Байки пустошей. Из цикла DEEP FAIL STATE

Бомбы упали на города, испепеляющим огнем выжигая все живое. Миллионы людей погибли во сне, так и не успев проснуться навстречу первому Ядерному Дню. Выжившие, те, кто уцелел от разрушительной взрывной волны и спасся от пламени охвативших города пожаров, в ужасе бежали прочь от бетонных остовов зданий, в одно мгновение превратившихся в гибельные радиоактивные руины…

Бейсбольный стадион с уже нечитаемым названием, от которого осталось только «…тон Филд», был полностью оккупирован зеленью. Плющ кудзу покрыл собой трибуны и ограждения, превратив их в склон зеленого холма. Кое-где трибуны провалились, и в зеленой пенистой массе зияли провалы и впадины, мимо которых порхали небольшие птички. Само поле стадиона сильно заросло мелкими деревьями и кустарником, в основном крушиной. Здесь нечего было искать, и Беки, поежившись от мысли, что сейчас надо будет проделать обратный путь вниз трибун, опираясь на прогнившие доски и подтягиваясь на еле держащихся проржавевших поручнях, уже собиралась начать спуск, как вдруг что-то на горизонте привлекло ее внимание. Она сложила руки козырьком, зажмурила на секунду глаза и, снова открыв их, изо всех сил попыталась рассмотреть долину, расстилающуюся за границами руин. Вдали, уже почти спустившись в небольшую лощину, довольно быстро двигался, испуская длинный шлейф пыли, какой-то объект. «Это машина!» – внезапно поняла Беки. Это была первая движущаяся машина, которую она увидела за последний год.

Беки была умнее большинства людей, если их так можно было назвать, которых она встречала во время своих странствий в пустошах и поблизости от развалин городов. Большую часть времени она была такая же грязная, как и они, и так же заботилась только о том, чтобы набить свой желудок. Но в отличие от них всех она по крайней мере умела читать, писать и складывать двузначные числа в столбик. Где она этому научилась в мире, в котором последняя школа сгорела двадцать лет назад, никто так и не узнал, а свои тайны Беки хранила до самого конца. И в отличие от дикарей она не верила в магию, заговоры, духов, призраков, двухголового, поднятых и прочую чушь. Она верила только своим глазам, а острое от природы зрение и полученные в странствиях навыки следопыта обычно давали ей значительную фору: она чаще была незамеченной или оставалась в итоге непойманной. И еще: она не боялась рифмованных слов, они на нее вообще никак не действовали!

***

Бывший лагерь беженцев, возникший на границе Миссури и Арканзаса и теперь известный как стоянка Двухголового Медведя, располагался в местности, где долина плавно переходила в предгорье. Далее на север шли только узкие лесные дороги, петлявшие к горам Озарк, а на юге начинались бескрайние техасские пустоши, и в хорошую погоду на юго-западе можно было разглядеть остовы далеких зданий. В общем, лагерь стоял в достаточно удобном для обороны месте. Он был грязным, вонючим и наполненным отчаянием, но Беки по прозвищу Глотка, которая в первых числах сентября босой вошла в ворота лагеря, кутаясь в разорванное одеяло, почувствовала себя тут в своей тарелке. Она тоже была грязной и вонючей, а отчаянием своим легко могла бы поделиться. И еще она очень хотела пить и была готова сделать все что угодно за глоток воды.

Охрана на входе в лагерь пропустила ее без лишних вопросов, просто облапав и отобрав небольшое зеркальце, – к такому обращению Беки вполне привыкла и нисколько не расстроилась. Она направилась прямо в центр стойбища, ведь дикари всегда располагают шатер вождя в самом центре, как будто это ось мироздания. К тому моменту, как она добралась до шатра, новость о ней уже разлетелась по всему поселению, и вокруг собралась небольшая толпа. «Женщина из пустошей пришла! Женщина от Повелителя Тедди пришла!» – громко шептали кругом и показывали на нее пальцами.

Беки вошла в большой полосатый шатер Вождя Быков и встала перед его троном, представлявшим собой богато украшенное кресло от экскаватора. Вождь, могучий и грузный полуголый мужчина, весь покрытый татуировками и увешанный оберегами из гаек и болтов, взялся руками за рычаги по обеим сторонам своего трона и принял царственную позу. Зрители потихоньку наполняли шатер, протискиваясь вслед за Беки и располагаясь по сторонам. Кажется, раньше здесь было что-то вроде круглой арены, хотя зачем кому-то понадобилась круглая арена внутри полосатого шатра – Беки даже представить себе не могла.

– Кто ты, женщина из пустошей, и как тебя называют другие? – строго спросил Вождь Быков, выпучив глаза и раздув ноздри своего расплющенного носа, отчего тот занял почти половину лица.

– Я Беки по прозвищу Глотка, также меня называют Беки Шлюха и Беки Сперма, – отвечала Беки, потупив взгляд.

Вождь нахмурился и почесал бороду корявой пятерней. Завитые в бороде гайки и железки издали мелодичный звон. Вождь Быков немного подумал. Потом погладил себя по выпуклой и масляной груди, сжал руки и напряг громадные бицепсы. Весь шатер с благоговением наблюдал, а Беки стояла в середине и как будто случайно немного раскрыла свои лохмотья спереди, чуть обнажив грудь.

– Так тебя называют враги или друзья? – наконец произнес Вождь, продолжая разглядывать свой бицепс.

– Люди, – просто сказала Беки.

– Ушли все, кроме нее! – неожиданно прогремел вождь, схватил стоявшую рядом боевую дубину и со всех сил ударил в висящий на цепи гнутый лист железа.

Грохот был такой, что у Беки потемнело в глазах. Когда все воины, прислужники, жены и просто зеваки с воплями и визгами выбежали из шатра, а Вождь с Беки остались одни, он сказал:

– Иди сюда, женщина из пустошей, и покажи Вождю Быков все, что ты умеешь делать для мужчины.

