Все, что я хотела сказать

Monica Murphy

THINGS I WANTED TO SAY (BUT NEVER DID)

Cover design: Hang Le

© 2021 by Monica Murphy

© Мчедлова Валерия, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Прошлое

Я помню, как увидела его впервые.

Он не замечал меня, но мне самой так больше нравилось. Так я могла без стеснения смотреть на него во все глаза, завороженная чертами его лица, движениями и тем, что он никогда не улыбался.

Почему он не улыбался?

Тогда мы были гораздо младше. Невинны? Сомневаюсь, что кого-то из нас вообще можно было описать этим словом. Мы повидали и совершили слишком многое, а к тому времени, когда встретились снова, зашли слишком далеко, чтобы прекратить. Остановить самих себя.

И тьму.

Я сопровождала родителей на вечеринку на Манхэттене. Мама не хотела брать меня с собой, но Джонас, мой отчим, настоял.

«Пусть посмотрит, как на самом деле живут настоящие богатеи», – сказал он со смешком.

Мама нахмурилась. Ей нравится думать, будто она одна из этих толстосумов, тогда как Джонас утверждает, что он всего лишь на них работает.

Мы вошли в расположенное в Верхнем Ист-Сайде здание с дружелюбными швейцарами и расставленными повсюду суровыми охранниками. Вестибюль был выполнен из стекла и мрамора. Гладкий и сверкающий. Наверное, я походила на деревенщину, пока шла, запрокинув голову, и рассматривала высокий потолок, ослепленная мерцающими огнями.

– Идем, – раздраженно позвала мама, так крепко сжав пальцами мое предплечье, что ущипнула кожу.

Подъем на лифте прошел гладко. Быстро. Мы поднялись в пентхаус, а как только двери открылись, возникло чувство, будто попали в другой мир. Нас никто не встретил у порога. Собственно, в самой квартире тоже никого не наблюдалось.

Все вокруг было белым: мебель, стены. Единственными яркими пятнами служили развешанные повсюду огромные картины. В основном абстракции. Я остановилась перед одной из них и склонила голову набок, пытаясь понять, что же на ней изображено. Мама чуть ли не силой оттащила меня прочь, бормоча себе под нос о том, что нельзя выставлять такие вульгарные произведения искусства на виду у детей, а Джонас только рассмеялся и спросил, что за ребенок смог бы понять, что это такое.

Тогда-то меня и осенило: на картине была крупным планом изображена вагина.

Я слышала доносившиеся откуда-то звуки. Чем дальше в квартиру мы проходили, тем громче они становились, пока перед нами не показалась состоящая сплошь из окон стена, перед которой небольшими группами толпились люди. Болтали, болтали, болтали. Выпивали, выпивали, выпивали.

Я была поражена. Ошарашена. Вот ради чего я жила. Мамин брак с Джонасом Уэзерстоуном изменил нашу жизнь. Джонас много зарабатывал. Очень много. Мама работала в риелторской компании Джонаса, и они полюбили друг друга. Ради нее он ушел от жены. Бракоразводный процесс был трудным, но, в конце концов, они с мамой поженились. Мне нравилось жить с Джонасом. Он хорошо ко мне относился. А еще у нас была большая квартира, хоть и не такая, как эта.

Таких пентхаусов я еще никогда не видела.

Как только мы вышли на террасу, перед нами появились очертания небоскребов. Казалось, они так близко, что можно достать рукой. Огни города сверкали и мерцали, но я почти не замечала их, украдкой отпивая шампанское из оставленных гостями бокалов и наслаждаясь шипучим напитком, от которого щекотало в горле и возникало странное чувство. Я наслаждалась этим чувством. Оно затуманивало разум и помогало забыть обо всех моих проблемах. Например, о родителях. О сводном брате.

Обо всем.

Он заметил, как я украдкой таскаю чужие напитки, и тихо подошел. Я поставила бокал, делая вид, будто смотрю куда-то в другую сторону. Мы были единственными детьми на этой вечеринке. Мне исполнилось четырнадцать. Предполагаю, что ему примерно столько же.

Началось лето перед старшей школой, и я чувствовала себя совсем взрослой. У меня выросла грудь, причем больше, чем у подруг. А еще я узнала: если, лежа в постели, прикасаться к себе в определенном месте, возникают умопомрачительные ощущения, и я старалась испытывать их как можно чаще. Йейтс постоянно стремился остаться со мной наедине, пока наши родители были на работе. Однажды он сунул руку мне в штаны и попытался там потрогать, но я оттолкнула его.

Он отвратителен. Он же мой брат.

Сводный, но все же.

Но, несмотря на отвращение, настойчивые приставания Йейтса заставили меня почувствовать себя желанной. А понимание, что тебя кто-то хочет, дает силу. Сидя на этой вечеринке в черном платье без бретелей и потягивая шампанское, я почувствовала себя старше. А внимание этого мальчика, такого красивого, такого пылкого, разожгло во мне любопытство.

Кто он? Чего хочет от меня?

– Давай возьмем и тебе? – спрашивает парень, указывая на оставленные на ближайшем столе бокалы. Я опустошила их все.

Подняв взгляд, я вижу, что он наблюдает за мной. На нем черные брюки и белая рубашка, рукава которой закатаны до локтей и обнажают предплечья. У него золотисто-коричневые волосы, почти светло-каштановые, а еще потрясающе красивое лицо. Надменное.

Безупречное.

Я поднимаюсь и встаю перед ним, наслаждаясь одобрением, вспыхнувшим в его светло-голубых глазах.

– Да, пожалуйста.

Я иду за ним к бару. Он что-то говорит бармену и сует ему пятидесятидолларовую купюру, а я стою рядом под впечатлением от этого поступка. Парень передает мне бокал, берет себе банку пива и засовывает в передний карман брюк.

– Ты не любишь шампанское? – спрашиваю я, озираясь вокруг и крепко сжимая в руке ножку бокала. На нас никто не обращает внимания, и я делаю глоток.

Вкусно.

– Нет, – отвечает он. – А еще от дешевой выпивки у меня болит голова.

Я не понимаю разницы, поэтому верю ему на слово.

К тому же я довольствуюсь всем, чем могу, поэтому точно не стану отказываться от бесплатного, да еще и полного бокала игристого.

Я иду за парнем вглубь квартиры, и от царящей вокруг тишины по телу пробегает дрожь. А может, все дело в кондиционерах, которые работают на полную мощность, я не знаю. Мы проходим дальше в дом, пока не оказываемся в темном коридоре возле закрытых дверей спален.

– Мой отец в одной из этих комнат трахает твою мать, – небрежно бросает он, как раз когда я делаю глоток.

Я чуть не выплевываю все шампанское ему в лицо. Смотрю на него, разинув рот и хлопая глазами.

– Что ты сказал?

Выражение его лица ничуть не меняется.

– Ты меня слышала.

– Моя мама замужем.

– А мой отец женат. Можно подумать, это что-то меняет. – Он пожимает плечами и достает банку пива из кармана. Открывает ее и, отхлебнув пену, делает щедрый глоток.

– Она бы не стала этого делать. – Когда парень ничего не отвечает, я чувствую, что нужно пояснить: – Трахаться с твоим отцом.

Я ощущаю себя особенно взрослой оттого, что говорю парню это слово, попивая шампанское. Делаю еще один глоток и позволяю пузырькам задержаться на языке.

– Но вот трахается. Твоя мать шлюха. – Он допивает пиво, сминает банку в руке и с громким стуком бросает на пол.

Я тотчас прихожу в ярость. Мы с мамой не всегда ладим, но он ведь ее даже не знает.

– Нельзя так говорить.

– Да ну? Ну а я сказал. – Парень склоняет голову набок и прищуривается. В его глазах так много злости. А он так молод. Я тоже иногда злюсь, но вовсе не так сильно. – Ты тоже шлюха? Как твоя мать?

– Пошел ты! – рявкаю я и выплескиваю шампанское ему в лицо.

Он морщится и медленно вытирает его ладонью. А я стою, тяжело дыша, и знаю, что должна уйти, но слишком заворожена происходящим.

Заворожена им.

Кажется, будто все это происходит не со мной. Я никогда в жизни не делала ничего подобного. Кто я? Когда стала такой храброй? Или глупой?

– Ты стерва, – цедит он. – Как и твоя мать.

– А ты мудак, – отвечаю я, собираясь развернуться и уйти, но он хватает меня.

Останавливает.

Впивается пальцами в кожу, крепко сжимая мое предплечье, а я пытаюсь вырваться, сбежать от него.

– Пусти меня.

– Нет. – Он ухмыляется, и у меня в голове вдруг проносится мысль, что он дьявол, скрывающийся за ангельским детским лицом.

Парень толкает меня к стене, и я припадаю к ней, словно тряпичная кукла, едва не оседая на пол. Он успевает схватить меня, пока не упала, и, рывком подняв на ноги, прижимается ко мне всем телом. Он намного выше, в нем по меньшей мере метр восемьдесят роста. Но он подтянутый. Даже худощавый. Йейтс крупнее. Мясистее. Хотя он старше – ему шестнадцать.

А этот парень именно такой.

Все еще мальчишка.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, вырываясь, но оттого лишь больше ощущаю его, и меня это интригует. Он всюду твердый. Крепкий. Сильнее, чем кажется.

– Думаю, тебе это нравится. – Усмешка не сходит с его губ, а когда он прижимается ко мне нижней частью тела, я чувствую кое-что еще.

У него стояк.

Я замираю, не в силах пошевелиться.

– Твоя мама дважды в неделю, если не чаще, отсасывает моему отцу, – шепчет он. – Приходит к нему в офис. Они называют это обеденным перерывом.

Я смотрю на него, разинув рот. Понятия не имею, о чем он. То есть понимаю, что он имеет в виду, но не может быть, чтобы мама так делала.

Не может быть.

– У тебя губы как раз для минета, – замечает он, и я едва не расцветаю от его комплимента, но потом твержу себе, что я больная и ненормальная, а он тем самым хотел меня оскорбить.

– Заткнись, – бурчу я, и он улыбается.

– Хочешь мне отсосать?

– Да ни за что. – Я задираю подбородок, изображая надменную принцессу.

Каково было бы сосать член? Девчонки так делают. Постоянно. Однажды я нашла журнал в комнате Йейтса и утащила к себе. В нем были фотографии голых девушек. Парочек, заснятых в процессе. Его член в ее вагине. Его губы возле ее соска. Его член у нее во рту, а она смотрит на него снизу вверх наивным взглядом, сунув пальцы себе между ног.

Я думаю об этом, и внутри разливается пьянящее тепло, приносящее слабость.

А может, виной тому шампанское.

– А вдруг тебе понравится, – говорит парень с намеком на улыбку. У него идеально ровные зубы. Готова поспорить, что он очень красив, когда улыбается по-настоящему.

Хотя я почти уверена, что улыбается он редко.

– Не понравится, – уверенно отвечаю я.

– Ты когда-нибудь это делала?

Я яростно мотаю головой.

– Давай я буду у тебя первым.

– Нет. – Я толкаю его в плечи, но он не сдвигается с места.

– Да брось. Твоя мать – шлюха моего отца. А ты могла бы стать моей. – Парень кивает в сторону закрытых дверей в темном коридоре. – Как я уже сказал, они сейчас в одной из комнат. Готов поспорить, твоя мать стоит перед ним на коленях, – насмехается он. – Спорим, она глотает всю его сперму до последней капли. Ты могла бы сделать то же самое для меня.

