Начало русской истории

Первой причиной трудности познания реальной истории является нежелание большого количества людей ее познавать. Это легко понять и простить, ведь и нам с вами зачастую легче и приятнее верить, чем набивать синяки и шишки о реальность, познавая правду. К тому же, узнав истину, вы, вероятно, не сможете ею поделиться, так как встретите ожесточенное неприятие ваших взглядов коллегами и обществом.

Мифология имеет преимущество перед научной историей потому, что не требует размышлений; она легко воспроизводима и привычна. Ученый историк Анатоль Франс, сменив профессию и став писателем, смеялся в этой связи над старыми коллегами: «Историки переписывают друг друга. Таким способом они избавляют себя от лишнего труда и от обвинений в самонадеянности. Следуйте их примеру, не будьте оригинальны. Оригинально мыслящий историк вызывает всеобщее недоверие, презрение и отвращение». «Ведь если вы выскажете новую точку зрения, – с сочувствием поясняет он, – какую-нибудь оригинальную мысль, если изобразите людей и обстоятельства в каком-нибудь неожиданном свете, вы приведете читателя в удивление. А читатель не любит удивляться. В истории он ищет только вздора, издавна ему известного. Пытаясь чему-нибудь научить читателя, вы лишь обидите и рассердите его. Не пробуйте его просвещать, он завопит, что вы оскорбляете его верования».

Действительно, каждый шаг в исследовании реальной истории, истории живых и мыслящих людей, это не только борьба с историческим материалом, но и опровержение стереотипов, ставших для множества людей предметом веры. Кроме того, реальное представление о жизни какого-либо старинного общества получить нелегко. Исторический синтез, подразумевающий научный энциклопедизм, вышел из моды с углублением наших исследований в разных областях знаний. Объединить области гуманитарных наук, – например, источниковедение письменных памятников, изучение фольклора и археологию, – очень трудно.

Еще труднее представить читателю ясный и впечатляющий образ времени, соответствующий новым знаниям. Столь яркий, чтобы он мог сравниться с выработанным столетием научным, учебным и художественным мифом. Например, мой выдающийся коллега Сергей Алексеев создал потрясающе глубокие, основанные на синтезе разных наук книги о ранней истории славян и Руси. Ход его острой мысли на каждой странице вполне можно понять. Но общая картина не складывается в голове у читателя (в том числе у меня) настолько четко и ярко, чтобы совершенно вытеснить миф. Тем более что все мы понимаем: смена комфортных заблуждений на более точное, требующее немалых умственных усилий знание о начале Руси, ничего не изменит в нашей жизни.

Возможно, проблема моего высокоученого друга в том, что он спорит с научными концепциями, не заботясь о том, чтобы показать читателю ту картину мира, которую они подразумевают. В моей книге предложен другой подход. В центре внимания – само содержание мифов и реальные картины мира Древней Руси, какие позволяет реконструировать научное исследование. С видением Алексеева они совпадают не во всех деталях, но это лишь взгляд на одно и то же с разных сторон, с разных дорог, идущих в одном направлении, к правде русской истории.

Бывает, что и всех традиционных методов исторического исследования для понимания прошлого недостаточно. Многие вопросы истории требуют экспериментов, мысленных и (или)практических. А побочным эффектом такого комплексного исследования часто становятся совершенно новые сцены истории. Причем наступление сегодня идет на те мифы, что давно живут в школьных учебниках и стали предметом веры, закрепленным в литературе и искусстве.

Необходимость понимания

Простой пример: картина Ледового побоища 1242 г., в которой крестоносцы «свиньей» атакуют стоящее на месте пешее ополчение Великого Новгорода, а отважные дружинники Александра Невского окружают их, атакуют с тыла, разбивают и преследуют, пока тяжелые, закованные в сталь тевтонские рыцари не проваливаются под лед Чудского озера. Что в этой картинке из школьного учебника, знаменитого кинофильма и множества романов не так? Всё!

Летописеведы – ученые, изучающие русские летописи, давно выяснили, что под лед на озере никто не проваливался. Нет такого ни в написанной по горячим следам событий Новгородской Первой летописи, ни в чуть более поздней немецкой Рифмованной хронике. Немногие спасшиеся немцы и бесчисленная (потому что немецких прислужников никто не считал) эстонская чудь в источниках семь верст драпают по льду озера, пытаясь унести ноги от русской конной дружины. Убегают они, естественно, на конях – источники просто не упоминают того, что в их время было очевидным. Какой пеший сможет хоть полверсты пробежать от конного? Однако столетие спустя составитель Софийской летописи в Новгороде, «украшая» статьи Новгородской летописи, вспомнил, как за несколько лет до Ледового побоища тевтоны, разбитые отцом Александра, в бегстве провалились под лед речки Омовжи, и перенес этот яркий сюжет на Чудское озеро.

Это действительно старое открытие летописеведов, четко запрещающее крестоносцам тонуть во время Ледового побоища, должно было, прежде всего, заставить одуматься археологов. Какие остатки оружия 1242 г. можно искать на дне Чудского озера, если оно тогда стоило «как крыло от самолета»? Вооружение конного воина тогда превышало по цене современный внедорожник. Даже сломанный меч давал ценную своим редким качеством сталь, а топоры, наконечники копий и стрелы были живыми деньгами. Просто представьте себе ровное белое пространство, заполненное «хаммерами» и «тиграми», усыпанное оружием, на которое все махнули рукой, не говоря уже о том, чтобы похоронить павших. Не собрать все ценное на льду победители не могли, а оставшиеся мелочи, вплоть до одежды, обуви и пряжек, окрестная чудь должна была подчистую растащить. Лишь случайно не найденное в те дни могло ждать археологов на дне озера. Это они и получили, выражая крайнее недовольство скудостью находок.