И Беки показала все, что она умеет делать для мужчины и как она это умеет делать, а возможно, даже и немного лучше. Через пару часов обессиленный вождь курил самокрутку с дурной травой, растянувшись на коврах позади своего трона. Самокрутку ему только что ловко смастерила Беки, которая теперь лежала, удобно устроившись на его необозримой волосатой груди, пальцем водя по татуировкам и глупо улыбаясь. Дурная трава, которую она обменяла в Деревне Брызговиков на зажигалку и серебристую ложечку, была, как говорится, что надо. Хотя ложечку ей было жалко, она могла еще пригодиться, если вдруг Беки повезет и она найдет где-нибудь в руинах чистый шприц.

Беки протянула руку и нащупала где-то глубоко под тряпками внушительное хозяйство Вождя Быков, немного помяла его и предложила:

– Вождь хочет еще джага-джага?

– Не-е-ет, Беки по прозвищу Глотка, Вождь Быков теперь пуст. Его яйца устали. Его член устал. Вождь будет лежать и славить духов дурной травы!

И с этими словами Вождь Быков сделал поистине королевскую затяжку, даже не закашлявшись. Огонек на самокрутке бешено заплясал, треща и брызгая крохотными искрами.

Беки взглянула с уважением и мягко взяла у него из рук самокрутку, тоже затянувшись, чтобы немного проветрить мозги. Вождь между тем выпустил из своих легких струю дыма прямо вверх, став на секунду похожим на паровозика Томаса, рисунок которого Беки недавно видела на стене в руинах Талсы.

– Ты можешь гостить у Вождя Быков сколько хочешь, Беки Глотка. Ты нравишься Вождю Быков, – добродушно пророкотал Вождь Быков. – И твоя дурная трава тоже, ха-ха!

– Спасибо, могучий вождь, а могу я задать вопрос?

– Да, спрашивай у Вождя Быков все, что ты хочешь знать, добрая женщина, ха-ха-ха!

– Машина, которая недавно приехала в стойбище, – где она сейчас?

Вождь нахмурился и почесал грязную ногу.

– Беки Глотка, Вождь Быков не знает, откуда прибыла эта самоходная повозка. Люди-без-лиц в странной броне приехали на ней, забрали нашу воду и нашу землю, совсем немного воды и земли, а потом подарили нам патроны и быстро уехали. Они не сказали куда. У них, верно, нет своей земли. Нет своей воды. Но много патронов. Хороший обмен для Вождя Быков!

– Спасибо тебе, великий Вождь Быков! – почтительно сказала Беки. – Позволь и я тебя отблагодарю, у меня есть важная новость о том, что происходит в пустошах вокруг твоего стойбища…

Вождь Быков сосредоточенно что-то жевал и размеренно покачивал головой, в это мгновение напоминая самого настоящего быка.

– Я скитаюсь по пустошам сколько себя помню, – начала Беки. – Многое успела увидеть и могу читать следы койотов, вижу налетчиков раньше, чем они меня замечают, не боюсь даже ходить по руинам старых городов… Но недавно, в трех днях пути отсюда, я наткнулась на кое-что ужасное…

– Сказывай далее, Беки Глотка. – Вождь Быков приподнялся на локте и устроился поудобнее на своих коврах.

– В руинах на севере я нашла себе убежище в заброшенном здании, оттуда был хороший обзор, но сильно припекало солнце, и я, видно, задремала. А когда проснулась, солнце уже зашло, кругом был сумрак и по улице стелился туман. Я проснулась от шума и не сразу поняла, что это, так как ничего подобного никогда не слышала. Это был шелест сотен ног, такой тихий шелест, как если бы очень много людей собрались разом вместе и начали, держась друг за друга, медленно идти вперед. Я выглянула и увидела, что вся улица утопает в тумане, а из тумана торчат головы, очень много голов. И они все выходили и выходили из лестницы, ведущей в подземелье.

– Подземные люди? – переспросил Вождь Быков, в задумчивости потирая свой огромный нос.

– Да. В городах много таких мест, где лестницы ведут в подземелья. Говорят, что раньше таким образом можно было быстро пройти из одного конца города в другой, не плутая в руинах, но сейчас большая часть этих лестниц завалена. И они, эти люди, выходили на поверхность, шатались, держась друг за друга, а потом шли и шли вперед. Их там, похоже, очень много и еще семь раз по много, и идут они на юг, то есть сюда…

Даже такой могучий и уверенный в себе человек, как Вождь Быков, не смог сразу сказать, врет женщина из пустошей по прозвищу Беки Глотка или ей просто что-то показалось там, в развалинах. Никто из стойбища не ходил в руины как после захода солнца, так и днем, давно уже не было в этих землях таких смельчаков. Поэтому Вождь Быков подумал-подумал да и решил отослать Беки Глотку к старухе-знахарке, которая жила на самой окраине лагеря. Ведь если дело касается довоенного колдовства, то кто лучше знахарки разберется?

***

Пригнувшись, Беки вошла в маленькую палатку знахарки племени, обозначенную старым символом милосердия – зеленым крестом. Такие кресты Беки часто встречала в руинах, и обычно где-то рядом были спрятаны таблетки, среди которых попадались иногда очень вкусные.

– Приветствую тебя, мудрая старая женщина, – сказала Беки и, слегка склонившись, вручила свои дары: две помятые упаковки с таблетками, которые на прошлой неделе нашла на развалинах Пайнвилла.

– Приветствую и тебя, юная леди! – прошамкала старуха, жадно схватив подарок. – Так-так-так, это от червей в животе, а это… это, видно, от головы, хотя… Благодарю тебя за щедрые дары, юная леди!

– Что за странные слова – «юная леди»? – подняла брови Беки.

– О, это хорошие, верные слова, – торопливо отвечала старуха. – Так называли благородных и щедрых принцесс в старые времена.