– Иди ты к черту. – Его слова наполняют меня яростью, но в то же время немного волнуют. Я никогда не думала о сперме и о том, чтобы глотать ее, как и о члене у меня во рту, во время разговора с парнем. Еще никто и никогда так со мной не говорил.

Никто.

Он смеется.

– Сама туда катись. У тебя сумасшедшая семейка.

– Хм, а я думаю, что у тебя, – отвечаю я, упираясь бедрами в его бедра, чтобы оттолкнуть.

Но это совсем не помогает. Только напоминает о том, что он возбужден. И я невольно думаю о том, что он возбудился из-за меня.

Некоторые из моих подруг уже занимались сексом. Лана занялась им с Дэвидом в спортивном зале во время танцев по случаю окончания восьмого класса. Потом она рассказывала, что у него такой большой член, что она всю неделю ходила как-то странно. Мне было трудно ей поверить, но я промолчала.

А теперь мне любопытно. Похоже, у этого парня тоже большой член, хотя мне не с чем сравнивать. Мне хочется увидеть его.

Прикоснуться к нему.

– Отпусти меня, – произношу я сквозь стиснутые зубы, слегка вырываясь.

Думаю, ему это нравится. Мне вроде как тоже. Нравится его сила. Нравится, что я слишком слабая, чтобы вырваться. Что это говорит обо мне? Я ненормальная. Чокнутая. Странная.

Во мне всегда было то, что я называю тьмой. Но я никогда не встречала того, кто вел бы себя так, будто в нем она тоже есть.

Парень наклоняется ближе, его губы оказываются в считаных сантиметрах от моих, и я ощущаю его дыхание. Теплое и с едва уловимым запахом пива.

– Заставь меня.

Повинуясь инстинкту, я размыкаю губы, собираясь закричать, и он это понимает.

А потому целует меня.

Так грубо и так внезапно, что я замираю. Его губы неумело прижимаются к моим, хотя я тоже не могу похвастаться опытом. Но я знаю, что может быть лучше. Нежнее.

Я обхватываю его нижнюю губу своими и слегка тяну. Он замедляет темп. Расслабляется. Поцелуй становится ленивым. Парень удивляет меня, высунув язык. Я приоткрываю рот, и он касается моего.

Мой первый взрослый поцелуй случился с мальчиком, который назвал мою мать шлюхой. Который сказал, что я тоже могу стать его шлюхой. Я должна оттолкнуть его. Откусить ему язык. Ударить коленом по яйцам.

Но я этого не делаю. Напротив, позволяю ему целовать меня, и, боже правый, мне это нравится. Тепло мчится по венам, согревая меня изнутри, и я прижимаюсь ближе к нему. Он опускает руки мне на талию. Я сминаю руками его рубашку. Его возбужденный член подрагивает, и тайное местечко, которое я недавно обнаружила, начинает покалывать.

Вот чего от меня хочет Йейтс. Мерзкий извращенец. Я никогда ему этого не дам, потому что мы семья, и это отвратительно.

Но чем дольше этот таинственный парень меня целует, тем охотнее я готова дать ему все, что он пожелает.

Мы целуемся так долго, что непонятно, как вообще умудряемся дышать. Наконец,наконец-то, он первым разрывает поцелуй, и я, открыв глаза, смотрю на его приоткрытые распухшие губы. Медленно поднимаю взгляд и вижу, что он наблюдает за мной.

Парень тянется к краю моей юбки и пробирается под нее пальцами, чтобы коснуться внутренней стороны бедра, и я прикусываю нижнюю губу.

– Ты уже мокрая?

– О чем ты? – Я знаю, о чем, но он такой чертовски юный. Как и я. Мы оба знаем, что такое секс. Нам доступно любое порно в Интернете, но все же.

Парень говорит со мной как взрослый. Знакомые мне мальчишки даже к груди боятся прикоснуться, а этот сунул руку мне прямо между ног.

– А то ты не знаешь. – В его голосе слышится отвращение, и я собираюсь ответить ему, возразить. Оскорбить его в ответ.

Но он снова целует меня, заставляя забыть обо всем. Этот поцелуй выходит лучше предыдущего. Наверное, я хорошо его научила. Поцелуй медленный и нежный, а от прикосновения его языка к моему внутри меня пробуждается желание. Парень тщательно изучает мой рот, пробует меня, и я позволяю ему. Я тоже его изучаю. Мы размыкаем губы, дразним, ласкаем друг друга языками, и все мое тело покалывает от предвкушения. И вот я прикасаюсь к нему, прижимаю руку к передней стороне его брюк, и он толкается навстречу моей ладони, позволяя почувствовать, как сильно он возбужден.

У меня пульсирует между ног, и мне хочется потрогать себя.

Нет.

Я хочу, чтобы он меня потрогал.

– Я тебя даже не знаю, – шепчу я ему в губы.

Он отстраняется со зловещей улыбкой.

– Лгунья.

– Не знаю. – Я в замешательстве. Почему он думает, что я вру?

– Ты у меня дома. Мой отец – один из богатейших людей во всем гребаном мире. «О, я тебя даже не знаю». – Он дразнит меня притворно пронзительным голосом. Звучит нелепо.

Меня переполняет злость. Он смеется надо мной после того, что сейчас произошло? Мне плевать, как хорошо он научился целоваться, все равно он мудак.

– Отстань от меня. – Я отталкиваю его, и на этот раз он отшатывается назад и отпускает меня.

Я отступаю, чуть не споткнувшись о брошенный бокал из-под шампанского. Должно быть, я выронила его, пока пыталась вырваться.

Даже не помню, как это случилось.

Парень кричит мне вслед, но я не обращаю внимания и что есть мочи мчусь прочь на дрожащих ногах. Я выбегаю обратно на террасу и ищу маму. Отчима, который мне как отец. Но их обоих нигде не видно.

Я слышу того парня. Слышу, как он зовет меня по имени, хотя никогда ему не представлялась. В панике озираюсь по сторонам, боясь, что он схватит меня, и напрягаюсь, когда чувствую, как чья-то рука сжимает мое плечо, но…

Оборачиваюсь и вижу, что это мама.

– Саммер! Ты чего? Ты будто окаменела.

Меня переполняет облегчение. Она здесь, а не трахается с другим мужчиной в одной из запертых комнат. Она со мной. На вечеринке.

– Мама. – Я бросаюсь к ней и обнимаю за талию, а она смеется от удивления.

Мы без конца ссоримся с тех пор, как я закончила восьмой класс. Все мои друзья собираются поступить в частную среднюю школу[1] «Ланкастер», и я тоже хочу туда попасть. Отчаянно хочу.

Джонас против. Он желает, чтобы я пошла в среднюю школу Святого Антония, как и он в свое время. В городе. Это хорошая школа, но там мне будет одиноко. Мои друзья будут веселиться в школе-интернате, а я застряну здесь.

Одна. С Йейтсом, который пойдет в одиннадцатый класс. Родители постоянно путешествуют вместе, оставляя нас одних, и от Йейтса не будет никакого спасения. Он станет изводить меня, пока я не сдамся.

– Милая, что случилось? Ты вся дрожишь. – Мама успокаивающе гладит меня по спине, а я боюсь, что она делает это в последний раз. Пускай поверит мне, такой милой и невинной. Кажется, будто этим вечером я лишилась частички себя, и этот мальчик завладел ею своими губами, языком и руками.

Я пытаюсь засмеяться и отстраниться, отчаянно желая обратить все в шутку.

– Все нормально. Правда. Просто подумала, что потеряла тебя.

– И щеки у тебя раскраснелись. – Мама хмурится и обхватывает мое лицо ладонями. – Ты ведь не пила?

Я изо всех сил стараюсь придать себе невинный вид.

– Нет, мам. Господи. Конечно же нет.

– Хорошо. – Это было слишком просто. Не может быть, чтобы она поверила мне на слово. – Не притрагивайся к шампанскому. А то знаю я, как ты любишь попивать тайком.

Мои щеки горят еще сильнее.

Теперь она озирается по сторонам, и я изучаю ее взглядом. Внимательно изучаю.

У нее тоже раскраснелись щеки. Волосы на затылке растрепались, словно ей не помешает пригладить их расческой. Одной серьги не хватает. И платье перекосилось и помялось. Как будто его надо поправить.

О нет.

Она выглядит в точности, как чувствую себя я. И хотя я не занималась сексом с тем мальчишкой, но позволила ему поцеловать меня и ненадолго забылась.

Мама выглядит так, точно забылась на полчаса. Может, и дольше.

– Где ты была? – спрашиваю я обвиняющим тоном.

– Я все время находилась здесь. – Она снова встречается со мной взглядом, а уголки губ, накрашенных новым слоем блеска, недовольно опускаются. – А ты где?

– Здесь. Все время. – Я оглядываюсь через плечо и вижу парня, который стоит и следит за нами.

Позади него возвышается мужчина, похожий на его взрослую копию. Он невероятно красив, и всем своим видом так и заявляет, что ему принадлежит все вокруг. Мальчик наблюдает за мной.

Мужчина наблюдает за моей матерью.

Мальчик приподнимает брови и кивает в мою сторону. Я отворачиваюсь, не желая видеть самодовольное выражение на его нелепо красивом лице. Он знает, что я все поняла. Он понял все еще раньше.

И, черт бы его побрал, он оказался прав.

Глава 1

Саммер

Выпускной класс

Я иду по священным коридорам частной средней школы «Ланкастер», опустив голову и медленно переставляя ноги. Снова, и снова, и снова. Мои новенькие блестящие пенни-лоферы[2] жмут ноги, а шерстяная юбка в зеленую и темно-синюю клетку колет бедра. Помню, как сильно хотела попасть сюда тем летом перед поступлением в девятый класс и как злилась на родителей за то, что они не стали платить огромную сумму, которую стоило зачисление в «Ланкастер».

А теперь я здесь, но только на год. Мой последний год в школе. Сейчас конец августа, и, хотя в воздухе благодаря океанскому бризу витает прохлада, в этом старом здании с красивыми деревянными панелями и устаревшей системой охлаждения ужасно душно. Здесь хоть есть система центрального отопления и вентиляции?

Наверное, нет.

– Идем, – цедит мама сквозь зубы, прищелкнув пальцами возле талии, чтобы я шла рядом с ней.

Я ускоряю шаг, чтобы не отставать, а подняв голову, вижу, что другие ученики проходят мимо нас с любопытным выражением лиц, окидывая взглядом знакомую им форму школы «Ланкастер», что на мне надета.

Новенькая. Ученица, переведенная из другой школы. Конечно, им любопытно. Уверена, они еще загуглят мое имя и узнают о нашем семейном скандале.

Меня он почти не коснулся. Мама об этом позаботилась. Она бы не допустила, чтобы мое будущее оказалось загублено. У нее есть связи, и она подключила их, чтобы защитить меня.

Поэтому я оказалась здесь, в частной средней школе «Ланкастер», самой элитной школе-интернате на восточном побережье, основанной одной из богатейших, старейших семей в стране. История семьи Ланкастер уходит корнями во времена Вандербильтов, Асторов и Рокфеллеров[3]. Они так давно сколотили свое состояние, что большинство уже не знает, откуда оно изначально взялось.

Как и я. Вроде слышала, что они занимались судоходством? Нефтью? Скупили всю доступную землю на восточном побережье, а потом перепродавали ее на протяжении многих лет? Не знаю. И, честно говоря, мне все равно. Знаю лишь, что они неприлично богаты.