Другой вывод из открытия летописеведов был не столь очевиден, но намного более важен. Провалившиеся под лед рыцари и избежавшие потопления русские служили в сознании историков и общества ярким доказательством технологического превосходства Запада над Русью. Тяжелые рыцари выступали против намного легче вооруженной княжеской дружины. Рыцарское вооружение предназначалось для передового в то время способа ведения боя: таранного удара копьем на полном скаку.

Как же Александр мог этих закованных в сталь монстров победить? Правильно, хитростью, как шведов на Неве двумя годами раньше. Тогда ведь он, согласно почти современному событиям Житию Александра Невского, напал на их лагерь и корабли нежданно, «в шестом часу дня». Непонятно тут, как шведский король (уж не важно, кто это) успел вооружиться, чтобы сразиться с князем в конной сшибке, и отчего это Александр пробил копьем шлем крестоносца, а швед русские доспехи не пробил. Но это не главное. Русские обязаны были брать врага хитростью, потому что их оружие было легче, и все тут! Если бы историки вспомнили, что на Руси в то время часы дня считали с рассвета, то даже ранний рассвет 15 июля 1240 г. плюс пять часов дал бы им верную картину событий. Невская битва началась после того, как шведы проснулись, оправились, позавтракали и вооружились. Русские, будучи в меньшем числе, атаковали врага открыто, по рыцарским правилам дружины, и сражались до вечера, не разгромив, но морально сломив крестоносцев. Неожиданное нападение, даже с учетом серьезных потерь, просто не заставило бы врага уйти.

Попытки летописеведов что-то объяснить коллегам и обществу шли параллельно с обобщениями находок, сделанными археологами. Выдающийся археолог, знаток оружия Анатолий Кирпичников еще на рубеже 1960–1970‑х гг. издал серию капитальных монографий, проследив развитие вооружения, которое было у русского дружинника с X до XIV в. Оказалось, что русское оружие и, соответственно, способы ведения боя развивались в полном стадиальном соответствии с эволюцией военного дела к югу, в Великой Степи и империи ромеев, и к западу от Руси. При этом русское оружие совершенствовалось быстрее, чем западное, вероятно, благодаря сочетанию достижений Запада и Востока. Ко временам Александра Невского русский дружинник носил уже более тяжелые и прочные доспехи, чем западный рыцарь. Даже длинных шпор со звездочками, предназначенных для управления защищенным броней конем, на Руси найдено больше, чем на Западе.

В XXI в. в дело вмешались исторические реконструкторы во главе с моим другом Петром Васиным, на себе проверившие, как именно работает оружие дружины и рыцарского отряда. Оказалось, что Кирпичников был абсолютно прав: русский комплекс вооружения XIII в. предназначался для того же способа ведения боя, что и рыцарский – для таранного удара копьем на полном скаку. Эффективных способов защиты от него у пехоты в то время нигде в Европе не было. Пешие воины более чем на столетие покинули поля битв. Те доспехи дружинников, которые восстановлены археологами, пехотинец просто на себе не унесет. И, главное, никакого стояния на месте под ударом крестоносцев на Чудском озере быть не могло. Воины, не атаковавшие врага на полном галопе, были заранее мертвы.

Во времена Сталина исторические реконструкторы с такими выводами рисковали бы поехать в солнечный Магадан. Ведь переходящая из учебника в учебник «схема Ледового побоища» появилась в результате убеждения, что Александр Невский опирался на «силу народных масс», выступая не командиром профессионального войска, защитником и третейским судьей Великого Новгорода, каковым являлся князь, но своего рода народным вождем, духовным предком вождя народов. Сегодня нам это не грозит, но «новгородское ополчение» в общественном сознании все еще остается пешим и все так же ждет, когда его сметет с поля рыцарская «свинья».

Клин с командиром и наиболее тяжело вооруженными рыцарями на острое, в первом ряду, предназначался, как выяснили западные историки, вовсе не для «разрезания» строя противника. Конники в атаке, нанеся и понеся потери, все равно пролетали сквозь строй друг друга, перестраивались и атаковали вновь на полном скаку. Идея окружения отсутствовала, разве что следовало сохранять себе пространство для разгона. «Свиньей» рыцари атаковали лучников, своими телами в броне защищая от стрел скачущих следом сержантов и кнехтов. И – какое удивление – в тевтонской Рифмованной хронике описан целый полк русских лучников, которые отбили первый натиск крестоносцев, заставив их отойти и перестроиться в клин.

Русский сложный рекурсивный (выгнутый, «как у Ивана-царевича») лук был процентов на 30 эффективнее длинного лука, с помощью которого англичане 104 года спустя положат французских рыцарей в битве при Креси. Но главное, это дорогое и требующее огромного умения оружие создавалось для конников и принадлежало конной дружине. Когда крестоносцы, по словам летописца, «прошиблись свиньей сквозь полк» раздавшихся на стороны стрелков, атаковавших скакавшую позади немцев чудь, началась реальная «сеча великая»: дружина Александра, стоявшая у берега озера, столкнулась на полном скаку в рыцарями. Вот после этого, пролетев сквозь строй друг друга, русские получили свободу маневра на глади озера, не обращая внимания на трусливую подневольную чудь, а немцы такую свободу утратили, хотя некоторое место для разгона все же имели, иначе ломать копья они бы не могли (попробуйте это сделать, не вложив в удар скорость и 500 кг веса коня, – не получится). Но в обратную сторону они уже пробиться не сумели.