– А ты помнишь что-то о старых временах? – спросила Беки, присаживаясь на земляной пол.

– Да, конечно, юная ле… Я ведь прожила жизнь полной горстью, – отвечала старуха с горькой усмешкой.

– Так расскажи мне! Что было перед Концом? – потребовала Беки. – В оплату моего дара!

Законы гостеприимства в пустошах святы для всех дикарей, даже самых опустившихся. Если кто-то принес дар и дар был принят, он имеет право знать то, что пожелает знать. Поэтому старуха покачала головой, села на коврик рядом с Беки, взяла ее за руки и, монотонно поглаживая их, начала немного нараспев историю, которую, видимо, она уже много раз рассказывала в стойбище.

– Вначале в мир прибыли Четыре Хозяйки, вместе их называли Хозяйки Клыки. Четыре могущественные ведуньи, сила которых превышала силу вождей и королей, прилетели к нам с четырех сторон света. Вот их имена, только не произноси их во тьме! Гуголь – всезнающая владычица монстров, что рыщут в ночи. Митта – завистливая повелительница воспоминаний. Мазон – алчная торговка, она могла продать все и купить все, все деньги мира принадлежали ей. Ликс – похотливая хозяйка зрелищ, всегда жадная до праздников и карнавалов. И была еще одна, прекрасная, как заря, Богиня Яблоко, повелевавшая всеми черными зеркалами мира, но главными были эти четыре! Великолепная, блистательная четверка так захватила умы всех людей, так их заморочила, что они стали слепы к злодеяниям этих ведьм.

Старуха закатила глаза и, раскачиваясь в такт, начала тихонько подвывать. Когда Беки это уже надоело, старуха вдруг очнулась и продолжила:

– Из гнилого чрева Гуголь вышли чудовищные монстры, увлекавшие людей яркими картинками, хватавшие их за душу и сводившие их с ума! Митта похитила все счастливые воспоминания людей, и они остались без своего прошлого, забыли, кто они и кем были вчера! Мазон продала людей демонам, потом купила и затем снова продала, а после исчезла в волшебной пыли, весьма довольная собой! Ликс повсюду распространяла столько разврата и похоти, что до сих пор ее нестерпимая вонь еще не выветрилась из этого мира! Эти злодеяния так расстроили Богиню Яблоко, что она отвернулась от людей. Когда все черные зеркала погасли и Богиня Яблоко покинула этот мир – вот тогда и начался Последний День! И был он долгим, как нескончаемый закат…

Старуха опять впала в транс, а Беки с интересом начала разглядывать ее палатку. Историю про Четырех Хозяек она уже слышала, а в стойбище Двухголового Медведя легенда отличалась только некоторыми малозначительными деталями. Старуха открыла глаза, некоторое время дико вращала ими, а потом снова заговорила:

– О-о, оу-оу, люди были так безумны, что дети нападали и ели своих родителей, старухи бесстыдно плясали нагишом, мужчины становились женщинами, а женщины – мужчинами, и так было, пока не появилась Богиня Корона, укрыв весь мир своим смертельным саваном. Многие говорили, что это Богиня Яблоко вернулась во гневе, другие твердили что слуги Короны – летучие мыши виноваты во всем, но… – Тут старуха осеклась и пошамкала беззубым ртом, словно забыла, что говорила.

– Что случилось? – спросила Беки.

– Да все умерли, вот что случилось! Почти все, очень мало людей осталось. И среди оставшихся одна я помню, как все было!

– Спасибо тебе за рассказ, – сказала Беки, аккуратно вытаскивая свои руки из скрюченных пальцев старухи. – Но скажи мне еще вот что: как мне избавиться от вшей? Есть ли у тебя лекарство? Я слышала, что есть особое средство, которое называют «дегтярное мыло»…

– Оу-оу, брось эти глупости. Людям известно! – Старуха важно подняла скрюченный палец. – Людям известно, что вши всегда живут в человеке, в самом центре его головы. Они выбираются наружу через поры кожи, когда человеку плохо и он обуреваем грязными, похотливыми мыслями. Достаточно навести порядок вот тут, – старуха постучала себя по лбу, – и вши уйдут! А это твое мыло – где ты его сейчас найдешь…

Житие Св. Беатрисы Грешницы (здесь и далее приводится по изданию 2094 года, от Совета кардиналов Новоримской старокатолической церкви): «Было это в начале сентября, когда багрянец покрывает горы Озарк и являются они как бы горящими неопалимым огнем в лучах долгого закатного солнца. Было это осенью семнадцатого от падения бомб года, или же 2046 года от Рождества Христова. Стойбище Двухголового Медведя продолжало жить своей жизнью и после того, как Святая Беатриса, которую в те дни звали Беки по прозвищу Глотка, получив достойный призор и ночлег, покинула его. Нас не должно смущать, что святую заступницу в те времена именовали таким грязным именем. Ибо сказано в Писании: по делам твоим будет дано и имя тебе, а дела Беатрисы в те годы были все более скверные и греховные. Она воровала и туманила свой разум разными дьявольскими снадобьями, до которых в ту пору была большая охотница. Но в каждом, даже самом пропащем, человеке есть искорка Божия, кусочек истинной доброты от Создателя. И Беатриса решила предупредить жителей стойбища Двухголового Медведя об опасности, которая им угрожала. Но никто ей не поверил, ни могучий вождь племени, ни мудрая знахарка, ни воины, ни жители поселения. А между тем странные существа из пустошей, лишь внешне похожие на людей, но мертвые как изнутри, так и снаружи, о которых рассказывала святая заступница, вскоре появились в ночи. Они возникли толпой на дороге севернее стоянки Двухголового Медведя, скрываясь во тьме. Они напали на поселок этой же ночью, вызвав всеобщую панику и убив многих. Большая часть жителей бежали на северо-восток и укрылись в горах. Воины во главе с Вождем Быков яростно бились с пришельцами и многих уничтожили, но силы были слишком неравны. Говорят, что сам Вождь Быков своей боевой палицей размозжил десять голов тварей из пустошей. Но многих из своих людей в те окаянные дни и проклятые ночи Вождь Быков недосчитался. Спасаясь от нападения обитателей пустошей, прозванных впоследствии „ползунами“, население стойбища Двухголового Медведя обогнуло зараженные руины Оклахомы с севера и вышло к другому лагерю беженцев, возникшему здесь сразу после Дня Бомбы. Вначале охрана не хотела пускать беглых чужаков, лишившихся дома, на свою стоянку, но после долгих переговоров люди племен Медведей и Быков решили объединиться. Почти сразу же начались сборы в дорогу – было решено откочевать в восточные горы и там создать новый большой поселок, поскольку создания пустошей все еще шли по следу переселенцев…»