И очень долгое время у моей чопорной и порядочной матери был роман с Огастасом Ланкастером-пятым. – Вот и пришли, – напевает мама, и я слышу легкую дрожь в ее голосе. Она волнуется за меня, и я расправляю плечи, желая доказать ей, что мне не страшно. – Приемная комиссия.

Мама открывает дверь, и я, войдя первой, улыбаюсь пожилой женщине, сидящей за высокой деревянной стойкой. Старушка неспешно встает, демонстрируя темно-синий костюм из юбки и пиджака, который едва сходится на ее пышном бюсте.

– Доброе утро! – Женщина улыбается маме, а потом останавливает взгляд на мне. – Должно быть, ты Саммер Сэвадж, – говорит она с излишне дружелюбной улыбкой.

– Я ее мать, Джанин Уэзерстоун. – Мама, как всегда, протягивает руку в такой манере, что создается впечатление, будто она королева, приветствующая верных подданных. Я вижу, что женщине этот жест совсем не нравится, но она все же берет ее ладонь и пожимает за кончики пальцев.

– Приятно с вами познакомиться. Мы очень рады, что Саммер проведет последний год обучения в нашей школе. – Лицо женщины приобретает мрачное выражение. – То, что случилось, такая трагедия. Сочувствую вашей утрате.

Мать испепеляет ее взглядом. Меньше всего ей хочется обсуждать это, тем более с посторонними.

– Спасибо, – коротко отвечает она. – Мистер Мэтьюз свободен?

Женщина приосанивается.

– Конечно! Я думала, вы захотите взять расписание Саммер, чтобы она могла приступить к занятиям. Боюсь, первый урок уже начался. – Она бросает на меня осуждающий взгляд. Можно подумать, это я виновата, что опоздала.

Не моя вина, что мама целую вечность собиралась перед выходом из гостиничного номера, беспрестанно жалуясь на недосып. Я же, наоборот, подскочила в шесть утра, не в силах заснуть от волнения.

– Да, дайте нам, пожалуйста, ее расписание, – требует мама. – И нам нужно поговорить с мистером Мэтьюзом, прежде чем моя дочь пойдет на занятия. Уверена, он подпишет ей освобождение от урока.

– Разумеется. – Женщина, которая, по всей видимости, является секретарем директора школы, передает мне листок бледно-розового цвета. Мама вырывает его у нее из рук и бегло просматривает перечень уроков, пока я стою рядом и с беспокойством жду возможности на него взглянуть.

– Ее не включили в класс с углубленным изучением английского, – бросает мама с нескрываемым раздражением, сунув мне расписание.

Просматриваю список, и меня переполняет разочарование. Английский. Мировые религии. Математика. Французский повышенного уровня. После обеденного перерыва у меня окно, а последним уроком идет государственное устройство Америки.

– Меня устраивает расписание, – говорю матери, но она поджимает губы и качает головой.

– Ты замечательно пишешь, Саммер. Все время что-то строчишь в своих дневниках, – шепчет она, но я вижу, как оживляется секретарша.

Щеки заливает румянец, и я пожимаю плечами.

– Да ерунда. Пожалуйста, не нужно менять расписание. Все нормально.

– Давайте пройдем в кабинет директора Мэтьюза. Вы можете подождать его там, – женщина указывает на приоткрытую дверь у нее за спиной. – Директор в кампусе, но я сообщу ему, что вы ждете. Он сейчас подойдет.

Я иду за мамой в тесный кабинет, мы с ней усаживаемся в кресла напротив огромного вычурного стола, и секретарша с тихим щелчком закрывает за нами дверь. Убедившись, что мы остались одни, мама поворачивается ко мне, не скрывая недовольства.

– Что значит, ты не хочешь изучать углубленный курс английского? – возмущается она.

– Я не хочу доставлять неудобства. – После несчастного случая я превратилась в тень себя прежней и не желаю привлекать к своей персоне излишнее внимание. – Тебе не кажется, что достаточно и того, что ты смогла подключить связи и добиться, чтобы меня сюда приняли?

– Это меньшее, что я могла сделать, учитывая, как давно знаю Огги, – тихо говорит мама, имея в виду бывшего любовника.

Того самого, который в конечном счете развелся с женой из-за многолетнего романа с моей матерью. Тогда разразился грандиозный скандал, который разлетелся по всему Интернету и желтой прессе. Сердце моего отчима было разбито. А потом он впал в ярость.

Тогда наступило не самое приятное время.

Внезапно дверь со скрипом открывается и в кабинет входит красивый мужчина средних лет. Видимо, директор Мэтьюз. Он улыбается нам, и в уголках темных глаз собираются морщинки, а улыбка так широка, что обнажает ослепительно белые зубы. Директор закрывает за собой дверь и встает за столом, который служит своеобразным барьером между нами, а затем протягивает маме руку.

– Миссис Уэзерстоун, очень рад с вами познакомиться, – спокойно произносит он с располагающим выражением лица.

Мама поднимается и быстро пожимает его руку.

– Благодарю, что встретились с нами, мистер Мэтьюз.

Оба усаживаются в кресла и улыбаются друг другу, а я смотрю на них, хлопая глазами. Они будто совсем забыли обо мне.

– Это Саммер, – мама наклоняет голову в мою сторону.

– Саммер, мы очень рады приветствовать тебя в нашей престижной школе, – говорит мистер Мэтьюз тепло и искренне. – Я лично ознакомился с твоим табелем успеваемости и очень впечатлен освоенными тобой предметами. И твоими оценками.

– Спасибо. – Я прилежная ученица. В прошлом порой была неуправляемой и слегка помешанной на мальчиках, но всегда получала хорошие оценки.

– Хотя поначалу у тебя были трудности, – продолжает он, встречаясь со мной взглядом. – Полагаю, ты с тех пор взялась за ум?

Я расправляю плечи и киваю.

– Да, сэр.

– Она не попала в класс с углубленным изучением английского, – замечает мама, и я бросаю на нее сердитый взгляд, но она не удостаивает меня вниманием. – Саммер замечательно пишет. В прежней школе она входила в редакцию местной газеты. Получала награды за свои работы. Она очень талантлива.

– Ох, боюсь, что у нас в «Ланкастере» зачисление в класс для отличников – привилегия, а не право. Ученики мистера Фигероа целых три года усердно трудились. Он лично отобрал каждого после одиннадцатого класса, и у него обучается всего двадцать человек. – Мистер Мэтьюз складывает руки на столе, сцепив пальцы в замок. – Боюсь, я не могу вписать Саммер в класс без его согласия.

– Может, вам удастся поговорить с ним. – Мамин голос звучит мелодично. Приятно.

Улыбка не сходит с лица директора.

– Боюсь, что нет.

– Возможно, вы могли бы оказать мне услугу. – Ее голос становится суровым.

– Это класс Фигероа, а не мой.

От маминой улыбки не остается и следа.

– Наверное, тогда я свяжусь с мистером Ланкастером и выясню, чем он может помочь.

Мне хочется умереть. Как же стыдно. Меня не волнует продвинутый класс английского языка и литературы. Я не хочу выделяться. И уж точно не желаю устраивать сцен. Войти в класс к двадцати ученикам, которые последние три года сами добивались таких высот, будет настоящим кошмаром. Они сразу меня возненавидят.

У Мэтьюза подрагивают губы, взгляд становится потухшим.

– Я все устрою.

– Будьте добры. – Мама вновь улыбается, делает глубокий вдох и смотрит на меня. – Это сильно скажется на ее расписании?

– Нет. Не должно. – Директор хмурится и отворачивается к стоящему на столе компьютеру. Начинает что-то печатать на клавиатуре, а монитор повернут ровно под таким углом, что мне видна вся отображенная на нем информация.

Мой табель успеваемости. Заметки от прежних учителей и социального педагога за все прошлые годы. Больше всего в нем заметок от администрации.

Саммер демонстрирует деструктивное поведение в классе. Выходит из себя безо всякой причины.

Курила электронную сигарету в туалете. Отстранена от занятий на два дня. Занималась сексом в спортивном зале. Отстранена от занятий на пять дней.

Задержана и подвергнута обыску. В рюкзаке обнаружен рецепт ее матери на противотревожное средство. Отстранена от занятий на два дня.

Все это было в конце десятого класса.

После происшествия с рецептом мой отчим – упокой Господь его душу – поставил точку. Грозился, что отдаст меня в военную школу на все оставшиеся годы учебы. Я плакала и на коленях умоляла его, чтобы не заставлял меня туда ехать. Меня приняли. Это было неминуемо.

А потом мамин роман с Ланкастером получил огласку, и отчим совсем позабыл обо мне. Вместо меня он сосредоточился на моей матери. Мы съехали из его дома. Переселились в небольшую квартиру. Пресса была так зациклена на моей семье, что я замкнулась в себе. Перестала нарушать спокойствие в школе и сосредоточилась на учебе. Я лишилась всех друзей. А мама обхаживала Джонаса. Снова. И снова.

Пока весной мы вновь не переехали в его дом. Вскоре Йейтс вернулся из колледжа и был очень рад меня видеть. Зажег свечи в своей комнате и тем же вечером заставил меня с ним встретиться. Зажал мне рот рукой, сунул вторую мне в штаны, а потом…

– Ох, нам придется поменять местами пару уроков, – голос мистера Мэтьюза прерывает мои размышления, – но, думаю, проблем с этим не возникнет.

Он нажимает еще несколько клавиш, повернув монитор к себе, будто только что осознал, что мы можем прочесть все, что обо мне написано. Мама продолжает притворяться, но я вижу, как она поджимает губы, как мрачнеет ее взгляд.

Все эти старые воспоминания отнюдь не из приятных. Я не была счастлива, ни капли. Меня никто не слушал. Я обрела покой, только когда оказалась подальше от Йейтса и мы с мамой остались вдвоем. Меня вконец измотала необходимость жить с ним, постоянно противостоять ему и его настойчивости. Столько раз, что и не счесть.

И это было… ужасно.

Мысль о том, что предстоит провести с ним лето – последнее лето перед выпускным классом – стала для меня последней каплей. Я совершила нечто… страшное.

Но это позволило мне избавиться от него.

Навсегда.

– Я только что отправил твое новое расписание на принтер. Вивиан его подготовит. Удачного дня, Саммер, – напутствует директор Мэтьюз, остановив на мне проницательный взгляд.

Она тебе понадобится.

Я слышу эти невысказанные слова, витающие в кабинете. Мама ничего не замечает и, оставшись довольной тем, что добилась своего, встает, и я поднимаюсь вслед за ней, борясь с волнением, от которого сводит желудок.

– Спасибо, что отнеслись с пониманием к нашим потребностям, – произносит мама. – Мы очень вам благодарны.

– Разумеется. Длядруга мистера Ланкастера все что угодно, – говорит он.

Я улавливаю акцент, который сделал в своих словах директор. Мама тоже его улавливает. Она выходит из кабинета с высоко поднятой головой, на ходу выхватив только что распечатанное расписание из рук Вивиан и даже ее не поблагодарив. Вивиан что-то бормочет себе под нос, и я делаю вид, будто не слышу ее, хотя на самом деле это не так.

– Шлюха, – вот что она прошептала.

Это слово преследует мою мать всюду, куда бы она ни пошла, но ей мастерски удается игнорировать людей. Даже не знаю, как у нее это получается. Я вспоминаю мальчишку, которого встретила в прошлом. Сына мужчины, с кем у мамы был роман. Вспоминаю, что он тоже называл ее шлюхой. Эти воспоминания не выходят у меня из головы. Особенно когда я лежу в постели по ночам. Я помню, какие он вызывал у меня чувства. Помню его жестокие слова, его грубый поцелуй.