«И была сеча жестокая, – пишет лично знакомый с Александром автор его Жития, – и стоял треск от ломающихся копий и лязг от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью». Немцам, которые не пробились сквозь дружину и потому спаслись, из-за русских спин «был слышен звон мечей и видно, как рассекались шлемы».

Немецкие шлемы были преимущественно из железа, тогда как русские пускали на них дорогую сталь, благодаря чему шлемы дружинников, по словам Рифмованной хроники, «излучали свет». На практике это означало, что немецкий шлем можно было пробить копьем и прорубить мечом, а тяжелый русский шлем – нет. Русские имели поверх кольчуг степной по происхождению пластинчатый доспех, немцы – еще нет; они наденут второй доспех и даже второй шлем, топхельм, только по итогам подобных битв. И будут таскать на себе эти перегруженные ведра, пока не научатся делать хорошую и доступную по цене сталь.

Совместная работа представителей разных исторических дисциплин с практиками-реконструкторами дала нам не просто ясную картину Ледового побоища, но и новое представление о жизни в Древней Руси, где князь с его дружиной профессиональных воинов и пожизненно присягнувшими ему в верности чиновниками-холопами, вовсе не восточный хан или западный суверен, законодатель и владыка над своими подданными. Он со всей военно-административной прослойкой служит русскому обществу и исполняет его законы, основанные на традиции и модернизируемые только по соглашению между социальными силами. Хорошо или плохо служит князь – решает общество, которое может указать ему на дверь, если оно сильно, или убить, если мирские силы недостаточно убедительны. Правда, общество это совсем не «гражданское», хотя и населяет города. Ведь новгородское ополчение, которое участвует в Ледовом побоище, – это профессиональные конные дружины «золотых поясов», бояр и промышленников, – в западных терминах, городского нобилитета. Он на Руси имеет намного больше власти, чем на Западе и на Востоке.

Картина ясная, моя книга «Александр Невский» переиздается чуть ли не раз в год не первое десятилетие, но историки, как и предсказывал Анатоль Франц, не спешат отказаться от «вздора, издавна известного» читателям и кинозрителям. Вместо этого среди коллег стало модным демонстрировать миру дремучее невежество, рассуждая о ничтожности победы Александра Невского над якобы малой кучкой крестоносцев. Действительно, немецкий хронист счел поражение на Чудском озере тяжелым, но не катастрофичным, в господин Великий Новгород после битвы заключил с немцами мир «без аннексий и контрибуций», удовлетворившись извинениями за вторжение на Русь.

Для нас точный счет потерь просто уточняет картину тогдашнего мира. Согласно Рифмованной хронике, в самоубийственную атаку «свиньей» (по русской летописи) бросился «отряд», т. е. «баньер» крестоносцев – это хоругвь идеально (но никогда не реально) в 35 рыцарей с сержантами и кнехтами, всего 400–500 всадников. Из них «двадцать братьев осталось убитыми и шестеро попали в плен». Это точно соответствует цифрам погибших и пленных немцев в Новгородской Первой летописи: «пало чуди без числа, а немец 400, а иных 50 руками взяли и привели в Новгород», – итого 450 воинов чистых потерь. Немцы считали только рыцарей: 20 убито, шесть в плену. Соотношение рыцарей и кнехтов понятно: в плен простых солдат в те времена всегда брали с меньшей охотой, чем рыцарей. Поэтому из 400 убитых немцев рыцарей было всего 20, а из 50 немцев в плену оказалось шесть рыцарей.

А как же бесчисленные крики и стоны историков и публицистов о том, что де немецкая хроника опровергает лживые цифры русской летописи? Это недомыслие, друзья мои, и я говорю так, чтобы подчеркнуть печальный факт: многие из пишущих о разнице русских и немецких цифр потерь на Чудском озере не сознательные лгуны, а хуже того, безграмотны, они сами не знают элементарных вещей. Историческая наука настолько чудесная вещь, что в ней надо быть знатоком даже для того, чтобы солгать. Дело в том, что Софийская Первая летопись, где число побиенных Алексанлром немцев увеличено на 100 (до 500), а все 50 взятых в плен превращены в «мужей нарочитых, мужей сильных, воевод», т. е. рыцарей, была создана в этой части путем переработки Новгородской Первой летописи не ранее 1418 г. Открыв предисловие к ее изданию в Полном собрании русских летописей, желающие могли бы узнать, каким переработкам подвергался летописный материал с 1260‑х гг., когда Ледовое побоище было описано со слов свидетелей события, при жизни Александра Невского и без противоречий с немецкой хроникой. Но для этого книгу надо открыть…

Итак, 450 крестоносцев были потеряны. Но при этом заметной части тевтонских братьев и всем рыцарям-крестоносцам Юрьевского епископа удалось спастись: первые сражались недостаточно пылко, чтобы попасть в котел, вторые улизнули с поля боя всем составом, не сделав попытки сражаться. Всего выехало на лед 600–900 крестоносцев, не считая толп чуди. В том числе более 50 рыцарей.