Тягач выпускал клубы черного дыма из своих труб и конвульсивно дергался, пытаясь сдвинуть здоровенную транспортную платформу, на которой бронированной горой возвышался танк. Дикий надсадный рев, клубы дыма – и немного вперед. Снова рев, как у паровоза, опять все вокруг в едком дыму – и чуть-чуть назад. Встать по диагонали шоссе никак не получалось, угол обстрела для танка был неудобным, и Де Ла Венж, придерживая на голове свою шляпу, каждый раз перебирался с башни танка на кабину тягача, что-то кричал, стучал кулаком по крыше, но дело не двигалось. С изгиба шоссе открывался вид на небольшую долину, в которой, окруженный частоколом, стоял поселок, известный как стоянка Песчаных Озер.

Бойцы отряда рассыпались вокруг и были почти не видны в кустарнике. Огонь они не вели – экономили патроны. С башни танка, куда была пристроена защищенная сверху и с боков башенка, сержант Сталь вел стрельбу одиночными из «пятидесятки». Пух-пух, пух-пух. Без особого успеха, но над стенами поселения тут и там вздымались небольшие облачка пыли, которые тотчас сносило ветром. Периодически там возникали и другие облачка, более светлые – это осажденный гарнизон палил в ответ из своих самопалов. Тяжелые свинцовые пули на излете проходили над дорогой, противно жужжа, иногда попадали в стальные листы, прикрывавшие все жизненно важные части тягача. В принципе, так могло продолжаться долго…

Де Ла Венж придирчиво рассматривал частокол в прицел своей винтовки. У него была очень редкая штурмовая винтовка «булл-пап», похожая на хищную рыбу. Она была вся расписана иероглифами, а сам Де Ла Венж называл ее не иначе как Сино Каге, что в переводе означает «Тень Смерти». Наверное, в прошлой жизни эта винтовка была самурайским мечом с богатой историей и хорошей родословной. Обычно он ее использовал как бинокль, вот как сейчас, но пару раз солдаты видели Тень Смерти в деле и были этим очень впечатлены. Оружие свое Де Ла Венж держал в великолепном состоянии, винтовка била ярдов на пятьсот или даже семьсот, и он с такого расстояния частенько умудрялся попадать точно в голову. В сорок четвертом он снял снайпера с частокола при штурме Барахолки, чем спас жизнь Догги и еще двоих.

Наконец Де Ла Венж прекратил изучение поля боя и крикнул в люк танка:

– Ворота справа! В правый половина! Давай-давай, са-са!

Со второго выстрела танк попал в правую створку ворот и разнес ее вдребезги. Левая створка встала наискось, несколько бревен эффектно взмыли вверх и, перевернувшись в воздухе, упали, подняв облако пыли, а из-за перебитой несущей балки дозорная башня, возвышавшаяся над воротами, накренилась, и из нее куда-то внутрь форта выпал один из оборонявшихся.

– Вперед! Са-са! – скомандовал Де Ла Венж и спрыгнул с танка, намереваясь возглавить финальную атаку.

После того как ворота упали, все закончилось в десять минут. Гарнизон покинул стены и разбежался, побросав самопалы и копья, а солдаты Де Ла Венжа рассеялись по всему поселку, прочесывая улочки и дома. Убитые при взрыве ворот и штурме остались лежать вокруг, а легкий майский ветерок трепал волосы на их мертвых головах. Внизу двое солдат и сержант Догги возились с телами убитых, а Де Ла Венж корректировал их усилия сверху, забравшись на покосившуюся дозорную вышку.

– Давай-давай, са-са, ноги ему подогни! Этому, в синей рубахе. Нет, который дальше. Ага, хорошо, томодачи! Следующую!

Догги разогнулся, утер пот и, тяжело дыша, произнес:

– Тяжелые они, боровы, фунтов за сто каждый! Солнце палит ужас, попить бы! – прокричал он наверх, держа ладонь козырьком.

– Выложить, тогда и попить! – ответил сверху Де Ла Венж, свесившись на перилах. Его винтовка была закинута за спину, в зубах торчала травинка, а на боку болталась поблескивавшая медью кавалерийская сабля.

Буква «джей» была уже почти готова, очень удачно сложившись из двух тел: первое, в оранжевой бесформенной рубахе, составило верхнюю часть буквы, а второе, в синем, с подогнутыми коленями, стало нижней.

– Руку! Тэ! Руку ему уберите! И еще один нужен. Это пока не буква «дэ», а херня! Детарамэ! Давай-давай, шевелись, го-го-го! – Де Ла Венж наверху захлопал в ладоши.

– Мы ващ-ще зачем эту дишь творим? – тихонько спросил у Догги один из солдат, новенький, еще без клички, с выбитыми справа зубами. Говорил он с присвистом и заметно шепелявил.

Догги злобно зыркнул на него:

– Тихо ты, бля, он услышит. Тихо, понял!

– Да я шихо, шихо, – пробормотал солдат, подтаскивая очередной труп за ноги. – Ух, тяшелый какой, сволочь…

– Это вроде как наша метка особая – объяснил Догги. – Мы везде, где побеждаем, выкладываем имя командира из трупов.