И с тех самых пор я неустанно ищу это чувство.

Глава 2

Саммер

Я рано прихожу в класс углубленного изучения английского[4], поскольку уже пропустила бо́льшую часть первого урока, и иду к столу, за которым сидит внушительный темноволосый мужчина, болтающий с парой учениц. Обе девушки красивые, в безупречной школьной форме, с длинными светлыми золотистыми волосами с прямым пробором. Они беззаботно смеются над словами учителя, запрокинув головы, и я завидую тому, как комфортно они себя ощущают. Девушки очень уверены в себе, и я понимаю почему. Они проучились здесь уже три года, потратили на это свое время, и теперь они на самой вершине. Старшеклассницы, готовые править школой.

И вот она я, врываюсь в их класс усилиями властной матери, точно мое место именно здесь. Это не так.

И я это знаю.

Когда они наконец удостаивают меня вниманием, на их лицах видно столько пренебрежения, что я отшатываюсь от них и дрожащей рукой протягиваю мистеру Фигероа свое расписание.

– Здравствуйте, я тоже в этом классе, – говорю я.

Он пробегает взглядом по расписанию, и его темные брови сходятся на переносице.

– Боюсь, здесь какая-то ошибка.

Я молчу. Просто оглядываю класс и делаю вид, словно не знаю о том, что только что произошло в кабинете директора.

Фигероа берет трубку со стоящего на столе телефона и набирает добавочный номер из трех цифр.

– Здравствуйте. Да, у меня тут… – он смотрит на мое расписание, – …Саммер Сэвадж, и она утверждает, что тоже в продвинутом классе.

Учитель замолкает, пока директор Мэтьюз отвечает, а мне хочется исчезнуть. Девочки явно подслушивают, устремив на меня взгляды, а потом одна из них наклоняется к другой и что-то шепчет ей на ухо, прикрыв рот ладошкой, чтобы до меня не долетело ни слова.

Они даже не утруждаются сделать вид, будто говорят не обо мне. Наверное, не стоит и удивляться.

– Понятно. – Голос Фигероа звучит тихо. Немного холодно. – Что ж, ладно. Спасибо. – Он вешает трубку и смотрит на меня с бесстрастным выражением лица, а затем возвращает мне расписание. – Можете присаживаться, мисс Сэвадж. Урок начнется через несколько минут.

Я послушно сажусь за первую парту самого дальнего ряда. Достаю новую тетрадь и ручку, снимаю колпачок зубами и, открыв тетрадь, разглаживаю ладонью чистую страницу. Меня переполняет желание сделать запись в дневнике, но он лежит на самом дне рюкзака, и мне не хочется доставать его, чтобы потом сразу прятать обратно.

Дневник хранит все мои мысли. Чувства. Заметки и каракули. Клочки бумаги, которые я пожелала сохранить. Чек, оставшийся с тех времен, когда мы с друзьями ходили в новую кофейню незадолго до моего переезда. Корешок от билета на концерт, куда я ходила, чтобы увидеть Гарри Стайлза. Записку с угрозами от Йейтса. Помятую, испачканную пятнами от шампанского салфетку, которую я забрала с вечеринки в тот вечер, когда целовалась с тем ужасным мальчишкой. Салфетка была темно-синего цвета с огромной буквой «Л» посередине.

«Л» означало Ланкастер.

Мне нравится время от времени листать дневник и пробегать пальцами по клочкам бумаги, перечитывать свои записи. Некоторые из них трудно читать, как, например, записи о ночи пожара. Об общении с моим сводным братом. О ссоре с отчимом. О конфликте с друзьями.

Другие вызывают у меня улыбку. А третьи пробуждают тоску по прежним временам, когда я была еще юной и наивной и верила, что в мире есть хорошие люди.

Теперь я не уверена, существуют ли они вообще.

Ученики неспешно заходят в класс, и все до единого с любопытством разглядывают меня. Они ожидают, что все присутствующие в классе будут им знакомы, поэтому я понимаю, почему сбиваю их с толку.

– Итак, все в сборе? Похоже на то. – Фигероа встает, подходит к белой классной доске и синим маркером пишет на ней «Ромео и Джульетта». – Добро пожаловать в класс углубленного изучения английского языка. – Он улыбается. Ученики отвечают смешками. Учитель указывает на доску маркером. – Таково было ваше задание по чтению на лето. Надеюсь, вы все готовы к заданиям, которые я сейчас вам дам.

Фигероа поглядывает на меня с сомнением, и я, улыбнувшись ему, пишу название «Ромео и Джульетта» первой строкой в новой тетради. Проще простого. Я читала эту книгу в десятом классе. Придется освежить память, но у меня нет причин для беспокойства.

– Уверен, вы все заметили, что у нас появилась новая ученица. Пожалуйста, поприветствуйте Саммер, – он не сводит с меня глаз, и я первой отвожу взгляд, чувствуя себя не в своей тарелке от его пристального внимания.

Несколько человек тихо бормочут приветствия, но их меньшинство. Уверена, им совершенно не нравится, что я здесь вместе с ними, что, по их мнению, мне тут не место.

Внезапно дверь открывается и в кабинет входит парень. Отвернувшись от класса, он что-то кричит кому-то в коридоре. Дверь захлопывается за ним, и все внутри меня оживает. Я сажусь прямо. Кожу покалывает. Сердце колотится. Дыхание перехватывает, а на лбу вдоль линии роста волос выступает испарина.

Я знаю, кто он. Я твердила самой себе, что его здесь не будет, но ошибалась.

Он здесь.

Уит Ланкастер. Парень, который меня поцеловал. Который хотел меня трахнуть и называл шлюхой, когда мы едва стали подростками. Он выше, чем я помню. Намного выше метра восьмидесяти, да и плечи его кажутся очень широкими в темно-синем пиджаке школьной формы. Его высокомерие почти осязаемо. Он проходит в класс, словно ему здесь все принадлежит, и, по сути, так и есть.

В конце концов, это его фамилия красуется на вывеске.

Я не свожу с него глаз, завороженная его великолепным лицом. Оно еще красивее, чем я помню. Душераздирающе красив. Пронзительные голубые глаза, острые скулы, нос с небольшой горбинкой и точеный подбородок. У него пухлые темно-розовые губы, и он обнажает зубы в обращенной учителю, безнадежно фальшивой улыбке.

– Уит. Безмерно счастлив, что ты смог прийти, – сухо замечает Фигероа.

Девушки хихикают. Уит хмурится.

– Извините. – В его голосе не слышится ни капли сожаления. А голос у него стал более низким с тех пор, как я слышала его в последний раз. – Пришлось задержаться.

Уит даже не смотрит на меня, а я сижу, сжавшись, ссутулив плечи и опустив голову. Не хочу, чтобы он увидел меня. Узнал меня.

Разразится настоящая катастрофа. Он ненавидит меня.

Всем своим естеством.

И почему я думала, будто он на класс старше? Как я могла так промахнуться? Сама не знаю, как пришла к такому выводу, но едва эта мысль зародилась в сознании, от нее было уже не избавиться.

Я допустила ошибку, причем серьезную.

После нашей с ним встречи тем вечером, когда я спросила маму, что это был за мужчина, и она назвала мне имя, я загуглила его. Одним из самых популярных изображений по этому запросу оказалась фотография семьи Ланкастер – всех пятерых ее членов. Отец – высокий, красивый и величавый. Мать – стройная, надменная и безучастная. Две симпатичные девочки с похожими улыбками одеты в одинаковые платья. Уиттакер Огастас Ланкастер стоит рядом с отцом, превосходя его ростом. На его лице – маска едва сдерживаемой злости, такой сильной, что она почти ощутима. Чем дольше я рассматривала фотографию, тем больше росло мое любопытство.

Что они за семья? Они выглядели как с картинки, но теперь я знаю, что фотографии лгут. В четырнадцать я не поверила Уиту, когда он сказал, что у моей матери роман с его отцом. Подобная мысль даже не укладывалась у меня в голове. Я любила своего отчима как родного отца и верила, что мама тоже его любила.

Позже я узнала, что ошибалась.

Скандал быстро раскрылся. Я училась в десятом классе, когда о разводе Ланкастеров стало известно всему миру благодаря постыдному снимку, на котором Огастас Ланкастер был запечатлен в компрометирующей ситуации.

С моей матерью.

Моей элегантной, всегда спокойной и собранной матерью. Ее застукали на выходе из захудалого отеля в центре города в огромных солнцезащитных очках, которые скрывали ее красивое лицо, в неплотно запахнутом плаще Celine и под руку с Огастасом. Ветер трепал полы ее плаща, открывая длинные голые ноги.

Прямо до самого бедра. И никакого белья.

СМИ обезумели. Намекали, что под плащом она абсолютно голая, и я была уверена, что это правда.

Как и все остальные.

В то время в мире не происходило больше ничего интересного, поэтому случившееся вылилось в скандал национального масштаба. В трагедию, от которой семейство Ланкастеров так до конца и не оправилось. Да и наше, безусловно, тоже.

Уит, будучи старшим ребенком и единственным мальчиком в семье, приходится наследником всего семейного состояния. Вернее, одним из наследников состояния одной из многих семей рода Ланкастеров. Но его отец – старший сын старшего сына старшего сына…

И так можно продолжать из поколения в поколение. Они владеют потомственным богатством, настолько давним, насколько это вообще возможно в нашей стране. Частная средняя школа «Ланкастер» существует уже больше ста двадцати лет, и каждый представитель этого рода учился именно в ней, прежде чем поступить в колледж и перейти к масштабным, великим свершениям.

Интрижка моей матери с Огастасом навсегда изменила их жизнь. Сильвия, мать Уита, из рода Уиттакеров с Род-Айленда – еще одной очень богатой, хоть и не такой известной, как Ланкастеры, семьи, – получила солидную сумму при разводе. Ланкастерам запрещено обсуждать условия развода, как и саму его причину, по подписке о неразглашении информации. Но всем известно, почему их брак распался.

Из-за моей матери.

У нас хватает денег, но по сравнению с Ланкастерами мы, можно сказать, нищие, а деньги обеспечивают человеку или его семье неприкосновенность в определенных кругах. А значит, мама оказалась брошена на съедение волкам – папарацци, светским хроникам, – и они разорвали ее в клочья. Растащили на части и разбросали по всему Нью-Йорку. Люди перешептывались. Дешевые газетенки и блоги о знаменитостях радостно злословили о ней, снова и снова публикуя фотографию ее обнаженного бедра. После того как случился пожар, в шоу «20/20»[5] на ABC показали двухчасовой спецвыпуск, посвященный маминому роману с Ланкастером и его разрушительным последствиям.

Я всегда стараюсь выбросить воспоминания о пожаре из головы. Для нашей семьи скандал закончился катастрофой, в то время как Ланкастеры остались относительно невредимы. Деньги защищают. Ограждают. В жизни всегда выигрывает тот, у кого больше всего денег.

Несправедливо, но кто сказал, что жизнь справедлива? Это я тоже усвоила на собственном горьком опыте.

Взгляните на Ланкастеров. Несмотря на роман и спровоцированный им скандал, они все так же блистательны. В прессе до сих пор время от времени всплывают фотографии всего семейства. Современной семьи, которая умеет находить общий язык, даже будучи в разводе. В статьях писали, что они делают это ради детей.

А мы с матерью запятнаны и покрыты шрамами. Сломлены и изгнаны из общества, которое прежде принимало нас, в особенности маму с Джонасом, с распростертыми объятиями.

Внезапно меня посещает мысль: а сестры Ланкастер тоже здесь?