Если им противостояло сильно превосходящее число русских, как сетует немецкий хронист, пусть вдвое или даже втрое – это 1200–1800 высокопрофессиональных, закованных в броню бойцов. Конечно, это не 14 500 ратников, которых отец Александра с собратьями согнали на междоусобную битву при Липице в 1216 г., набрав толпы ополченцев даже из крестьян. Но времена изменились: простым горожанам крестьянам уже нечего было делать на поле боя. Пример чуди, включавшей знать отсталых племен и ее дружинников, это отлично показал. Новая эпоха требовала новых профессионалов.

Потеря 450 воинов, в том числе 26 рыцарей, это много или мало? Сравнительно с ужасной для ордена сечей 1241 г. при Лигнице, где погибли шесть братьев, три рыцаря-послушника и 500 солдат – много. Сравнительно с битвой при Шяуляе, где отважный язычник Миндовг, «как женщин», перерезал в болотах 39 рыцарей, – мало. Миндовг истребил две трети, Александр положил и пленил лишь половину ордена. Но с учетом русских потерь, у новгородцев нулевых (среди воинов, достойных упоминания), это была блестящая победа Александра, ярко показавшего Западу превосходство русского оружия.

Охота на неорганизованных язычников кончилась, сказал святой князь крестоносцам на понятном им языке меча. Вы вышли к границе, защищаемой не уступающими вам профессионалами, стоящими под знаменем Святого креста.

Запад не опережал Русь, даже разгромленную монголо-татарским нашествием, в технологиях, социальной организации и культуре, отраженной в военном деле. Именно этот факт, нами точно установленный, и не вписывается в «добрую старую» картину Ледового побоища. И именно стойкость подобных заблуждений в обществе историков и граждан создает сильное впечатление, что российская история представляет собой собрание непреодолимых мифов.

Мифы действительно присутствуют, и их немало. Особенно это касается раннего периода русской истории, сравнительно слабо освященного источниками, и новейшей истории, весьма политизированной. Однако невозможность их преодолеть вызывает сильные сомнения. На мой взгляд, модные рассуждения о непознаваемости истории Древней Руси в большинстве случаев связаны с непониманием качества источников и инструментов современной науки. Об этом надо сказать несколько слов.

Научный инструментарий

История – это наука. Следовательно, полученная историками система знаний развивается, меняя наши представления о прошлом. Это происходит то постепенно, то рывками, сопровождающими крупные открытия. Для историков, которые творят открытия, такие перемены составляют если не смысл их работы, состоящей в углублении наших знаний, то ее приятнейшее следствие. Почти всех остальных, а это подавляющее большинство читателей, серьезные перемены взглядов на историю раздражают. При отсутствии внутренней установки на развитие науки, на ее обновление нормальная релятивность системы научных взглядов создает ощущение их эфемерности.

В последнее время в обществе – в том числе благодаря снижению качества школьного образования – стало популярным мнение, что выяснить реальные исторические, в том числе и особенно – историко-культурные обстоятельства жизни Древней Руси, нельзя в принципе, из-за недостатков источников, и субъективно, по злой воле историков, которые веками усердно сочиняют историю как хотят.

Действительно, историю, начиная с первой летописи, пишут субъекты, следовательно, она субъективна. Как и математика, замечу я на это, целиком созданная и развиваемая субъектами. Но в точных науках, возразят мне, есть системы проверки истинности, включая эксперимент, и есть материальный субстрат! То же самое есть и в истории, объект которой представляет более сложную систему, чем те, с которыми в естественных науках производится формализация и осуществим эксперимент.

Пробойная сила стрелы, выпущенной из древнерусского сложного лука, с каленым стальным наконечником, пронзающей два слоя кольчуги, а с наконечником из незакаленного железа – не пробивающей ее, устанавливается экспериментально. Так же как любая истина в ньютоновской механике. Действия древнерусской дружины в целом закономерны, объяснимы, предсказуемы и воспроизводимы (с учетом техники безопасности). А поведение более сложных общественных систем, хотя и может быть понято учеными и доказательно объяснено читателю, все более напоминает квантовую физику с ее принципом неопределенности. При этом чаще всего общественная система еще более сложна, а научное описание ее функционирования (в отличие от отдельных элементов и связей) не более доступно для «приземленного разума», чем принцип квантово-волнового дуализма. Последний можно понять, если вы понимаете и признаете созданный для его описания математический аппарат. В противном случае вся квантовая физика будет для вас мистикой и фантастикой. (Она и есть для меня, гуманитария, мистика и фантастика, просто я принимаю на веру заявления квантовых физиков, что они сами понимают, о чем говорят.) Так же и в истории, понимание сложных общественно-культурных систем невозможно без признания значимости и достоверности большого пути умственных усилий, проделанных поколениями ученых.

Но атом, вспомнит читатель школьный курс, для элементов коего сформулирован принцип неопределенности, существует здесь и сейчас, а объекта истории здесь нет. Некоторые даже сомневаются, что этот объект в определенное нами время существовал. И я мог бы, вслед за Бором и Гейзенбергом, усомниться в реальности пары «сейчас» и «здесь», например, для электрона. Но даже в ньютоновских понятиях история вполне материальна. Следы, которые оставляет деятельность человека, столь же реальны, как следы, по которым мы в действительности изучаем физические явления. Не забывайте, что ни один физик не держал в руках электрон, но фиксировал след электрона. И прочность стали определяется по глубине следа от погруженного в нее шарика определенной твердости.