Сверху застучали подкованные каблуки кожаных кавалерийских сапог, и Да Ле Венж появился перед ними собственной персоной, поправил ногой один из трупов и сказал:

– Это саин, автограф. Чтобы боялись. J. D. L. V. – Жан Де Ла Венж. Это я. Сорева ватасиде.

Затем он повернулся вглубь поселка, сложил ладони рупором и закричал:

– Эй, хайяй! Головы готовы? Хайяй! Головы неси! Са-са!

– Головы нужны всегда, – назидательно сказал Догги, обращаясь к Беззубому. – Головы для точек после каждой буквы мы рубим. Девять трупов и четыре головы.

***

Идя позади группы зачистки по узким улочкам уже захваченной стоянки Песчаных Озер, Де Ла Венж некстати вспомнил прием у директора патронного завода «Одинокая Звезда» мистера Эванса, на котором он был пару месяцев назад, когда отряд еще стоял близ трудового лагеря «Три Звезды» на зимних квартирах. Прием проходил в директорской палатке, из яств были в основном складские консервы и разнообразная дичь, а из напитков – богатый выбор крепкого, видимо, из директорских же запасов. Де Ла Венж, по своему обыкновению, быстро набрался и теперь стоял, пошатываясь, чуть в стороне от обсуждавших дела офицеров, когда директор подошел к нему и начал свои обычные расспросы.

– Жан, я вот что хотел у вас спросить, – начал директор, внимательно смотря на Де Ла Венжа своими светло-серыми глазами. – Как далеко вам удавалось пройти на запад?

– До окраин Далласа, не дальше, – произнес низким голосом Де Ла Венж, старательно подавляя позывы к икоте.

Директор покачал головой, взял со стола вытянутый бокал с игристым и некоторое время разглядывал убегающие вверх пузырьки.

– Меня беспокоит запад, а именно – группировка, которая сейчас контролирует Эль-Пасо, – доверительным тоном сказал он. – Известна как «тридцать второе командование», возглавляет ее некий генерал Браун. Такой же военный врач, кстати, как и я в прошлом. Так что мы с ним в каком-то смысле коллеги. Мы регулярно перехватываем их сообщения, по нашей информации, они активно патрулируют окружающую территорию, доходят вроде бы даже до Ван-Хорна. Там рядом есть логистическая топливная база, большие запасы горючки, я опасаюсь, что скоро они до нее доберутся…

– Но они же военные, миста… то есть господин директор. Такие же, как мы, ик! – Де Ла Венж предательски икнул.

– Запомните, мы живем в сумрачном мире и нет друзей на закате. Они такие же, как мы, но все-таки они – это не мы, – ответил Эванс, старательно делая вид, что не заметил оплошность Де Ла Венжа. – Будущий порядок станет определять тот, кто окажется сильнее, мой дорогой Жан. И я бы очень хотел, чтобы это были мы, а не «тридцать второе командование». В конце концов, это у нас патронный завод, пусть даже у них скоро будет нефтяной терминал.

Директор помолчал, поигрывая бокалом в руке. Де Ла Венж обратил внимание, что Эванс совсем не пьет.

– А какие у вас, у «Спартанца Один» я имею в виду, последние успехи? – неожиданно спросил он.

– Лагерь Медведя. Облученного медведя, кажется. До этого Эшкебиче и пара мелких бандитских нычек. Скоро собираемся идти на Песчаные Озера.

– Ну что же, это неплохо, это хороший темп, дорогой Жан, – ободряюще произнес директор, но его стальной взгляд говорил, что он на самом деле не очень доволен. – Но нам нужно энергичнее продвигаться на запад. Именно на запад. К руинам бывшего Далласа. Это центр всей нервной системы штата, самый главный дорожный узел. Кто будет владеть Далласом, тот завладеет всем Техасом. А кто завладеет Техасом…

– Тот будет править всеми штатами, господин директор! – низким басом произнес подошедший сзади Спринггет, один из офицеров штаба «Одинокой Звезды».

Де Ла Венж не любил штабных офицеров, что было естественно для его положения: популярный в полевых частях командир, плохо говорящий по-английски, с репутацией алкоголика, сумасброда и анархиста, он не мог рассчитывать на их дружбу или хотя бы понимание. Да к тому же еще и лет на десять моложе их всех. Впрочем, Спринггет был с ним всегда корректен и вежлив, а также регулярно передавал ценные сведения от разведки Директории. Его Де Ла Венж терпел. Но сейчас было важнее другое – продираясь сквозь клубившиеся в мозгах алкогольные пары, иная и очень ясная мысль поразила его. Директория вообще не хочет сотрудничать с другими кланами военных – только доминировать, пользуясь своей силой и стратегическим расположением. Никакого союза, только империалистический захват. И Де Ла Венж, а в основном его образцовый отряд «Спартанец Один», нужен директору (или уже президенту?) именно для этого – форсировать присоединение вольных поселений для будущей борьбы за руины Далласа и власть в Техасе.

Де Ла Венж вынырнул из своих мыслей и обнаружил себя стоящим подле директора среди еще нескольких офицеров. Директор продолжал начатую мысль, обрисовывая руками аккуратные круги. Офицеры внимательно слушали, держа наготове свои бокалы.

– Господа, самое важное для нас – это системный, последовательный и неостановимый напор на запад. Нужно продвигаться вперед и присоединять все эти деревни и поселки к цивилизации, которую мы с вами в этой части Техаса и представляем. Каждое взятое поселение даст нам новых рекрутов, новых солдат. А каждый солдат, вставший сейчас под наши знамена, приближает нас к занятию Далласа. Это даст нам возможности, которые умножатся в сто раз, когда флаг «Одинокой Звезды» будет стоять на крыше Мерка! – Говоря это, директор сжал кулаки.