Должны быть.

Сильви и Каролина потрясающе красивы. Одна из них занимается танцами, но я не помню которая. Однако задача продолжить династию Ланкастеров полностью лежит на плечах Уита.

Я сижу, не поднимая головы, и поглядываю, как Уит проходит между рядами парт и садится в самом дальнем от меня ряду в противоположном конце кабинета. У него каменное выражение лица, губы надуты, а сердитый взгляд прикован к стоящему перед нами учителю.

Я была готова поклясться, что Уит старше меня. В нашу первую и единственную встречу он явно вел себя так, будто старше. Был таким пресыщенным, словно повидал и сделал уже все, и его ничто не впечатляло.

Сейчас у него такой же вид. Он несильно изменился за прошедшие три года. Кажется, жизнь ему наскучила.

А я просто рада, что он меня не заметил.

Я сижу, замерев на стуле, а Фигероа продолжает читать лекцию, бубня об отношениях двух влюбленных подростков, которые пожертвовали всем, в том числе собственными жизнями, ради того, что считали любовью.

– Однако было ли это любовью? – в какой-то момент спрашивает Фигероа. – Они были младше, чем вы сейчас. Историки считают, что Джульетте едва исполнилось четырнадцать. Мы можем предположить, что Ромео был старше, лет шестнадцати, максимум семнадцати. К восемнадцати годам он должен был уже жениться и стать отцом.

– Да на хрен это, – бормочет один из парней, и все смеются.

– И правда, – отвечает Фигероа, сердито глядя на парня, но тот лишь улыбается в ответ. – Но в те времена все обстояло именно так. Так было на протяжении сотен лет, и только в последнее время общество признало право людей впервые вступать в брак в зрелом возрасте. Вместе с тем все больше и больше людей позже обзаводятся детьми. За это вам стоит благодарить своих родителей.

– Я своих ни черта благодарить не стану.

Это сказал Уит.

– Мистер Ланкастер, я всегда ценю ваши красочные комментарии, которые вы отпускаете на протяжении всех моих лекций. Как всегда, остроумные и занимательные. – В голосе мистера Фигероа слышится красноречивая язвительность. Кое-кто не рад присутствию Ланкастера в своем классе.

Но, полагаю, он ничего не может с этим поделать.

Разговор вновь возвращается к Ромео и Джульетте, и я почти весь урок веду конспект, потупив взгляд в тетрадь. Не хочу привлекать ничье внимание. Ни учителя (который злится из-за того, что его вынудили взять меня в класс, хотя он не знает, что я собой представляю и какие у меня оценки), ни учеников, которые упорно трудились, чтобы заслужить себе место в этом классе, а я просто пришла и заняла его, точно в этом нет ничего особенного.

Интересно, а с Уитом такая же ситуация? Он получает все что захочет благодаря своей фамилии? Или он в самом деле умен? Хорошо ли он учится в школе? Или ведет себя как придурок и вообще не старается? Он не обязан соблюдать строгие школьные правила, как все остальные.

Раздается звонок с урока, и я спешно собираю вещи, закидываю рюкзак на плечо и, не оглядываясь, выхожу из класса. Просматриваю расписание, которое крепко сжимаю в руке, и вижу, что следующей будет математика.

Мой самый нелюбимый предмет.

В широком коридоре полно учеников, все идут по своим кабинетам и в школьной форме выглядят одинаково. Я училась в частной школе на Манхэттене, но от нас не требовали носить форму. Мне непривычно ходить в колючей шерстяной юбке и блузке из грубой ткани. А пиджак?

Просто отвратителен. Я вся вспотела.

Проходя мимо других девушек, я бросаю взгляд на их юбки. У некоторых они очень короткие, и мне кажется, они просто подвернули их на талии. Я невольно замечаю, что у всех девушек красивые волосы. На губах яркая помада, на веках эффектный макияж. На ногтях лак ярких цветов. Таков их способ выделиться из толпы.

Мои длинные каштановые волосы собраны в простой хвост. На лице ни грамма косметики, ногти не накрашены лаком. Единственное, что я потрудилась сделать с утра, так это нанесла немного туши на ресницы, и теперь на фоне этих девушек чувствую себя совершенно невзрачной.

Возможно, это и к лучшему. Я не хочу выделяться. Не желаю, чтобы на меня обращали внимание. Если бы я знала, что Уит тоже здесь учится, то вообще ни за что не захотела бы сюда приезжать. Я так много искала информацию о Ланкастерах в Интернете, но все равно допустила глупую ошибку, не выяснив, что Уит все еще учится в частной школе «Ланкастер». Нужно было догадаться.

Хотя в Интернете предостаточно сведений о романе моей матери с Огастасом, как и книг и различных статей о прежних поколениях Ланкастеров, о нынешнем поколении информации не так уж много. Возможно, причиной тому послужило уважение к их личной жизни в силу возраста. Да и сам Уит не выделяется. У него есть двоюродный брат, Брукс Ланкастер, и он блогер с огромной аудиторией в Instagram[6]. А еще у него популярный канал на YouTube и, с еще бо́льшим количеством подписчиков, в TikTok. Вся слава досталась ему.

Возможно, Уит предпочитает избегать внимания.

Я вхожу в класс математики и сажусь в самый конец, решив, что это место станет моим любимым до конца дня. Сама не знаю, почему на уроке английского села впереди. Хотела бросить вызов? Фигероа меня разочаровал. Учитывая, что мы двенадцатиклассники[7] на уроке английского для отличников, «Ромео и Джульетта» – слишком банальное задание по чтению.

Но я не жалуюсь. Я даже благодарна, потому что уже прочла эту книгу. По крайней мере, мне не придется наверстывать материал.

В класс входит пожилая женщина и с громким стуком закрывает дверь, а затем запирает замок. Бодрым шагом проходит вперед и поворачивается к нам со сдержанной улыбкой.

– Добро пожаловать на урок математики. Если вы меня не знаете, то меня зовут мисс Фальк. Фальк, не фальшь, и никакой фальши и жульничества на уроках. – Она улыбается.

Никто не смеется. Наверное, воспринимают ее слова всерьез.

Она раздает учебный план и рассказывает, что нас ожидает. Выдает нам учебники и листок с домашним заданием, пояснив, что хочет оценить наши способности, и я, нахмурившись, просматриваю список вопросов.

– Какие-то проблемы? – спрашивает мисс Фальк, остановившись возле моей парты.

Я поднимаю взгляд и вижу, что она с любопытством меня рассматривает.

– Нет, мэм. – Я мотаю головой.

– Хорошо. Добро пожаловать в школу «Ланкастер», мисс Сэвадж.

Она идет дальше.

Несколько человек поворачиваются на местах и открыто глазеют на меня, и, ответив им слабой улыбкой, я опускаю голову. Ненавижу внимание. Не хочу, чтобы они поняли, кто я такая. Мне всегда было тошно оттого, что у меня осталась фамилия отца. Человека, которого я едва знаю. Человека, которому на меня наплевать, и так было всегда. Я хотела стать Уэзерстоун, как моя мать и мой отчим Джонас. И даже мой сводный брат Йейтс.

Имя Йейтс Уэзерстоун тяжело произносить. И буквально, и фигурально.

От этой мысли сводит живот.

Я иду на урок французского, который проходит в небольшой, полной энтузиазма группе. Учительница – молодая женщина, которая просит нас называть ее Амели и очень оживленно говорит на французском. Она в самом деле родом из Франции. А в классе собрались в основном девочки, что помогает мне расслабиться. Я представляюсь всем на французском, и они кивают в ответ с приветливыми улыбками.

Первые дружелюбные лица, которые я видела за весь день.

Когда наступает время обеда, я иду в столовую и поражаюсь выбору блюд. Собираю себе салат в салат-баре, а потом прохожу среди множества занятых столиков и чувствую себя отвратительно из-за того, что никого не знаю. Пара девушек с урока французского замечают меня и машут рукой. Я сажусь с ними и молча ем салат, пока они болтают рядом.

– О боже, там Уит, – говорит одна из них, прижав руку к груди. – Он такой красавчик! Клянусь богом, он еще больше похорошел за лето. Такой загорелый!

Мне ни в коем случае нельзя оборачиваться и смотреть на него. Если он увидит мое лицо, то непременно узнает. Конечно узнает. СМИ не показывали мое лицо в новостях, но он прекрасно помнит, кто я такая. Как и я помню, кто он.

– Он садист, – отрезает вторая девушка. Ее зовут Джейн, и она отнюдь не простушка. Она похожа на модель с безупречными чертами лица и стройным телом. – Я слышала, что ему нравится причинять девушкам боль, когда он их… эм… трахает.

– О чем ты, черт побери, говоришь? – спрашивает вторая, а я смотрю на нее, тщетно пытаясь вспомнить ее имя.

Сегодня меня ждало слишком много нового, в том числе имен, чтобы запомнить все.

Джейн наклоняется ближе, понизив голос.

– Фара в том году закрутила с ним роман. Ничего серьезного, но у них была интрижка. Они переспали. По ее словам, он был очень жестким. Каждый раз, когда он целовал ее, то хватал рукой за горло. Словно пытался обездвижить. Она рассказывала, что иногда он сжимал пальцы, будто правда пытался ее задушить.

Вторая девушка громко ахает. Я молчу, хотя ее слова будоражат мое воображение. Меня это не пугает и не шокирует.

Могу представить, что ему такое нравится. Он и в четырнадцать был груб. Куда же могла завести его фантазия сейчас?

– Отвратительно, – сердито произносит девушка, имени которой я не могу вспомнить.

Джейн ухмыляется и перекидывает светлые вьющиеся волосы через плечо.

– А мне кажется, это даже возбуждает.

Я наблюдаю за ней. За тем, как она щелкает ярко-розовой жвачкой (она ничего не ест за обедом), за ее жеманными манерами. Этой девушке Уит Ланкастер не по зубам. Он уничтожит ее одним только прикосновением. Одним взглядом.

– Он такой сексуальный, что я, пожалуй, смогла бы не обращать внимания на его заскоки. – Девушка, и я как раз вспомнила ее имя – Кейтлин, смеется и обращается ко мне. – Ты уже знакома с Уитом?

Я медленно мотаю головой, но ничего не говорю. Ничего не подтверждаю и не опровергаю словами.

– Эта школа принадлежит его семье. Он неприкасаемый, – сообщает она.

– Тебе пока нравится в «Ланкастере»? – интересуется Джейн, заправив прядь светлых волос за ухо и щелкая жвачкой.

– Мне ко многому нужно привыкнуть, – честно отвечаю я и отправляю в рот еще ложку салата.

– Ты поселилась в общежитии? Или ты живешь в городе? – спрашивает Кейтлин.

– Я остановилась в общежитии, – отвечаю я, опустив взгляд.

Благодаря маминому знакомству с Огастасом Ланкастером, я смогла в последний момент получить отдельную комнату в общежитии, что, не сомневаюсь, просто неслыханно. Мне не придется ни с кем делить комнату. Я слышала, что такое случается довольно редко.

Мне снова достаются особые привилегии из-за маминой связи с Ланкастерами. И это даже как-то ненормально, да плевать. Я должна пользоваться ими при любой возможности.

– А где ты раньше училась? – продолжает допытываться Джейн, попивая воду из бутылки. Она рассматривает меня с блеском в глазах, и я уверена, что она хочет меня разгадать.

Я не доверяю ей. Что-то в ней заставляет меня нервничать. Впрочем, что и говорить, я вообще никому не доверяю. Больше не доверяю.