Достоинства и соблазны археологии

В истории самое наглядное, хотя отнюдь не самое простое, представление о следах реальной жизни людей дает археология. Изучаемые ею предметы настолько материальны и очезримы, что вводят нас в сильный соблазн думать, что они сами по себе составляют кирпичики, из которых построено знание. Взял в руки древнерусский боевой топор – и сразу перенесся в жизнь державшего его в руках воина.

Археология представляется профанам более простой и достоверной наукой, чем, например, изучение летописей, потому что имеет дело с предметами, которые непосредственно изготовили и использовали наши предки. А предмет – это вам не мысль, он не изменился и за тысячелетие. Он постоянен и прочен, как кирпич, тем более что часто он и есть кирпич.

Увы, я должен профанов огорчить. Собирательство предметов, при всей его увлекательности, не есть суть метода археологов. Смысл их работы состоит в установлении связей между предметами для восстановления, насколько это возможно в данный момент, материальной культуры мысленно реконструируемого общества, которое нередко и имени своего не имеет, именуясь «археологической культурой». Да, значительную часть времени археологи проводят в поле, на раскопках и почти столько же – за описанием выявленного ими предметного мира. Но 99 % археологии как науки есть плод мысли, основанной на изучении комплексов этих предметов и их окружения, с обязательным и постоянным представлением о том, сколь малой частью предметного мира древности мы сегодня владеем.

Сам предмет, например древнерусский боевой топор, обретает в археологии смысл именно как связанная с материальным объектом мысль ученого. Именно археолог благодаря бесчисленным сравнениям установил, что этим легким, в несколько сот граммов, куском железа с наваренной на скошенной кромке острой полоской стали рубили отнюдь не дрова. Что узкое ушко для тонкого древка означает: перед нами – оружие одного удара, приходящего в цель острым углом закаленного острия, т. е. удара для пробития доспехов, а не рассечения незащищенной плоти. Это (опуская несколько этапов развития мысли) топор закованного в доспехи конника для стремительной и скоротечной схватки. Это оружие профессионального воина, за которым стоит великолепный мастер-кузнец, создавший высокотехнологичное и дешевое расходное орудие войны. Наконец, этот типичный боевой топор представляет культуру страны, находящейся в центре торговых, экономических и культурных связей Европы и Азии, Запада и Востока, Великой степи и мира земледельцев.

Все эти знания, как вы понимаете, имеют мало смысла, если мы не смогли связать топор с конкретным обществом определенного времени. Представьте себе, в какую ошибку могли бы впасть археологи, поднявшие с раскопок на Бородинском поле палаш французского кирасира, кремневое ружье русского гренадера, гусеницу немецкого танка и автомат ППШ. Но такие предметы невозможно спутать по их происхождению, скажете вы. Ну отчего же, – отвечу я со здоровым научным цинизмом, – для ученых нет ничего невозможного.

Понять, что археология – это умственная конструкция (как и любая другая наука), поможет яркая история о «мечах викингов». Вся эпоха викингов с VIII до XI в. прошла под знаком характернейшего по форме длинного и широкого меча, очень плоского и с характерной гардой, плотно зажимавшей с двух сторон кулак. Меч этот пришел в Европу одновременно с началом буйных набегов скандинавских морских разбойников и исчез, сменившись иной формой меча, по завершении эпохи викингов (когда королевами скандинавских стран стали русские дамы и масштабные разбои прекратились). Основная часть «мечей викингов» была найдена, в превосходной сохранности, в Скандинавии, затем, не столь целыми – на Руси и южном, в основном славянском берегу Балтики, в меньшей мере – во всех странах, которые посещали ватаги морских разбойников.

Изучив окружавшие эти «мечи викингов» предметы, археологи отнесли их к скандинавской культуре, ярко выраженной и в особых орнаментах, разнообразие которых не вызвало подозрений. Богатство оружия, украшений и бытового погребального инвентаря было максимальным в Скандинавии, следом за которой шли погребения воинов-купцов на речных торговых путях Древней Руси. Археология давала очевидный вывод: Древнерусское государство было создано воинами-скандинавами, к которым присоединились славяне, как и описано в легенде о призвании варягов, изложенной в древнейшей, как полагали, русской летописи: «Повести временных лет».

Когда оружиеведы установили, что все клинки «мечей викингов» по всей Европе произведены по единой технологии в одном месте и имеют клейма строго определенных мастерских, это никого не шокировало. Но локализация мастерских, изготовивших более 90 % мечей, на Нижнем Рейне (в районе современной Голландии) заставила задуматься. Именно эти удаленные от моря болотистые и не слишком плодородные места упорно завоевывали в VIII в. франки Карла Великого, викинги же туда не добрались, ограничиваясь позже грабежами на побережье. Форма клинков и гард этих мечей восходила к более древней культуре Северо-Западной Европы (VI–VIII вв.). А в формате «мечей викингов» только отделка части гард, найденных в основном в Скандинавии, оказалась скандинавской.

Итак, после упорных изысканий «мечи викингов» оказались мечами воинов Карла Великого, каролингами. Сохранились они в основном в Скандинавии благодаря на редкость удачному сочетанию местного погребального обряда: трупоположения с инвентарем и свойства местных почв консервировать закопанные предметы. На Руси и в славянской Прибалтике (которая простиралась в те времена от Немана до Эльбы и основания полуострова Ютландия) господствовал обряд трупосожжения с некоторым инвентарем (в основном поломанным для перехода в иной мир), поэтому мечи в курганах встречаются. Но сохранились они намного хуже: огонь и свойство почв тому причиной. А в собственно каролингских землях христианство отрицало захоронения с инвентарем, так что мечей там почти нет.