– За Даллас! – воскликнул Спринггет, и его дружно поддержали все остальные.

Примерно через час совершенно пьяный Де Ла Венж сидел где-то на задворках военного лагеря и печально смотрел на лужу блевоты, странным образом образовавшуюся около его ног. В голове его шумно и бесконечно, как вертолетный винт, крутилась одна мысль: «Мы живем в сумрачном мире, и нет друзей на закате».

– Томодачи гай най, – еле слышно произнес Де Ла Венж и сплюнул в лужу, но попал на свой кавалерийский сапог.

***

Прошло несколько дней с того момента, как Песчаные Озера стали частью дружной семьи поселений Техасской Директории. Испуганные разрушительным штурмом жители поселка наконец вылезли из своих нор, из погребов и всяких секретных мест, вытащили своих грязных пузатых детей и тощих растрепанных жен, а затем пошли на улицы, чтобы познакомиться с новой властью. Устрашающий автограф Де Ла Венжа все еще находился около въезда в поселок, на стенах добавилась пара виселиц, которые уже нашли своих постояльцев. Сейчас Де Ла Венж, как пиратский капитан на полубаке своей бригантины, сидел на бочонке на помосте, установленном на центральной площади Песчаных Озер, и вершил суд. Позади стояли несколько его солдат и представители местной власти, а перед ним под конвоем стоял со связанными за спиной руками один из добровольцев-дикарей, которые присоединились к отряду незадолго до штурма. Его поймали вчера за грабежом в местной лавочке и с того момента держали под замком. Арестованный диковато поглядывал на Де Ла Венжа и пока явно не очень понимал, что его ждет.

– Догги, томодачи, передай зачитать обвинение.

– Слушаюсь, командир, – отсалютовал Догги и сделал сигнал коменданту.

Комендант, полный мужчина средних лет, в потрепанной камуфляжной форме еще со старым флагом на рукаве, достал смятый листок бумаги и, близоруко сощурившись, начал бубнить что-то себе под нос. До собравшихся зрителей доносились только отдельные обрывки: «Доброволец… задержан за грабежом… по положению о военных и добровольческих силах Директории… решение за представителями военной власти…» Закончив чтение, он выжидательно посмотрел на Де Ла Венжа.

– Бати си! Наказание – смерть, – произнес Де Ла Венж и встал, доставая саблю из ножен.

Сталь сверкнула на солнце, и не успел арестованный хоть что-то сообразить, как Де Ла Венж вертикально поднял клинок, а затем сделал выпад и резко опустил его по диагонали. Конвоиры отшатнулись, а арестант опрокинулся навзничь, заливая помост кровью. Толпа охнула и встревоженно загудела. Говорили, что японец, конечно, совершенно ненормальный, но ведь и мародерство да грабеж тоже никого до добра не доведут, а несут только лишь сплошное разорение простым людям. Быстро сошлись на том, что это строго, но все-таки справедливо, и начали потихоньку хлопать в ладоши новой власти.

В отряде «Спартанец Один» была жесткая дисциплина, держащаяся на не менее жестких мерах. Старые бойцы боготворили Де Ла Венжа и больше смерти боялись его, и не могли понять, какое из этих чувств сильнее. Новеньких быстро вводили в курс обязательных правил, а если не успевали – это делал сам Де Ла Венж своей саблей. Собственно, правил он установил всего два: «забрал – заплати» и «секс – только за деньги». Но зато соблюдались они неукоснительно. Во всех захваченных поселках его солдаты расплачивались «патроно-баксами», которые начала недавно, лет семь назад, печатать Директория. Считалось, будто бы обеспечены они запасами на складах захваченного патронного завода и каким-то золотом Директории, которого, впрочем, никто не видел. Солдат оплачивали щедро, денег у них было много, а купить в трудовом лагере «Три звезды» на них было нечего – там все еще была карточная система. Дикари не очень охотно брали бумажные деньги вместо привычных патронов, крышек, гаек или отполированной подвздошной косточки кондора. Вот и сейчас должно было рассматриваться следующее дело, уже не такое тяжелое, как грабеж, а всего лишь про отказ взять в оплату доллары Директории.

Истец, худая и очень темная женщина с растрепанными волосами и болтающейся под дырявым балахоном отвислой грудью, стояла, подбоченясь, посреди помоста. Она что-то кричала в толпу и руками требовала ее поддерживать, что толпа и делала с быстро затухающим энтузиазмом. Ответчиком был один из солдат Де Ла Венжа, нервно поглядывавший на командира после только что случившейся здесь экзекуции. Но Де Ла Венж не собирался снова обнажать свою саблю и даже демонстративно отложил ее в сторону. Он хотел лишь дождаться завершения этого бардака и хорошенько выпить, но уже сомневался, что выдержит хотя бы следующие пятнадцать минут.

– Слово предоставляется стороне обвинения, – произнес комендант хмуро, и женщина выступила на шаг вперед, выпятив свои груди.

– Кура хочу за джага-джага! Вон этот парень сделал мне джага-джага, кура нет! Бумага жопа тереть не надо! Надо кура – есть в рот. – И она показала сложенными пальцами, как кладет воображаемую курицу прямо себе в рот.

Де Ла Венж поморщился и, подозвав коменданта поближе, процедил:

– Объясни этому существу, что скоро будет караван и там будет много кур. И другие сина. Зубные палки, маленькие кругляшки от боли, мешки из пластика. Сина. Товары. Это все она сможет купить за баксы, а за обычную бумагу, особенно если она ей подотрется, – не сможет.

Сказав это, он поднялся и пошел прочь с помоста, махнув рукой Догги, чтобы они заканчивали тут сами. Терпеть больше не было сил, и всю дорогу до своей комнаты он мечтал только об обжигающем глотке скотча.