Когда обжигаешься много раз, уже сложно ослабить бдительность.

– В «Биллингтоне» на Манхэттене, – отвечаю я с легкой улыбкой.

Похоже, обе под впечатлением.

Это одна из лучших частных школ на Манхэттене. Когда Йейтс там учился, Джонас состоял в попечительском совете. Вот почему Йейтсу многое сходило с рук: на все его выходки смотрели сквозь пальцы благодаря щедрым пожертвованиям Джонаса и его положению в совете.

Я оказала миру услугу, когда разобралась с Йейтсом. Хотя благодарностей за это не слышу.

К тому же никто не знает о том, что я сделала.

Оставшуюся часть обеда мы ведем бессодержательную беседу, и к концу перерыва я чувствую, как у меня между лопатками становится все теплее и теплее. Точно кто-то наблюдает за мной. Я не смею обернуться.

Слишком боюсь, что если сделаю это, то встречусь с холодным оценивающим взглядом Уита Ланкастера.

Глава 3

Саммер

После обеда у меня окно, хотя на самом деле это время предусмотрено для самостоятельных занятий в читальном зале. Я иду в библиотеку, нахожу себе место в задней части просторного помещения и устраиваюсь за небольшим свободным столиком. Достаю задание по математике и выполняю его на скорую руку, отвлекаясь на красивые архитектурные формы здания. Оно старинное, с высокими потолками и готическими окнами, которые застеклены великолепными витражами, какие можно увидеть в фильме о ведьмах и колдунах.

Приходит уведомление о сообщении, и, глянув на экран, я вижу, что пишет мама.

Обустраиваешься на новом месте?

Я не утруждаю себя ответом. Все равно ей наплевать. Она уже едет домой, в квартиру, которую получила после смерти Джонаса. Больше никаких подъемов на пятый этаж без лифта. Теперь она обеспечена на всю жизнь. Если повезет, то оставит и мне немного после своей смерти.

Правда, учитывая, как сильно она любит тратить деньги, мне вряд ли так повезет.

В библиотеке есть другие посетители, и все говорят приглушенными голосами, склонив головы друг к другу, сплетничают, улыбаются и смеются. Увидев их, я начинаю тосковать по друзьям из моей прежней школы. Я скучаю по ним. Но когда незадолго до пожара разразился скандал о нас с Йейтсом, я больше не могла показываться там на глаза. Все знали, что он делал со мной.

И никто не предпринял мер, чтобы это прекратить.

Подавив злость, я снова сосредотачиваюсь на домашнем задании и не замечаю звук шагов, пока тихий женский голос не произносит слова приветствия.

Я подскакиваю от испуга, резко поднимаю голову и вижу стоящую возле стола девушку.

Она робко улыбается, ее длинные светло-русые волосы ниспадают ниже плеч. Почти до самой талии. У нее бледное лицо, светло-голубые глаза, а розовые губы растянуты в улыбке и кажутся почти ярко-красными на фоне белоснежной кожи.

– Ты новенькая.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

– Да.

– Можно сесть с тобой?

Я указываю рукой на три свободных стула, стоящих возле моего стола.

– Да, конечно.

Она садится на тот, что ближе всего ко мне, и с громким стуком бросает рюкзак на стол. Я наблюдаю, как она копается в его содержимом, достает оттуда учебник по истории и со звонким шлепком бросает на столешницу. Где-то в отдалении раздается приглушенное «тише!», которое наверняка донеслось из-за кафедры библиотекаря.

– Она терпеть не может шум, – произносит девушка с легкой улыбкой.

– Кто?

– Библиотекарь. Мисс Тейлор. Она древняя, как это здание. – Девушка смеется, и я, не сдержавшись, посмеиваюсь вместе с ней. У нее заразительный смех, и я тут же чувствую себя уютно рядом с ней. Гораздо уютнее, чем с другими двумя девушками за обедом. – Заметила, что здесь работает куча учительниц – старых дев? Думаю, сюда преподаватели-девственницы приходят умирать.

Она смеется еще громче. Девушка похожа на ангела, но явно обладает изощренным умом.

Я проникаюсь к ней еще большей симпатией.

– Тебе здесь нравится? – спрашивает она.

– Тут здорово, – отвечаю я, пожимая плечами, и снова смотрю на задание по математике. Мне осталось решить всего одну задачу, и тогда с ним будет покончено.

Она наклоняется ко мне и переходит на шепот.

– Это просто.

Я приподнимаю бровь.

– Думаешь?

– Язнаю. – Она оглядывается, будто хочет убедиться, что рядом никого нет, а потом снова поворачивается ко мне. – Я в одиннадцатом классе. А ты в двенадцатом?

Я киваю, гадая, откуда она об этом знает.

– Да.

– Ты училась в «Биллингтоне»? – Девушка тихо присвистывает, а я удивленно вскидываю брови. – Шикарное местечко.

– А это разве нет? – Мой голос звучит сухо, сердце колотится в груди.

Откуда она знает, где я училась?

Девушка пожимает плечами.

– Да ничего особенного.

Ее слова звучат пренебрежительно. Видимо, частная школа «Ланкастер» не произвела на нее впечатления.

– Ты всегда здесь училась? – интересуюсь я.

Только так можно объяснить, почему она не замечает красоты этого места. Старинные здания, готическая капелла с фиалом, который поднимается высоко в небо. Пышные зеленые лужайки, лес за кампусом, а за ним и океан, плещущийся о берег.

Прямо как во сне.

– Всю свою жизнь. – Девушка закатывает глаза и театрально вздыхает. – По крайней мере, такое у меня ощущение.

– Откуда ты так много знаешь обо мне? – спрашиваю я с любопытством, но без страха. Есть в ней что-то безобидное.

– У меня свои методы. И доступ, – загадочно отвечает она. – Я знаю, что тебя зовут Саммер Сэвадж. Классное имя, кстати. Такое… первозданное. Ты из Манхэттена. Поступила в последнюю минуту, хотя срок зачисления в «Ланкастер» уже давно истек.

Она произносит все это будто бы с наслаждением.

– Тебе выделена одноместная комната в общежитии, что практически невозможно, учитывая условия твоего зачисления, а значит, у тебя есть знакомые в руководстве. Может, старый добрый Огастас? К тому же я слышала, что сегодня утром ты присутствовала на уроке английского для отличников, что, уверена, многих разозлило. Все эти девушки из кожи вон лезут, чтобы попасть в класс Фигероа, отчаянно стремясь с ним сблизиться. С несколькими у него были романы, но я тебе ничего не говорила. Так что да, у тебя определенно есть связи. – Она улыбается, а ее голубые глаза блестят. – С друзьями в высших кругах можно многого добиться.

Меня осеняет, и я выпрямляю спину, чувствуя отвращение от того, что по спине пробегает волна страха. Эта девушка должна меня ненавидеть. Наверное, уже ненавидит.

– Кстати, меня зовут Сильви. Сильви Ланкастер. – Едва вглядевшись в мое лицо, она запрокидывает голову и хохочет. Да так громко, что я слышу, как мисс Тейлор снова на нее шикает. – Мы никогда не встречались, но у меня такое чувство, точно я знаю о тебе все.

– У меня тоже, – признаюсь я хриплым голосом. Общаться с ней – все равно что брататься с врагом.

Опасно.

– О, не надо так пугаться. Меня не волнует, что было у твоей матери с моим отцом. – Сильви машет рукой, словно развенчав все отвратительные истории о наших родителях. – Наша мать на протяжении всего их брака всеми силами стремилась сделать жизнь отца невыносимой. Для него это оставалось единственным выходом.

– Ты правда так думаешь? – в неверии переспрашиваю я.

Кажется, что ее это совершенно не волнует, тогда как ее брат обращался со мной как с обыкновенной проституткой, когда мы были еще детьми. Едва стали подростками.

Я думаю о том, что услышала о нем от девчонок: ему нравится душить девушек во время поцелуя. Как бы извращенно это ни звучало, я заинтригована. Я была бы не прочь узнать, каково ощущать, как большая теплая ладонь Уита сдавливает мое горло и прижимает к стене, пока он истязает меня губами.

Боже, я ненормальная. Серьезно.

– Я всю жизнь жила с ними. Была свидетельницей катастрофы, которую они называли браком. Да, я правда так думаю, – серьезно говорит она. – Мой старший брат считает твою мать воплощением зла и во всем винит ее. Наша младшая сестра полагает, что отец сам все разрушил, и каждый день ругалась с ним по поводу неустойчивого состояния нашей дорогой мамочки, пока не нашла способ сбежать.

– Ну а к чему склоняешься ты? – спрашиваю я.

– Они все ответственны за свои действия, не так ли? Они взрослые люди. Кто-то из них думал о своих детях? Нет. Впрочем, разве они вообще когда-нибудь о нас думают? – Сильви не дает мне возможности ответить. – Все они эгоисты. Погружены в собственные маленькие мирки. Как считаешь, почему существует школа-интернат под нашей фамилией? Чтобы они могли отправить нас сюда и забыть о нашем существовании.

Сильви объясняет это так логично, что все кажется предельно понятным. Уверена, она права. Когда они думали о своих детях?

Никогда. Мои родители не обращали на нас с Йейтсом внимания, когда это было важнее всего. Почему же еще он так дерзко ко мне приставал? Он знал, что ему все сойдет с рук.

Что ж, я ему показала.

– Твой брат знает, что я здесь? – задаю я вопрос, который мучает меня с утра, надеясь, что голос звучит непринужденно.

– Нет. Да? Не уверена. Мы не говорили о тебе, и он никогда не упоминал твоего имени в моем присутствии. Хотя мы с Уитом вообще мало общаемся. Он считает меня надоедливой, – признается она, но, похоже, ее это совсем не обижает.

– Как ты так много узнала обо мне?

– Взломала школьную базу данных. – Я смотрю на нее разинув рот, и Сильви расплывается в улыбке. – Тут древняя система. Даже моя бабушка смогла бы ее взломать, а ее уже два года нет в живых.

Не могу сдержать смешок.

– А кто-нибудь знает, что ты влезаешь в школьную базу данных?

– Только несколько избранных. Теперь ты в их числе. – На губах едва заметная улыбка, глаза блестят. – Если когда-нибудь возникнут проблемы с оценками, дай знать. Я могу все поправить. – Она щелкает пальцами.

– У меня хорошие оценки, – уверяю я.

– Пока. – Улыбка не сходит с ее лица, а моя медленно угасает.

Не сомневаюсь, что она видела мое личное дело из «Биллингтона» и с едва сдерживаемым восторгом жадно вчитывалась в каждый эпизод, окончившийся отстранением от уроков. За наркотики, грубость и секс на территории кампуса. Я была сущим кошмаром. Первые два года в старшей школе дались сложно. Я вела себя импульсивно. Таков был мой крик о помощи. Я хотела внимания, причем любого.

Но никто не слушал. Хуже того, меня уже были готовы отправить куда подальше – в военную школу, словно бы это могло мне помочь.

Хотя, думаю, возможность оказаться подальше от Йейтса в самом деле все бы исправила, но я не хотела решать проблему таким путем. В одну из последних ночей, когда мы все еще были одной семьей, он дождался, когда все лягут спать, крепко прижал меня к себе и сказал, как сильно ему будет меня не хватать, когда я уеду. Тогда я поняла, что он действительно верил, будто я не хочу уезжать, чтобы не разлучаться с ним.

Но дело было вовсе не в этом. Отнюдь. Во всяком случае, не для меня.

– Ты похожа на ту, у кого много секретов, – голос Сильви вырывает меня из размышлений.