Хотя картина создания Русского государства викингами многих вполне устраивала, а «антинорманисты» (по старому и неверному именованию викингов норманнами) в археологии не преуспевали, ученые постепенно разобрались, какие предметы в захоронениях и городищах действительно связаны со Скандинавией, а какие относятся к культурам иных народов. Например, единственный найденный в Скандинавии ламеллярный (пластинчатый) доспех оказался чисто степным, завезенным неведомым купцом через Русь. Подавляющее число дивно красивых бляшек, усыпавших воинские пояса и сумочки воинов, погребенных в курганах, также принадлежали культуре Степи (их называли «венгерскими», потому что большая часть находок с такими орнаментами была сделана в Венгрии).

Выяснилось, что наличие дорогого, привезенного «из-за моря» меча в захоронении на Руси говорит лишь о высоком статусе и богатстве погребенного. (Хотя богато отделанная степная сабля встречалась в еще более роскошных захоронениях.) Господствующий погребальный обряд был славянским. Предметное сопровождение покойных воинов-купцов, в которых мы и видим древних русов, было в основном восточнославянским, с сильным влиянием западных и южных славян, отчасти степным и финно-угорским, но примерно на 5 % и чисто скандинавским. Проще говоря, славяне-русы не избегали иметь в своих рядах представителей иных народов и использовали предметы разных культур.

О том же говорят нам и вариации погребального обряда. Господствовало славянское трупосожжение, которое настолько повлияло на скандинавов, что те постепенно, через острова Балтики до торгового центра Сигтуны, стали его перенимать, все чаще сжигая своих покойников в ладье, вместо того чтобы закопать с ладьей. К счастью для археологов, обряд этот всю Скандинавию не захватил, но влияние путешественников на Русь и с Руси показал явно. Такое смешение культур проявлялось во множестве мелких деталей. Например, характерные скандинавские застежки-фибулы в форме «черепашек» попадали в земли позднейшего Великого Новгорода, претерпевали изменения в орнаменте и в таком виде вновь оказывались в Скандинавии. Похожие обмены видны и между разными ветвями славян, и с представителями Степи.

Вместо простой, но неверной концепции «пришествия варягов» в археологии сложилась новая картина образования Древней Руси, где сравнительно недавно, двумя волнами пришедшие на земли балтов и финно-угров славяне интегрируют местные народы, привлекают удальцов со всего света от Венгрии и Болгарии до Волжской Булгарии и Скандинавии, не забывая алан и степняков Верхнего Дона, и постепенно устанавливают русскую власть над важнейшим узлом мировых торговых путей, предварительно эти пути открыв и освоив.

Но значит ли это, что все стало понятным, что новых открытий не будет? Конечно же, нет. Имеющаяся у нас картина слишком обща, чтобы быть удовлетворительной? Это как взгляд на карту с огромной высоты, когда невозможно разглядеть множество ценных деталей и важных взаимодействий.

Такое положение лучше объяснить примером. Современные исторические реконструкторы героической эпохи образования Древнерусского государства полагают достоверным воссоздание образа купца-воина только по конкретному захоронению. Это, конечно же, нелепо: в каждом захоронении недостает множества предметов, чтобы воин выглядел «как живой». Мы не знаем не только того, насколько погребальный инвентарь соответствовал жизни (судя по его неполноте, не слишком соответствовал), но и насколько «своим», обычным был данный воин-купец в его отряде.

Науке еще предстоит выявить внутренние особенности, своеобразие и развитие каждого из огромных курганных комплексов в бассейнах Ладоги и Волги, Оки, Днепра и Верхнего Дона, разобраться, в чем сходствовали и чем различались создавшие их сообщества людей, которых мы называем русами. Археология накопила громадный массив данных, которые постепенно, но неуклонно осмысляются. Результат этой умственной работы и есть археологическое знание.

На сегодняшний день археологами фрагментарно исследовано множество городов и более мелких поселений Древней Руси, поднят и обобщен обширный материал, позволяющий судить о племенных различиях, общих чертах и развитии материальной культуры Руси VIII–XIII вв. Датировки находок временами вызывают горячие споры ученых. Но речь идет вовсе не о беспочвенных предположениях и не об ошибках на многие века, как лгут современные скептики. В реконструкциях каждой археологической культуры, большинство которых достоверно связаны с известными по летописям племенными союзами, опорными точками являются комплексы предметов из слоев, датированных с точностью до десятилетий с помощью радиоуглеродного и(или) дендрохронологического анализа. Тот и другой методы отличаются сегодня большой точностью, а споры ученых, будоражащие умы скептиков, возникают в основном из-за новых находок, поддающихся датированию: так, например, недавно Рюриково городище в Великом Новгороде удревнилось до начала IX в., что вызвало в ученых кругах приятное волнение, но никак не сенсацию.

