через балкон. Домушники так делают.
– Никакой я не домушник!
– На слово вам поверить? – усмехнулся инспектор. А потом вдруг очень серьезно произнес: – Вас, Андрей Александрович, мы еще проверять будем. И в школу зайдем характеристику взять, и с родителями поговорим. Воспитательную работу нужно с вами провести, чтобы вы впредь по домам не лазили.
– Да я же…
– Ладно, не оправдывайтесь. Разберемся, – участковый заполнил бумагу, протянул мне. – Все версии проверим, и вашу, и мою. Вот здесь распишитесь. «С моих слов записано верно». И дату.
Я взял ручку, долго рассматривал ее, не в силах сдержать улыбку. Тонкая, из матово-белой пластмассы, больше похожей на кость, с завинчивающейся красной верхней частью, какую обычно я в школьные годы нещадно обгрызал.
– Шариковая. Два рубля за нее отдал, – с гордостью ответил инспектор. И посмеялся: – Смотри, не прикармань. А то живо дело на тебя заведу!
Я расписался. С датой пришлось повозиться. Но подсказал инспектор. Выводить на бумаге цифру «1970» было самым необычным из всего сейчас произошедшего.
– Скорейшего выздоровления! – забирая бумагу и ручку, пожелал мне Елякин и ушел.
Я задумчиво побрел к себе в палату. В голове не укладывалось одно обстоятельство. То, что я перед девчонкой человека-паука разыгрывал – это как раз таки понятно. А вот почему я остался один, когда шмякнулся об асфальт? Куда подевались Артем и Марина? Испугались и убежали? Что же это за друзья такие?
– Ну, все в порядке? – спросил Михаил Андреевич, когда я вошел в палату.
– Все в порядке, – ответил я, украдкой глянув на Кайрата Айдыновича.
Тот лежал на кровати, делая вид, что не замечает меня.
– Ну и хорошо, – кивнул старик и продолжил чтение газеты, которую, казалось, перечитывал уже раз на пятый.
***
Мать не обманула. На следующий день медсестра Тома принесла пакет.
– На вот. Передачка тебе, – кинула она мне посылку.
От слова «передачка» повеяло какой-то уголовной романтикой, подумалось, что в пакете будут сигареты, чай и напильник в батоне хлеба. Но внутри оказались учебники и тетрадки. Там же лежала записка:
Андрюшенька! Готовься к экзаменам! Нужно их хорошо сдать, чтобы поступить в институт. Целую, мама
Экзамены… Что же мать так рано панику наводит с ними? Сейчас апрель, еще есть время в запасе. Хотя, его не так и много.
С кислым выражением лица я пролистал учебники. Белая с оранжевыми полосками «Геометрия», синеватая «Физика», строгая черно-белая «История СССР». Когда-то у меня были такие же. Вот уж не думал, что опять возьму их в руки.
Впрочем, скептичность довольно быстро сменилась. Я лег на кровать, принялся листать книги. И незаметно для себя с интересом погрузился в уже когда-то изученный материал. С удивлением обнаружил, что многое помню, нужно только освежить воспоминания. Экзамен стал не так страшен.
– Учи-учи, – кивнул Михаил Андреевич, добро улыбнувшись. – Знания нужны.
– Какие ему знания? – пробурчал Кайрат Айдынович. – Видно же по лицу, что жуликом каким-нибудь станет. Вон, по балконам уже как умело лазает.
– Да ну тебя к лешему! – отмахнулся старик.
Я с трудом поборол в себе желание как следует надавать этому Кайрату. Чувствовал, что молодое тело сможет это сделать, но не стал. Ни к чему хорошему это не приведет, напротив, только добавит проблем.
Понимая, что телевизора не будет, да и интернета тоже, а время как-то скоротать необходимо, я принялся читать учебники.
***
Время в больнице пролетело быстро, и настала пора отправляться домой. Доктор, проведя необходимый осмотр, кивнул – здоров.
Мать встречала внизу. Одежда, которую она передала мне в палату, была на мне – я успел переодеться. Странная одежда. Непривычная. Точнее, давно забытая. Сейчас уже и не вспомнить, носил ли я что-то такое. Скорее всего, носил. Но сейчас чувствовал себя не в своей тарелке.
Я был одет в серую водолазку с высоким подвернутым воротником и брюки, уже потертые и в некоторых местах аккуратно заштопанные. На ногах поскрипывали коричневые туфли с небольшим каблуком.