Так Де Ла Венж во главе разведывательно-штурмового отряда «Спартанец Один» захватывал по очереди поселки, жестоко убивал всех сопротивляющихся, а затем подсаживал жителей на бумажные деньги Директории. Вскоре после этого туда начинал ходить караван, который торговал запасами со складов «Одинокой Звезды» за эти же деньги. В итоге обычно оказывалось, что через год все жители нового поселка уже в долгах и отдают большую часть урожая Директории почти даром. «Это называется цивилизация, бунмей!» – обычно говорил Де Ла Венж часто недоумевающему насчет мировой несправедливости Догги.

Пустоши же в это время полнились самыми разными слухами, которые передавали из уст в уста в стойбищах дикарей, подслушивали друг у друга рейдеры во время попоек, перехватывали по радио военные разных группировок и кланов. Говорили, что крупная мотобанда гостила в поселке Абилин, в то время как близ него были замечены странные и похожие на людей создания, толпами пришедшие из пустошей с севера, от проклятой Оклахомы. Бандиты, которые обычно на своих мотоциклах и велосипедах наводили ужас на равнины Квадрата Беззакония, вдруг засели в поселке за частоколом и забаррикадировались. Сидя взаперти и боясь высунуть нос, они обсуждали, что стоянка Двухголового Медведя уже была разорена и разрушена такими же существами из пустошей, которые получили у местных жителей название Мертвые Слуги Хозяек. Южнее уже другие рейдеры, ничего не знавшие о первых, устраивали крупную загонную охоту на волков, чье поголовье значительно увеличилось за последние годы – настолько, что даже стало превышать число кабанов, от которых всему Техасу некуда было деваться. Это было близ поселка Орлиный Перевал, а военные, внимательно слушавшие радиоэфир, тоже готовили свою загонную охоту. Но уже не на волков, а на людей.

Из «Первого полного путеводителя по постъядерным пустошам» Майка Чапмена: «Практически все из вас видели эту мерзкую коричневую гниль. Особенно ее много на стволах деревьев южнее Ливингстона, а чем ближе к болотам Затопленного Хьюстона, тем ее все больше и больше. На побережье вообще все деревья поражены ею, особенно ближе к корню. Но, верно, не все из вас знают, что эта гниль хорошо подходит для лечения небольших ранений, всяких царапин, порезов от ножа или ушибов от дубинки. В ней содержится вещество, известное в старых книгах как „антисептик Патулина“. Кто был этот самый Патулин и почему у него такое странное имя, мы не знаем, но поделимся с вами рецептом, как с его помощью лечить раны. Гниль достаточно отскрести и промыть, желательно в проточной воде, сделать из нее кашицу и после просто прикладывать к ране, регулярно меняя. Чирьи и прыщи таким образом также дозволяется лечить. Но нельзя применять это средство при глубоких колотых ранениях или ранах от пули – кашица из гнили не должна попадать в кровь, иначе ничего хорошего ждать не приходится!»

Через десять дней после Апокалипсиса не удалось восстановить даже подобие довоенного порядка. В разрушенном мире не было силы, способной объединить бежавших за пределы городов людей, покарать взявших оружие бандитов и вернуть закон в поселки и на просторы хайвеев. Армия страны, которую настоящая война почти два столетия обходила стороной, не могла защитить даже саму себя, постоянно подвергаясь атакам отрядов мародеров, лезущих, как муравьи на мед, к армейским арсеналам. Войска находились на осадном положении, но пока не покидали свои базы близ городов, и лишь благодаря этому большому количеству беженцев удавалось избежать грабежей и насилия. Поднявшиеся в стратосферу облака пыли и дым пожаров заслонили солнце – наступили дневные сумерки, а вечером все погружалось во тьму. Температура на поверхности земли также упала, и для середины лета было уже достаточно прохладно. А потом пошли непрекращающиеся ни на минуту черные смоляные дожди…

Полковник Генри Джонс с прибрежной военной базы Инглесайд, руководивший операцией по добыче топлива из затопленных хьюстонских хранилищ, довольно скоро понял, что в Хьюстоне есть всего два сезона: теплое лето и жаркое лето. Первое заканчивается в апреле, а второе начинается с мая и называется летом чисто по недоразумению, на самом деле это сезон дождей. А дожди здесь такие, что туши свет. В любую минуту совершенно внезапно начинается ливень и может идти, то затухая, то снова превращаясь в безбрежные бурлящие потоки воды, например, до следующей среды.

В этот раз ливень пошел, когда группа полковника находилась посреди городских руин, ближе к центру Хьюстона, еще не полностью ушедшего под воду. Спасаясь от дождя, солдаты перебежали улицу и нашли укрытие на первом этаже высокого здания из потрескавшегося и помутневшего стекла. Это, конечно же, было ошибкой, но Генри Джонс не сразу осознал, насколько она была фатальной.

Сначала прекратился дождь и вышло солнце, улицу наполнил яркий свет, и настроение поднялось, кажется, даже у всегда молчащего мистера Китано. Затем они услышали странный хруст и треск, как будто лед тает и разговаривает с солнцем, и вот уже сверху начали сыпаться, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков, куски стекла. Закаленного стекла, выпадающего из рассохшихся рам на высоте в десятки этажей. Джонс увел отряд внутрь комплекса, подальше от сверкающей смертельной лавины, грохот которой они еще долго слышали, петляя по пустым коридорам. В итоге они вышли на какую-то боковую улицу, где вообще не должны были оказаться.

А потом они попали в засаду. Но сначала счетчик Гейгера в руках Джонса сошел с ума и начал трещать – они случайно вышли прямо на зараженное пятно. Пока Джонс лихорадочно пытался определить верное направление, раздался выстрел, подрубивший шедшего впереди в дозоре бойца по фамилии Маркус. Тот мешком свалился на асфальт с простреленной головой, остальные бойцы прижались к стене дома, а счетчик все продолжал стрекотать, и с каждой секундой злобные радионуклиды прожаривали их клетки.