Не всегда археологам везет так, как с раскопками в самом Великом Новгороде, где почва сохранила органику, в том числе последовательно наложенные друг на друга слои деревянных мостовых. Достаточно часто необходимой для датировки органики или точно датированных находок в раскопе нет вообще. Но найденный комплекс предметов, как правило, локализуется достаточно четко, в сравнении с большими датированными комплексами и с учетом предметов более позднего времени из верхних слоев раскопа. Самое страшное бедствие – отдельные вещи, искусственно вырванные из археологической среды нелегальными «чёрными» копателями. Их можно датировать и связать с определенным обществом лишь предположительно, по сходству с точно датированными и локализованными предметами жизни и быта наших предков. То есть они работают на пользу науки гораздо меньше, чем могли бы при научном изъятии из определенного места, слоя и комплекса предметов.

Достижения археологической науки обобщены в доступных для понимания любителей истории Трудах Института археологии РАН, в монографиях и сборниках статей, издаваемых также сотрудниками Государственного исторического музея, МГУ и других крупных центров археологии. Этим работам мои друзья, исторические реконструкторы, нередко ставят в упрек слишком большой, на их взгляд, уровень обобщения. Например, по стилю украшений из серебра и реже золота археологи приводят таблицы примеров по векам, а орнаменты рассматривают в масштабе Древней Руси в целом.

Это говорит лишь о том, что ученые, в отличие от любителей, прекрасно понимают фрагментарность материала, доступного нам для изучения сегодня, сравнительно с реальной жизнью Древней Руси и возможностями дальнейших находок. Ведь исторические части большинства древних городов, включая знаменитейшие – Великий Новгород и Старую Ладогу – раскопаны лишь частично. Примерно 4500 курганов крупнейшего Гнездовского комплекса захоронений древнерусских воинов на правом берегу Днепра у Смоленска исследованы в меньшей части. Это не вина археологов и не недостаток финансирования (которое всегда заставляет желать лучшего). История археологии с XIX в. до сего дня показывает, что научные методы развиваются очень заметно, и совершенно необходимо оставлять потомкам возможность применить новые подходы к археологическим комплексам, изучаемым сегодня.

Своей релятивностью археология, при неизменности, зримости и весомости изучаемых ею материальных предметов, подобна любой другой науке. Главное, что научные взгляды на жизнь Древней Руси, в том числе военную и политическую – казалось бы, сферу историков – развиваются археологами доказательно, постоянно и эффективно. Поэтому и я в этой книге, говоря о том, что понятно хорошо, уклонюсь от опрометчивых суждений о том, что еще не доказано, и заключений по вопросам, где коллеги увлеченно спорят, счастливо находя все новые и новые данные и ожидая еще больших успехов в будущем.

Проблемы и возможности письменных источников

При всей симпатии к археологии нужно признать, что значительную часть представлений о жизни Древней Руси дают нам письменные источники. Без них, в частности, история осталась бы безличной, мы не знали бы ни имен героев, ни названий городов и племен. Простой пример: Золотаревское городище в Пензенской области. Это был большой и крепкий русский город, разрушенный нашествием монголо-татар, но неотмеченный в летописях и потому совершенно безымянный. Пример говорит нам и о значении письменных источников, и об ограничениях в их использовании. Далеко не все написанное было на самом деле описано пером – отнюдь не все, что происходило. Вместе с письменными источниками мы рассмотрим тут и фольклор. Он составляет особую область знаний, требующую специальных методов. Но и фольклор, как древнерусские летописи, доступен нам только в форме текстов, записанных в разные времена, в том числе первыми летописцами.

Относительно написанного предками в моде три заблуждения: 1) что до принятия христианства и кириллической письменности у нас существовала богатая литература, якобы истребленная христианами; 2) что имеющиеся письменные источники не позволяют судить о Древней Руси, поскольку почти все сохранившиеся рукописи относятся уже к московскому периоду истории России; 3) что тексты письменных источников можно использовать, просто читая конкретный памятник, например, летопись. Развеять эти заблуждения трудно, потому что их адепты отвергают научный подход к письменным источникам так же, как склонны видеть в археологии собрание предметов вместо действия научной мысли. Но я попробую сделать это простыми словами.

Все рассуждения о существовании какой-то злонамеренно скрытой от нас проторусской или древнеславянской письменной истории и литературы основаны или на подделках типа «Велесовой книги», или на чистом вымысле. До появления кириллицы и глаголицы восточные славяне, так же как западные и южные, были бесписьменны. Устные предания в виде древних сказок и эпоса у нас сохранились, если верить академику Б.А. Рыбакову, с глубокой древности. Однако былины больше характеризуют жизнь X–XII вв., когда уже появились летописи, в свою очередь содержащие сюжеты былин.

Такую картину мы наблюдаем у всех славян, а также германцев и кельтов. У последних запись древних сказаний (но отнюдь не истории) началась уже в Средние века. Датские сказания Саксон Грамматик стал собирать в ходе работы над своей хроникой после того, как на Руси была написана «Повесть временных лет». Сказания северных скандинавов в начале XIII в. начал записывать и придавать им исторический вид исландец Снорри Стурлусон – и не от хорошей жизни, потому что даже сравнительно продвинутые шведы стали писать хроники более чем через 100 лет после русских, а норвежцы еще позже.

До них, в начале XII в., составитель «Повести временных лет» тоже старался найти древние предания восточных славян – и отчасти, как увидим, нашел, хотя и очень мало. И это несмотря на то, что традиции язычества были в его время еще весьма сильны! Языческих богов христиане во всех странах низвергали, но о борьбе с преданиями не было и речи.