– Фирма! – увидев меня, воскликнул Михаил Андреевич, делая ударение на последней букве.
– Да какая это фирма? – презрительно фыркнул Кайрат Айдынович.
Он был прав. Вполне себе обычный наряд. Была бы фирма, если на мне сейчас были бы джинсы. А так простой наряд простого советского человека. Впрочем, вполне себе нормальный. Спокойный, без кричащей дикости, какая теперь творится в нынешней моде.
Я попрощался со всеми, кивнул даже Кайрату Айдыновичу, хотя он мне был противен.
– Дай бог еще свидимся, – ответил Михаил Андреевич за всех. – Удачи тебе, альпинист! И новых вершин! Только на этот раз, чур, не падать!
– Ну что, как себя чувствуешь? – спросила мать, встретив у порога больницы.
– Нормально, – ответил я, вглядываясь в первое, еще не такое теплое апрельское небо.
– Тогда пошли на остановку.
– На остановку? – не понял я.
– А что же, на такси, что ли? – буркнула мать, сурово глянув на меня.
Мы прошли через улицу, встали на остановке. Я все это время смотрел на дорогу, с удивлением отмечая, что поток машин минимальный. Казалось, что автомобилей вообще нет, хотя они, конечно же, были и ехали по своим делам – новенькие красные и синие «жигули», похожие на угрюмых жуков и также жужжащие «запорожцы», парочка «Волг», несколько автобусов «Юность». И никаких пафосных иномарок, из которых бьет музыка, сотрясая округу и потроха.
К остановке подъехал белый ЛАЗ с красными полосами по борту. Мы забрались внутрь, сели на места. Автобус зарычал и поехал прочь.
Всю дорогу до дома я пялился в окно. Никакой пестрящей из каждого угла назойливой рекламы и баннеров, никаких мониторов с надписями и брендами. Строгость и минимализм, ровные ряды новостроек, да молодые деревца, посаженные вдоль дороги.
И лишь на девятиэтажке, почти на самой крыше, виднелась надпись: «Красный октябрь». И на другой, напротив, «СЛАВА ВЕЛИКОМУ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ».
Не сразу я понял, что так притянуло мой взгляд. И лишь когда мы вырулили на другую улицу, сообразил, в чем дело. Теснота. Ее тут нет. В моем городе моего времени она была повсюду. Пробки, потоки, движение, спешка. Тесные рядки машин, текущие узкими колеями вперед, такие же узкие потоки людей, множество людей, бегущих по делам. Все в сотках, все с какими-то стаканчиками с кофе и шаурмой, словно дома нет времени позавтракать, все на бегу, вся жизнь.
Тут же ничего этого не было. Машин мало, люди тоже не ходят – время десять часов, все на работе.
Мы вышли на нужной остановке, двинули к дому. Я шел чуть позади матери, потому что не представлял, куда направляться.
Двор был таким же просторным. По центру стояла детская площадка, на ней сваренная из труб ракета, деревянная песочница, лавочка, на которой сидели два старичка – один клевал носом над газетой, второй держал в руках коробку с домино. У дальней стороны площадки виднелись свежепосаженные, молодые тополя.
Мы подошли к одной из девятиэтажек. Эта была так называемая «брежневка», видимо, одна из первых. В доме имелся лифт и мусоропровод. Считай, элитное жилье.
Поднялись на седьмой этаж.
Квартира улучшенной планировки.
«Трешка», – понял я, заходя внутрь.
И вновь волна ностальгии захлестнула меня. В зале я увидел диван, парочку кресел, журнальный столик, на котором лежало несколько журналов «Вокруг света». У одной стены располагалась финская стенка, уже не новая, видимо, перекупленная у кого-то. За стеклами стенки виднелась хрустальная посуда. Другую стену закрывал ковер. На потолке – люстра каскадом.
– Кушать хочешь? – спросила мать.
Я покачал головой.
– Тогда отдыхай. А я побежала. Отпросилась у Константина Ивановича на обед, чтобы тебя встретить. Теперь возвращаться пора. В холодильнике найдешь что перекусить. Все, пока, до вечера! Я убежала!
И ушла, оставив меня одного в абсолютно незнакомой мне квартире.