Выглянуть не получалось – невидимый снайпер реагировал даже на высунутый кончик ствола винтовки, и сразу же по брустверу стены била пуля, осыпая залегших солдат мелкой бетонной пылью. Джонс попытался использовать миниатюрное зеркальце на ручке, но в ближайших остовах зданий были десятки мест, где мог сидеть этот стрелок.

Через несколько минут Джонс почувствовал резкую сухость во рту, а затем его начало мутить. Одного из солдат вырвало прямо на мостовую. Нужно было как можно скорее выходить из этой западни.

– Смит, Глория, вы первые. Отходим на пять часов, бегом до вон той красной колонки и за угол. Вперед!

Глория рванула первой и понеслась по улице по диагонали. Джонс внимательно наблюдал – момент истины, простреливает снайпер участок улицы, откуда они пришли, или нет. Прыгающий рюкзак Глории удалялся, достиг красной колонки, после чего она одним рывком бросилась за угол и залегла. Отлично, кажется, не простреливает. Смит побежал вторым, и побежал слишком медленно.

– Быстрее! – только и успел крикнуть ему вслед Джонс, прежде чем прозвучал выстрел.

Пуля попала Смиту под правое плечо, его развернуло и бросило на потрескавшийся асфальт.

– Китано, за мной! Остальным прикрывать огнем!

Джонс вскочил и побежал изо всех сил, едва не теряя сознание от дурноты, темпа, адреналина и веса своего рюкзака. Сзади раздавался топот мистера Китано. Вместе они обогнули корчившегося на дороге Смита и, подхватив его под руки, буквально подняли вверх и потащили. Смит шипел от боли и извивался, но тоже пытался помогать им ногами. Сзади все утонуло в трескотне выстрелов, поэтому нового удара снайпера Джонс не услышал. Только что-то свистнуло у него над головой и чуть впереди пуля выбила кусок асфальта. Промахнулся! В этот момент внимательно наблюдавшая со своей позиции Глория тоже открыла беглый огонь.

Они благополучно дотащили Смита до угла, Глория деловито сообщила:

– Гад сидит на третьем этаже!

Потеряв выгодную позицию, снайпер, видимо, отступил, поскольку больше огня с его стороны не было, и оставшиеся солдаты отряда благополучно отошли. Но результат был неутешительным: Маркус остался лежать на узкой улочке с зараженным пятном, и его оружие и снаряжение теперь наверняка достанутся неизвестному охотнику; Смит был ранен, а еще двое облучились и теперь попеременно сблевывали. Только Глория и Китано держались молодцом и активно оказывали помощь пострадавшим, хотя Китано, как всегда, молчал. Сам Джонс как мог боролся с приступами дурноты и слабости. Но было уже окончательно ясно: рейд в руины Хьюстона сорвался, и отряду придется вернуться в прибрежный базовый лагерь.

***

За последние месяцы солдаты гарнизона Инглесайд, действуя небольшими группами на моторных лодках и двигаясь вдоль побережья, активно исследовали сильно изменившуюся за последние годы береговую линию. Они прошли от заброшенного Форт-Брауна на юге и до затопленных предместий Хьюстона на севере. Почти везде они наталкивались на сильное радиоактивное или химическое загрязнение. Поселки были затоплены или полуразрушены, повсюду была картина полного запустения, почти все, кроме самых крупных строений, снесли ураганы и наводнения. На берегу не было даже племен дикарей: опасаясь стихии, они все откочевали вглубь континента. Если бы не радиоперехват, регулярно осуществляемый их главной базой и доказывающий существование других уцелевших общин, можно было бы подумать, что во всем мире они остались одни. Полковник Генри Джонс постепенно пришел к выводу, что и его отрядам предстоит все дальше и дальше идти в эти лабиринты руин, где их ждут неизвестные угрозы. Только там можно было найти топливо, продовольствие и патроны.

Базовый лагерь военных на берегу походил скорее на временную точку высадки. На плоском пляже у берега, метрах в двадцати, качались моторные лодки. С них двое солдат перегружали ящики в надувную лодку и медленно, по пояс в воде вели ее к берегу. Работали они не очень споро. На самом берегу почти впритык к линии прибоя было развернуто несколько палаток, сложены в штабель ящики, стояла радиостанция, тарахтел генератор, а рядом на длинном флагштоке реял полосатый флаг старых США. Группа полковника Джонса не признавала новой символики и все еще считала себя частью вооруженных сил и сил береговой охраны. На прибрежных дюнах, окаймляющих пляж, в закатном солнце торчали фигурки часовых.

В центре лагеря около небольшого костра, который больше трепетал на сильном прибрежном ветру, чем давал тепла, сидели двое солдат. Оба пытались высохнуть – видимо, только сменились с разгрузки лодок. Первый – старый ополченец в потертой зеленой куртке, а второй – почти юный, но с внушительной ярко-рыжей бородой.

– Слышь, Мак-Кой? Медведя в руинах видел? – спросил старый.

– Не видел еще. Но слышал, как он ходит в заброшенном здании напротив. В прошлом патруле.

– А Дэн говорит, что уже видел его.

– И что?

– Страшный, говорит. Огромный и с обожженной мордой. Говорит, что воняет от него за милю – видимо, ест только мертвечину давно уже…

– Откуда он ее берет-то? – спросил Мак-Кой. – Там уже давно все сгнили, если кто и умер.

Старый подумал и пожевал кончик уса, но ничего не ответил.

– А ты слышал, что в Хьюстоне случилось еще в самые первые дни? – спросил в свою очередь Мак-Кой. – Мне на базе приятель рассказывал, а он с радисткой тамошней дружит, так она в записях еще с Большого Пиздеца это нашла.

– Звучит так, будто она наврала, – недоверчиво сказал старый.

– Да не, ну как можно врать любимому человеку, – возразил Мак Кой. – Так что не наврала, точно!

– Ну, и?

– Так вот, ты старый и, наверное, еще видел живых к