Другое дело, что все хронисты, и наши летописцы в том числе, работали в пользу определенных правящих династий. Области действия русских князей, не относящихся к династии Рюриковичей, нам удается выявить, несмотря на фигуры умолчания и попытки летописцев продлить правление восхваляемой ими династии в более древние времена. За исключением сказания Начальной летописи XI в. о перевозчике, а в «Повести временных лет» уже о князе Кие с его братьями и сестрой, возможно, уходящего вглубь веков, все эти князья не Рюрикова рода определенно действовали в IX–X вв.

Разумеется, племенные правители были у славян на Восточноевропейской равнине и ранее, со времен их расселения. Видимо, о князьях восточных славян, воевавших в III в. с готами, писал в VI в. готско-византийский историк Иордан, но на Руси предания такой седой старины не сохранились. Составитель «Повести временных лет» нашел и использовал фрагмент предания о нашествии авар и борьбе с ними славян в VII в. Некоторые древние предания довольно смело выделил из сказок и былин академик Б.А. Рыбаков.

Этим «скрытая история восточных славян» исчерпывается. И сочинять ее вместо анализа реальных данных, приведенных в письменных источниках, не имеет иного смысла, кроме ублажения любителей сказок. Но здесь у современных нам сказочников имеются серьезнейшие соперники. Западнославянские авторы XVI в. и русские XVII в. сочинили настолько яркие сказания о древнейшей истории славян, превосходящих древностью и славой все иные народы мира, что соревноваться с ними почти невозможно. Просто переиздавай Повести о потомках Ноя, Мосохе или Словене и Русе, и счастье любителей исторической фантастики будет полным.

Для любителей древней мифологии существуют более ранние источники. Память славян, в том числе наших предков, поселившихся на Восточно-Европейской равнине, действительно восходила к временам великого расселения индоевропейских народов на рубеже III и II тыс. до н. э. В народных сказаниях, как предполагают историки, смутно отразились даже элементы более ранней эпохи охотников и собирателей каменного века. И первые ученые книжники, писавшие в XI в. с помощью изобретенной св. Кириллом в IX в. письменности о происхождении славян и образовании Русского государства, имели представления о том, что происходило до крещения Руси св. Владимиром в конце X в. Из старинных преданий в первые летописи попали сведения о расселении, этническом и культурном родстве славян, состоянии их крупных объединений в V–IX вв., языческой вере и обычаях восточных союзов племен (например, «игрищах» между селами, на которых выбирали себе суженых). Будучи умными, глубоко мыслящими людьми, летописцы излагали эти сведения в связи со своей исторической концепцией, как сегодня поступаем и мы.

Предания об племенных союзах и городах, построенных восточными славянами вместе с финно-угорами, об их контроле над водным путем между Черным и Балтийским морями помещены в летописи в связи с легендами об образовании Древнерусского государства призванной «из-за моря» династией Рюриковичей. Этот необходимейший, с точки зрения летописца, процесс был мотивирован сравнением с появлением государственности у западных и южных славян, раздорами внутри племен Восточно-Европейской равнины, их грабежом хазарами с юго-востока и скандинавами с северо-запада, возможностью в результате объединения занять достойное место экономического и политического партнера Византии.

Необходимым завершением складывания Русского государства христиане-летописцы считали «завоевание» у Византии Владимиром Святым православной веры вместе с политическим признанием великого княжения на Руси. Следствием «просвещения» верой было в глазах летописцев просвещение Руси книжными знаниями, особенно в эпоху Ярослава Мудрого: этот процесс, начатый «преложением» (переводом) книг с греческого на славянский язык (на Балканах), рассмотрен в летописях параллельно с процессом образования Русского государства.

Понимая концепцию ранних летописцев, мы осознаем, как они отбирали факты, и читаем их «фигуры умолчания». Проще говоря, понимаем, какую часть реальной истории предлагают нам сохранившиеся тексты. Однако скептики предлагают вам не доверять самим этим текстам. Насколько обоснованы их сомнения?

Правда, что древнерусское летописание, включенные в него акты (например, договоры руси с греками) и отдельные договоры, законодательные памятники («Русская правда», Псковская судная грамота и др.), даже житийная литература (начиная с Киево-Печерского патерика) сохранились в более поздних манускриптах, написанных начиная с XIV в., т. е. уже не в Древней Руси. Лишь немногие литературные памятники, как Изборник Святослава 1073 г., дошли до нас в оригинальных рукописях. Но надо ли в связи с этим впадать в отчаяние и агностицизм?!

Такова общая судьба рукописной книжности, сохранявшейся благодаря постоянной, век за веком переписке. Вся античная литература, в том числе историческая, дошла до нас в средневековых списках, бытовавших в мусульманских странах, Западной Европе, Византии и на Руси. Раннесредневековые литературные памятники и хроники Западной и Северной Европы также сохранились отнюдь не в автографах, в том числе знаменитый «Круг Земной» Снорри Стурлусона. Ни у кого, однако, не вызывает желания отказаться от использования «Истории» Геродота, сочинений Тацита, «Бертинских анналов» или «Деяний саксов» на основании того, что они дошли до нас в поздних рукописях или в составе других средневековых хроник.

Дело в том, что специальная научная дисциплина – текстология – позволяет по общим для всей рукописной книжности правилам выяснять соотношение списков и редакций текста, реконструировать его историю (т. е. последовательность изменений) и в итоге получать научное представление о первоначальном тексте. Сделана эта весьма трудоемкая, но необходимая работа и для древнерусского летописания. В некоторых вопросах летописеведы расходятся, и моя задача – соо