Сначала я чувствовал себя, словно не своей тарелке. Словно вор какой-то. Потом постепенно обосновался. Осмотрел богатую библиотеку, в основном труды Ленина. Потом зашел в кухню. Не сдержался, заглянул в холодильник. Кастрюля с супом, сковородка с недоеденной яичницей, маленький кусочек «докторской» колбасы, килька, полбанки соленых помидоров.
Потом перешел в комнату. Как оказалась, она была моей. Здесь я остановился надолго, решил изучить ее внимательней, чтобы лучше узнать того, в чьем теле я оказался.
Парень увлекался спортом, ходил в кружок путешественников, о чем говорили множественные вырезки из журнала «Вокруг света» на тематику гор и альпинизма – в основном картинки. На полочке плотными рядками стояли книги, исторические и фантастика. На самой верхней полке лежал самый настоящий ледоруб. Я осторожно взял его, примерился. В руке он лежал уверенно, как влитой, из чего я сделал вывод, что он определенно принадлежит парню.
Я вернулся в зал, сел у журнального столика. Начал от нечего делать листать один из журналов «Вокруг света». И на третьей странице остановился. Меня словно прошибло током. Там, на черно-белой зернистой фотографии, была запечатлена гора.
Да не простая, а та самая, которую я увидел в своем видении в больнице. Именно на ней, на самой верхушке, если верить моему сну, был некий свет, который мог отправить меня обратно в мое время.
Судорожно сглотнув подступивший ком, я прочитал заметку.
30 августа 1956 года объединённая команда московского «Спартака» и Казахского комитета физкультуры и спорта под общим руководством Виталия Абалакова сумела покорить вторую по высоте вершину СССР – Пик Победы. Известная вершина, среди альпинистов называемая просто «семитысячник», одна из сложнейших, получила свое название в 1946 году. Пик пытались покорить в 1949 году алма-атинские альпинисты, но отступили после схода серии лавин c северного склона. В августе 1955 года сразу две экспедиции попытались покорить вершину: алма-атинская и узбекистанская. Первая команда поднялась до высоты 6930 м, но попала под снежный ураган, из 12 альпинистов в живых остался лишь один.
Я стал убеждать себя, что сон – это всего лишь сон, не более. Но не мог успокоиться и все продолжал смотреть на черно-белый снимок, как зачарованный. Если возможно перемещение в пространстве и времени, если существует переселение душ, то почему не может существовать некоего портала на верхушке горы?
Видение ведь об этом и говорило мне.
Нет, бред какой-то! Точно такой же, как возможность переселения душ…
С трудом заставив себя закрыть журнал, я встал. Принялся ходить из угла в угол, словно тигр в клетке.
Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей, я принялся рассматривать корешки книг на полке. Довольно скоро наткнулся на семейный фотоальбом.
А вот это интересно. Стоит полистать, чтобы быть хоть немного в теме. А то проколюсь на первом же вопросе какого-нибудь соседа или одноклассника.
Я принялся листать страницы, внимательно рассматривая фотокарточки. Черно-белые, блеклые, они хранили в себе теплоту и уют. Пленка дорогая, ее ограниченное количество, поэтому каждый кадр дорог, его на какую-нибудь ерунду не разменяешь. Это мы, поколение нынешнее, быстро обесценили кадр, сфотаешь тридцать кадров на какого-нибудь голубя и доволен. А тут… Все вымерено, оставлено на самое важное.
Вот праздничный стол, за которым сидят гости.
Вот мужчина с черной полоской усов и гитарой в руках что-то поет. Вокруг него сидят девушки и парни, кто-то задумчиво слушает, кто-то подпевает. В углу початая бутылка портвейна, огромная, словно огнетушитель, стыдливо спрятанная под столом.
А вот, кажется, и тот парень, в тело которого я попал. Еще совсем юный, стоит с отцом, на улице, возле кряжистого дуба.
Я пролистал альбом и кое-что обнаружил. Начиная с возраста примерно в пять лет, с фотографий пропадал отец. Ушел из семьи? Умер? Сложно было сказать, а фотографии молчали.
Я закрыл альбом, поставил на место.
Снятые при помощи «Зенита» или, может быть, «Смены», фотографии эти были дороги их владельцам. Аккуратно вставленные в уголочки (не вклеенные прямо на лист, чтобы можно было дарить!), они хранили в себе всю память семьи.