Я вновь сосредотачиваю на ней взгляд и вижу, что она смотрит на меня прищурившись.

– Я открытая книга, – лгу я.

Она ничего не говорит. Это и ни к чему.

Потому что она мне не верит. И не должна верить. У меня полно разных секретов.

И все они ужасны.

* * *

Я забегаю на урок по государственному устройству Америки прямо перед последним звонком и бросаю виноватый взгляд на учителя, сидящего за столом. Я слишком засиделась в библиотеке, наслаждаясь разговором с Сильви, хотя все время чувствовала себя виноватой из-за связи с ее братом. Я так и не упомянула об этом. А она не упомянула о нем. Только один единственный раз.

Пусть лучше так и будет.

Класс заполнен, все парты заняты, кроме двух в самом конце. Я спешу к ним, не глядя под ноги, спотыкаюсь о рюкзак и растягиваюсь на полу.

Кажется, что весь класс наблюдает за моим позорным падением и заходится смехом.

Я не спешу вставать, прижавшись щекой к холодному полу и чувствуя, как от боли пульсируют колени после жесткого приземления. Прохладный воздух касается спины и бедер, и я понимаю, что юбка задралась, демонстрируя черные шортики, и я безумно рада, что надела их вместо обычного белья.

Учитель бросается ко мне. Я слышу, как скрипят по полу его подошвы.

– Ты цела? – спрашивает он.

Мои зрители немного успокоились, но я все еще слышу смех. Стоит возмущенный шепот, все судачат обо мне. Какой-то парень спрашивает прямо:

– Кто она, на хрен, такая?

Я быстро беру себя в руки, встаю на колени и смахиваю волосы с лица. Слышу, как кто-то делает громкий вдох, словно от шока, и, бросив взгляд влево, понимаю, что буквально оказалась лицом к лицу с падшим ангелом из моих снов.

Дьяволом из моих кошмаров.

Уитом Ланкастером, который смотрит на меня, будто увидел призрака.

Крепко прижав к груди рюкзак, я встаю, отворачиваюсь и усаживаюсь на ближайший свободный стул.

Прямо за Уитом.

Черт.

Учитель окидывает всех строгим взглядом, тем самым заставляя замолчать, а потом заговаривает сам, но я понятия не имею, о чем речь. Ничего не слышу из-за бешеного стука сердца. Его биение ревет в ушах, ощущается в пульсе, и я пытаюсь задержать дыхание. Пока не сдаюсь и не выдыхаю поток воздуха, пахнущего мятой после жвачки, которую я жевала в библиотеке.

Боже, надеюсь, он не заметит.

Я опускаю взгляд на пол и морщусь. Я споткнулась о чертов рюкзак Уита. Ну конечно. Сижу, точно в трансе, все тело дрожит, а колени жжет после падения. Не свожу глаз с парты из страха, что, стоит мне поднять голову, я увижу, что он смотрит на меня. Но когда я наконец отваживаюсь поднять взгляд…

То натыкаюсь на его затылок.

Сделав еще один судорожный вдох, я достаю блокнот, тетрадь и свой любимый механический карандаш, а руки все еще дрожат. Я готова вести конспект, но учитель стоит, опершись о стол и скрестив руки на груди, и рассказывает о себе и о том, чего ожидает от нас в этом году.

Он раздает учебный план, и мое сердце грозит выскочить из груди. Уиту придется обернуться и передать его мне. Я жду, ладони вспотели, а колени стучат друг о друга, когда ученики в моем ряду начинают передавать копии плана дальше, и я вижу, как небольшая стопка доходит до Уита.

Но он не дает мне копию. Оставляет себе обе и сидит, расправив плечи и глядя на учителя. Во мне вспыхивает раздражение, и мне хочется ткнуть его карандашом в спину и потребовать мой учебный план.

Но вместо этого я поднимаю руку.

– Да? – Учитель смотрит на меня добрыми глазами. Уверена, он сочувствует из-за моего недавнего падения. – Я не получила учебный план.

Он хмурится.

– Хм, странно. Я все пересчитал. – Он берет запасную копию со стола, подходит ко мне и протягивает листок бумаги.

– Спасибо, – отвечаю я.

Весь урок учитель что-то тихо бубнит, но я не слушаю. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, что Уит сидит прямо передо мной и, слава богу, намеренно меня игнорирует. Я чувствую его запах. Теплый, пряный и такой мужской. Рассматриваю его волосы. Русые, почти каштановые, но все же светлее. Они аккуратно, коротко подстрижены, но на макушке длиннее. На вид они мягкие. Не сомневаюсь, что, если проведу пальцами, пряди так и будут к ним льнуть.

Наконец звенит звонок, возвещая об окончании урока – окончании всего учебного дня. Я сижу неподвижно, пока все вокруг собирают вещи и чуть ли не бегом мчатся из кабинета. В школе проводят тренировки по всем осенним видам спорта. Об этом объявили во время обеда. Я пытаюсь дождаться, когда уйдет Уит, чтобы выйти следом, но он тоже медлит.

А точнее, медленно поворачивается ко мне.

– Ты что здесь делаешь, черт возьми? – тихо спрашивает он, пристально глядя на меня.

– Учусь, – отвечаю я вполголоса.

– Да черта с два, – парирует он, отпрянув, будто подхватит от меня заразу, если пододвинется ближе.

Я ненавижу его. Правда. Но в то же время меня к нему тянет. Притяжение осязаемо, меня влечет к нему, и я задумываюсь, чувствует ли он то же самое.

– Я поступила, – объясняю ему, беру рюкзак и убираю свои вещи. – Нравится тебе это или нет.

Он смотрит на меня свирепым взглядом.

Я отвечаю ему тем же.

Уит первым нарушает молчание.

– Отлично шлепнулась. Наверняка больно свалиться прямо на колени. – Он ухмыляется. – Хотя, уверен, ты привыкла стоять на коленях.

Его оскорбления ранят меня, словно удар ножом, рассекая на части.

– Иди ты в задницу, – рявкаю я и встаю.

Уит тоже встает и преграждает мне путь. Он стал гораздо более внушительным, чем был три года назад. Выше. Шире. Сильнее. Но я не позволю ему напугать меня.

– Видно, ты была бы рада, если бы пошел в твою, – говорит он тихим дразнящим голосом. Не знаю, как учитель нас не слышит, но, вероятно, он ничего не замечает. – Ты дешевая шлюха, как и твоя мать.

Я ловко увиливаю от него в последний момент и убегаю не оглядываясь. Его смех преследует меня весь путь по коридору, и, только выйдя из здания, я понимаю, что он звучит у меня в голове. В моих мыслях.

Они наполнены его смехом, который напоминает мне о том, что я в самом деле дочь своей матери.

Всего лишь дешевая шлюха.

Глава 4

Саммер

Первые две недели учебы проходят однообразно. Я запоминаю расписание, пытаюсь понять учителей и что они от нас хотят, а по вечерам делаю домашние задания, хотя они не слишком сложные. В начале четверти нагрузку всегда увеличивают постепенно. Так принято во всех школах. Я пока не завела друзей. Пошли слухи, что Уит специально поставил мне подножку в первый учебный день, отчего у всех стали возникать вопросы. К тому же у нашей неприятной беседы после урока в тот понедельник были свидетели, и я медленно, но верно стала в школе изгоем.

Со мной никто не разговаривает. Ланкастер заткнул всем рты. Я не видела Сильви с того первого дня в библиотеке, поэтому не могу рассчитывать даже на ее дружбу. Кажется, будто я стала призраком и меня никто не видит.

Стоило знать, что так и произойдет. Как только поняла, что Уит в кампусе, мне сразу стало ясно, что я упустила свой шанс провести выпускной год хоть отчасти нормально. На второй день Уит выяснил, что я посещаю вместе с ним урок английского для отличников, но я упорно отказывалась на него оглядываться.

Он бросил на меня сердитый взгляд, как только вошел в класс, как всегда с опозданием и пренебрежительным, наплевательским отношением к Фигероа.

Наверняка весь персонал школы его терпеть не может.

Его ядовитые слова, сказанные обо мне, медленно подтачивали мою репутацию. Шаг за шагом. До такой степени, что люди начали прямо-таки насмехаться надо мной, когда проходили мимо в коридорах. Девчонки, с которыми я общалась за ланчем в свой первый учебный день, теперь делали вид, словно в упор меня не видят. Или тайком поглядывают на меня через плечо, совсем как Кейтлин несколько дней назад.

Кажется, что он пытается меня выгнать, но я отказываюсь уходить. За обедом он сидит в столовой или на улице, но всегда в окружении девушек. Всегда в сопровождении тех же трех парней. Чеда, Эллиота и Спенсера, которые, как и мы, учатся в выпускном классе и родом из известных семей, но не таких известных, как семья Уита. Я удивлена, что у этого дьявола есть друзья, но, полагаю, дьяволом становишься как раз благодаря настойчивому характеру и непомерному обаянию.

Сдается мне, нечто подобное сказала бы моя мама.

Я не рассказываю ей о происходящем. И уж точно не говорю ни слова о Уите и о том, что он творит. Мама думает, что дела в школе идут хорошо и я справляюсь. Если бы я рассказала ей, что у меня проблемы с Уитом, она бы связалась с его отцом. И тогда мне придется жестоко поплатиться.

Поэтому я помалкиваю. Я пересела в другой ряд на уроке по государственному устройству Америки, поэтому больше не сижу прямо за Уитом. Обедаю я теперь в библиотеке. Там же делаю домашние задания, потому что сразу после обеденного перерыва у меня час самоподготовки. По вечерам я беру немного еды в столовой и отношу ее в свою комнату, где остаюсь наедине с самой собой. Принимаю душ. Читаю или смотрю что-нибудь на Netflix. Все мои дни проходят одинаково. Скучно.

Одиноко.

Если делаю вид, что меня не существует, значит, так и есть. К концу второй недели учебы кажется, будто Уит тоже позабыл обо мне, и это наполняет меня безмолвным чувством облегчения.

Но это облегчение не слишком велико. Я не доверяю Уиту. Возможно, у него есть тайный план.

Однако его близость пробуждает во мне любопытство. Порой я наблюдаю за ним во время обеда, когда захожу в столовую на несколько минут. Смотрю, как он разговаривает с девушками и как они расшаркиваются перед ним, словно перед знаменитостью. На общих уроках напрягаю слух, и, когда учитель задает ему вопрос, он всегда отвечает правильно. Он умен.

А еще опасен.

Все подлизываются к нему. Полагаю, это само собой разумеется, когда фамилия и герб твоей семьи указаны на здании школы. Преподаватели и рабочий персонал. Все ученики до единого. Похоже, единственные, кого не впечатляет статус Уита, – это троица его друзей, но и они относятся к нему с безмолвным почтением, которое дает ему понять, что он главный. Девушки флиртуют с ним – с ним и тремя его ближайшими друзьями в особенности – с таким отчаянием, что остается только им посочувствовать. Они жалкие.

Я отношусь к нему так же, как и он ко мне: упорно с ним не разговариваю.

Уит назвал меня шлюхой. Ничего не изменилось. Он ненавидит меня.

А я ненавижу его.

А сейчас я за ним наблюдаю. У нас последний на сегодня урок. Пятница. Уит сидит слева впереди прямо у меня на виду. Стучит карандашом по краю парты в устойчивом раздражающем ритме. Я сверлю его сердитым взглядом.

Он даже не смотрит в мою сторону.

Волосы упали ему на лоб, губы изогнуты в едва заметной улыбке. Однако на его лице не видно радости. Одни только резкие черты и насупленные темные брови. Но какое же у него красивое лицо. Равнодушное, напряженное, как у статуй в саду на территории кампуса.

Учитель включает фильм и гасит свет, и единственным источником освещения становится большой телевизор на стене. По нему идет ролик о текущих событиях, рассказывают о состоянии мира и его печальном будущем, и я сразу перестаю слушать.

Я и так в унынии.

Как только мистер Стейн выходит из кабинета, настроение меняется. Ученики достают телефоны. Начинают болтать. Я рисую каракули на пустой странице тетради, наклонив голову, отчего волосы падают вперед и заслоняют лицо. Не хочу, чтобы меня видели. Я пишу свое имя большими объемными буквами. Рисую вокруг него цветы. А потом пишу имя Уита.

И окружаю его мордочками дьяволят с длинными и очень острыми рогами.

– Так вот что ты на самом деле обо мне думаешь?

У меня перехватывает дыхание, когда я слышу его знакомый глубокий голос, захлопываю тетрадь и, подняв голову, вижу, что Уит сидит рядом со мной. Он умудрился пересесть за стоявшую позади него пустую парту, а потом тихо пододвинуть ее к моей. И как я только не заметила?

– Думаешь, что я дьявол? – не отстает он, когда я родолжаю молчать.

Отворачиваюсь от него, желая, чтобы он оставил меня в покое.

Желая, чтобы продолжил говорить со мной.

– Полагаю, я и правда превратил твою жизнь в ад, – небрежно замечает он, будто мы ведем непринужденную беседу.

А я все так же молчу.

– Я думал, что ты уже будешь вся в слезах после того, как я настроил всех против тебя, – продолжает он. – Ты сильнее, чем я думал.

Я снова медленно поворачиваюсь к нему, мы встречаемся взглядом, и меня затягивает. Даже в приглушенном свете я вижу блеск в его светло-голубых глазах, которые будто поглощают меня. Я размыкаю губы, но не издаю ни звука.

Да и что я скажу?

– Но на самом деле тебе, видимо, плевать, кому ты нравишься, а кому нет? – Его губы изгибаются в едва заметной улыбке. – Пока ты получаешь то, что хочешь, победа за тобой.

Понятия не имею, о чем он.

– Это не игра, – шепчу я.

Уит приподнимает бровь.

– Посмотрите-ка, она разговаривает.

Отвечаю сердитым взглядом.

– Ты ошибаешься, Сэвадж. Жизнь – игра, и почти все присутствующие в этом кабинете – неудачники. – Он замолкает на мгновение. – Кроме меня.

Меня поражает его высокомерие.

– Только потому, что у тебя много денег, – напоминаю я.

– И власти. У меня столько гребаной власти, что она чуть ли не сочится из меня. – Уит наклоняется ближе, и я отодвигаюсь. – Они все боятся меня. Сделают все, что я скажу, не задавая вопросов.

– Как в тот раз, когда ты велел им игнорировать меня?

Уит ухмыляется.

– Да. Они все бараны.

– А ты пастух?

– Я засранец, которому принадлежит земля, на которой эти бараны пасутся. Одно неверное движение – и я могу перерезать их всех. – С мгновение он изучает меня взглядом, а я все молчу, заставляя себя не произносить ни слова. Я ничего не могу раздавать просто так. Ни слова, ни эмоции. – Как твоя мать уговорила моего отца зачислить тебя в последний момент?

«Понятия не имею», – хочется сказать мне, но я продолжаю хранить молчание.

– У нее есть компромат на него? Или она, как обычно, встала на колени и отсосала ему в оплату за твое обучение?

Я даже не вздрагиваю от его слов, ведь знаю, что он ждет моей реакции. Вижу это по тому, как он блуждает по мне взглядом от самой макушки. Задерживается на моих глазах. На губах. Ждет красноречивого знака.

Мое лицо ничего не выражает.

– Я могу заключить с тобой сделку. Облегчить твою жизнь в этих стенах, – произносит он, а его голос звучит еще тише и ох как убедительно.

– На каких условиях? – спрашиваю я невозмутимо. Спокойно.

Уголки губ Уита приподнимаются.

– Отсасывай мне и дай кончать на твои сиськи неделю подряд, и я сниму со всех запрет.

Господи, вот же мудак. Хочет кончить мне на грудь?

В мыслях возникает непрошеный образ. Я стою на коленях перед Уитом. Обхватываю губами его впечатляющий член. Я знаю, что он у него большой. Никак иначе. Сомневаюсь, что у Ланкастера может быть маленький член, и я помню, какой была его форма под моей ладонью в тот единственный раз, когда я к нему прикоснулась. На мне ни лифчика, ни майки, грудь на виду, как ему и нравится. Я глажу его член и позволяю ему трахать меня в рот так глубоко, что чувствую, как головка упирается в заднюю стенку горла. А когда он уже близок к разрядке, с его губ срывается грубый стон, он выходит и разбрызгивает сперму по всей моей груди так, что она капает с сосков.

После он нежно стирает ее с моей кожи слегка дрожащими пальцами, все еще сотрясаясь от оргазма. Проводит ими по моим губам и заставляет облизать их и проглотить его сперму безо всяких возражений. Я вижу, как эта сцена разыгрывается перед моим мысленным взором, и понимаю, что фантазии эти немного извращенные, в особенности учитывая мой прежний сексуальный опыт.

– Дай мне пять раз кончить тебе на лицо, и я все улажу, – предлагает он.

На долю секунды я испытываю искушение, но тут же прогоняю этот сладострастный образ из мыслей. Да что со мной не так, черт возьми?

– Нет.

– Три дня. И я смогу кончить тебе на грудь, – озвучивает Уит финальное предложение.

Я смотрю на него, не в силах совладать с голосом.

– Тогда сократим до двух, и ты позволишь мне поласкать тебя пальцами прямо сейчас в классе. – Уит улыбается так широко, что, клянусь, его белые зубы слепят меня даже в полумраке.

– Ни за что. – Я стараюсь не ерзать на стуле при мысли о том, как Уит запускает свои длинные пальцы мне под юбку. В трусики. Между моих ног, поглаживая влажную, возбужденную плоть…

– Ты думаешь об этом. – Его проницательный голос прерывает мои мысли.

– Вовсе нет.

Мы пристально смотрим друг на друга, я опускаю взгляд к его горлу. Вижу, как быстро бьется его пульс на шее и испытываю странное успокоение от того, что оказываю на него такое же сильное влияние, как и он на меня.

– Тебе же хуже, – наконец говорит Уит с пренебрежением. – Я настрою всех против тебя.

– Разве ты еще этого не сделал? – Не знаю, как мне удается сохранять спокойствие в голосе, когда внутри я вся дрожу от его близости. От его угроз сексуальным шантажом. Я должна бы оскорбиться. Почему я не оскорблена?

Потому что тебя тянет к нему. Неважно, что он сказал или сделал, тебе приятна мысль о том, чтобы быть с ним. Ты жаждешь все, что он может тебе дать.

– Ты права, – бросает он. – Сделал. Думал, ты поддашься. Пара минетов – и тебя все полюбят? Если спросишь меня, отличная сделка. Я знаю, что непросто быть новенькой в этой школе, особенно когда тебя ненавидит Ланкастер.

– Не все Ланкастеры меня ненавидят, – манерно тяну я, имея в виду Сильви.

Щеки Уита тотчас краснеют, губы поджимаются от едва сдерживаемого гнева.

– Если ты имеешь в виду моего отца, то ты еще бо́льшая шлюха, чем я думал.

Последние слова он произносит так громко, что ученики поворачивают головы в нашу сторону. Уит берет свой рюкзак, встает и выходит из кабинета, не сказав больше ни слова.

Я смотрю ему вслед, прерывисто дыша. Чувствую на себе любопытные взгляды всех присутствующих, слышу их торопливый шепот. Они слышали его. Как же иначе? Их король назвал меня шлюхой, и теперь я за это поплачусь. Даже сильнее, чем прежде.

Уит обставил все так, будто я сплю с его отцом, а я даже не знакома с этим человеком. Для меня он скорее миф. Вымышленный персонаж, который сыграл в моей жизни роль, при этом ни разу со мной не встречаясь.

Теперь Уит считает, что я спала с его отцом, чтобы обеспечить себе место в школе «Ланкастер». Неужели он правда верит, что я опустилась бы до того, чтобы переспать с мужчиной, у которого много лет был роман с моей матерью? У меня такое даже в голове не укладывается.

Но когда дело касается Уита, у меня многое не укладывается в голове.

Глава 5

Саммер

– А ну, свали с дороги, – рычит мне парень, а потом толкает в сторону.

Я ударяюсь плечом о стену и морщусь от боли, но он даже не удосуживается взглянуть на меня. Идет себе дальше и дает пять другому парню, который к нему подходит. Они оглядываются на меня через плечо и смеются, а потом уходят.

Вот моя жизнь. Последние три недели я подвергаюсь настоящей травле. Превратилась в школе «Ланкастер» в общую грушу для битья, и до сих пор я терпела только грубые замечания, перешептывания, когда проходила мимо, сердитые, косые взгляды. Все это становится уже слишком, и я вот-вот взорвусь.

Поначалу было все одно и то же. Меня игнорировали. Делали вид, будто меня не существует. Даже преподаватели начали понимать, чем занимаются ученики. Если у нас был групповой проект, то меня в него не включали. Когда учитель обращался ко мне, то один из учеников начинал перекрикивать, словно меня и вовсе нет.

Мое существование ничего не стоило в глазах Уита, а значит, и в глазах всех остальных.

Некоторое время спустя учителя совсем перестали меня спрашивать.

Только на этой неделе происходящее приняло насильственный характер. И каждый раз, когда что-то происходит, каждый раз, когда кто-то ко мне прикасается, я в итоге вижу своих обидчиков с Уитом, точно им нужно его одобрение за хорошо проделанную работу.

Отвратительно. Он главный хулиган в школе, но ему для этого даже пальцем шевелить не нужно. Он просто заставляет других исполнять его приказы и обращаться со мной как с дерьмом.

Начался обеденный перерыв, и я иду в столовую. Ни одна девушка в помещении не бросает на меня сочувственного взгляда, не произносит шепотом слова приветствия. Все видят во мне врага. Новички боятся общаться со мной из страха, что к ним тоже начнут плохо относиться. У меня здесь нет союзников. Даже Сильви куда-то пропала. Я не видела ее в кампусе уже шесть недель, с первого учебного дня.

Я подхожу к очереди, рассматривая готовые сэндвичи в холодильнике. Надо взять один. Съем половину сейчас, а вторую оставлю на ужин. Так мне не придется выходить из комнаты до самого утра.

Плачевно, но это правда. Моя комната – единственное место, в котором я могу отдохнуть. Там я провожу большую часть времени, за исключением тех случаев, когда рано вечером тайком выбираюсь пробежаться по дорожкам, которые ведут к океану. Администрация уже предупредила девушек, что после пяти территорию кампуса покидать запрещено. Солнце садится все раньше и раньше, а в лесах, окружающих пляж, темно, и руководство школы не хочет, чтобы с нами что-то случилось.

Я нарушаю это правило. Со мной не общаются в школе, а это время – мое последнее спасение, и я не позволю отнять его у меня. Только в этот момент я ощущаю истинный покой, когда вставляю наушники в уши, слушаю музыку и растворяюсь в ритме, с которым мои ноги топают по земле. До недавнего времени я не понимала, что такое драйв от пробежки. А теперь чувствую, будто гонюсь за ним при любой возможности.