На полке также имелся и мой альбом. Его изучить было так же важно. Но сделать этого я не успел.
Едва потянул руку, как услышал шорох. Оглянулся.
Почему-то мне вдруг показалось, что кто-то будет стоять прямо у меня за спиной.
Никого.
Я прислушался. Звуки определенно были, но вот откуда они?
Я вышел в коридор. Услышал, как в подъезде тяжело вздыхает лифт. А потом ручка входной двери неожиданно ожила и дернулась.
Черт! Кто это?!
Ручка вновь дернулась. Кто-то явно хотел попасть ко мне в квартиру. И я понятия не имел кто он.
А потом и вовсе случилось неожиданное – раздался лязг ключей и замок начал крутиться, отпираясь и впуская в мое убежище незнакомца.
Глава 4. Школа
Что делать? Огорошить незнакомца по голове вазой? Паника охватила меня – сказалась вся необычность ситуации: я в чужом теле нахожусь в чужой квартире в абсолютно далеком времени. Ну как тут не растеряться?
Дверь распахнулась. На пороге возникла… мать.
– Вот, решила отпроситься на весь день! – сказала она, улыбнувшись.
– Отпроситься? – только и смог повторить я.
– Ну да. Константин Иванович отпустил, говорит, что за тобой уход нужен. Дал день отгула. А я ведь знаю, что ты и не поешь перед школой толком, а у тебя желудок.
– Перед школой? – настороженно переспросил я.
– Конечно, – мать сняла обувь, прошла в ванную, откуда крикнула: – Сегодня у тебя занятия с часу. Вот, нужно успеть покушать и вещи собрать, погладить не забудь брюки, они после стирки мятые.
Мать пристально посмотрела на меня, с укором спросила:
– Или ты собирался прогулять занятия?
– Не собирался! – обиженно ответил я на автомате.
– Тогда собирайся. Форму я уже погладила, сейчас будем кушать.
– Хорошо, – кисло ответил я.
Вновь паника появилась в душе. Школа? Мне нужно вновь идти в школу?
Мать пошла в кухню, где некоторое время громыхала кастрюлями. Потом позвала обедать.
На обед был вермишелевый суп.
– Ну, чего смотришь? Ешь! – мать подала ложку.
Я без аппетита зачерпнул одну, другую. Потом, почувствовав, как горячий супчик согревает нутро, принялся махать ложкой живей.
– Ну вот, – обрадовалась мать. – А то сидел бы без меня голодный. Или опять нажевался бы хлеба с килькой. Давай, ешь.
Я доел суп, поблагодарил за обед. Принялись пить чай с баранками.
– Вот тебе рубль, – протянула мать несколько монет.
– Зачем? – растерялся я, не сразу сориентировавшись.
Тупо глядя на монеты, я не представлял, что вообще на это можно взять?
– Купишь после школы хлеба. Ну и в школе перекусишь, булочку с чаем возьмешь.
– Да зачем, у меня свои… – начал я и осекся.
Привыкший к тому, что и сам могу себе купить что хочу, – недаром столько лет трудился, – я понял, что здесь у меня ничего нет – ни работы, ни денег. Я полностью завишу от матери.
– Что такое? – не поняла мать.
– Я хочу… устроиться на работу, – ответил я.
– Какая тебе работа? – тут же запротестовала та. – Сначала школу закончи, да чтобы без троек. Успеешь еще наработаться.
Спорить с ней я не стал, но для себя решил – найду хоть что-то, да хоть подработку грузчика, но чтобы были свои деньги, честно заработанные. Не привык я сидеть на шее у женщин.
– Ну все, время уже, – поторопила меня мать, убирая посуду в раковину. – Собирайся.
Чтобы пойти в школу понадобилось множество сил и внимания. Я не представлял, где она находится и потому шел наугад, зорко выглядывая детей с портфелями. Логично предположив, что они тоже направляются по нужному мне адресу, я решил идти следом.
– Андрюха! – вдруг кто-то окликнул меня.
Я не сразу обернулся, привыкший за множество лет все же к своему настоящему имени – Сергей.
– Андрюха, стой! Куда вчесал? – раздалось уже ближе.
И чья-то ладонь легла мне на плечо.
Я обернулся.
– Ты чего? Оглох?
Передо мной стоял парнишка моего возраста, худой, черноволосый. Увидев у меня на лбу пластырь и царапины, при