Главред: Назад в СССР. Книга 3

Пролог

Город шумел. Я бы даже сказал – бурлил. И причиной тому был репортаж Зои Шабановой с открытия второго блока АЭС в Удомле. Люди спорили на остановках, жадно выхватывая друг у друга газету, кто-то вслух зачитывал материал в автобусе… Я и не думал, что такое возможно!

Получилось как в будущем с популярными интервью на Ютьюбе, когда каждый спрашивал у друзей и знакомых, смотрел ли и что по этому поводу думает. Как потом станут говорить – хайп. Вот и у нас в газете получился хайп по-советски.

Я не пожалел и отдал теме целый разворот, благо там было не только о чем писать, но и что показывать. Леня подтвердил свое звание фотографа-профессионала, и с газетных полос на читателя смотрели не «говорящие головы», режущие красную ленточку, а сосредоточенно всматривающиеся в приборы атомщики в белых халатах и колпаках. А еще – величественные агрегаты, названия которых я никогда раньше не слышал и выговорить мог разве что со второго раза.

– Ну что, Евгений Семенович? – Краюхин отхлебнул ароматного кофе из дымящейся кружки, которую принесла вечно холодная секретарша Альбина. – Ты чувствуешь, какой ажиотаж накрутил?

– Чувствую, – улыбнулся я, потянувшись за ириской «Кис-кис». – И чертовски этому рад.

– Я вижу, – первый секретарь нахмурился. – Еще бы ты не радовался – весь тираж газеты раскуплен, люди друг у друга номер выпрашивают, как лишние билетики на концерт Пугачевой. Вот только я, дорогой ты мой товарищ, опасаюсь…

– Чего опасаетесь, Анатолий Петрович? – я по-прежнему держался уверенно и доброжелательно. Разумеется, такую реакцию я предвидел.

– Что народ перевозбудится! – Краюхин сжал кулаки и слегка постучал по столу, выпуская пар. – Мне сегодня уже докладывали, – он покосился на сидящего напротив меня Поликарпова, – что люди чуть ли не дискуссионные клубы прямо в автобусах устраивают!

– И не только, – добавил чекист.

– А мне расскажете, Евсей Анварович? – я посмотрел на этого скромного неприметного мужика в роговых очках и вновь убедился, что случайно опознать в нем конторского практически невозможно. Да и если стараться – тоже.

– Разумеется, Евгений Семенович, – он кивнул, слегка улыбнувшись и блеснув толстыми линзами. – С вашей подачи это все началось, так что вы… соучастник процесса.

Не нравится мне это слово. Всего-то слог лишний прибавили к «участнику», а уже полное ощущение какого-то предубеждения со стороны Поликарпова.

– Так вот, – продолжил чекист. – Люди спорят на производстве, на ЗКЗ сегодня вообще смена началась позже – все вашу газету обсуждали. А на цементном заводе даже драка случилась между одним из бывших ликвидаторов и его коллегой… К счастью, стороны быстро помирились. Но конфликт, попрошу заметить, начался именно из-за статьи.

– Ты понимаешь, Кашеваров? – Краюхин даже вспотевший лоб промокнул платочком. – И это может быть только началом!.. А вдруг народ на улицы выйдет, что прикажешь делать?

– Зачем ему выходить? – возразил я. – У людей желание подискутировать, поспорить… Тема болезненная, горожане хотят безопасности, понимания происходящего. Одним оказалось достаточно статьи Зои, другие еще не удовлетворены до конца, им мало. Но четкий процент, кто за и кто против, пока не понятен – помните про опросные листы в газете? Давайте дождемся, пока читатели пришлют в редакцию хотя бы половину из всего тиража.

– Разумно, – кивнул Анатолий Петрович, немного успокоившись. – Документальное подтверждение… Так сказать, глас народа. Срез мнений.

– Именно, – подтвердил я. – Мы запустили механизм общественной дискуссии, это уже свершившийся факт. И нам осталось только его контролировать. Узнаем, что еще беспокоит наших людей – сможем грамотно выстроить дальнейшую работу. Подобрать аргументы, усилить позиции… Информация работает на тех, кто ею владеет. И это мы.

– Значит, делай как планировал, – строго сказал Краюхин. – Узнавай, подбирай… Задачу ты знаешь, что я тебе объясняю… И смотри, чтобы все по плану пошло! Головой отвечаешь! И я вместе с тобой…

– Знаю, Анатолий Петрович, – серьезно кивнул я. – Все риски мне известны. Можете на меня положиться.

– Что ж, должен вам сказать, я не жалею о своем решении, – Евсей Анварович, все это время молча наблюдавший за нашей беседой со стороны, улыбнулся.

– Простите? – я вопросительно посмотрел на него.

– Рискнул, доверившись вам, и не прогадал, – пояснил чекист и легко рассмеялся. – Да расслабьтесь вы, товарищ Кашеваров. В области за вашим экспериментом с интересом следят, в Москве тоже. Из типографии сегодня утром спецрейсом отвезли… Подумать только, андроповскую районку на Краснопресненской набережной[1] читают. Так и до Кремля дойдет.

– Ой, не мути воду, Евсей Анварыч, – поморщился Краюхин. – Наверняка уже и там все увидели. Глядишь, будут к нам столичных журналистов на обучение присылать, если дело не завалим, конечно… А, Кашеваров? Готов опыт передавать?

– Кстати об этом, – оживился я. – Мне для вечерки новые люди нужны, мы уже говорили. Как раз и будет с кем опытом делиться…

– Дадим тебе пополнение, Евгений Семеныч, – первый секретарь благодушно махнул рукой. – Чуть-чуть подожди, прошу тебя. Новый год на носу, не до этого сейчас.

– Значит, как район прославлять – это пожалуйста, – я добавил в голос легкой иронии, но не отступил. – А как людей новых, так подожди, Кашеваров, у нас мандарины на праздничный стол не начищены.

– Да ну тебя, – немного нервно засмеялся Краюхин. Поликарпов же лишь задумчиво улыбался. – Так, ладно. Вопросы есть у тебя еще?

– Только пополнение кадров… – вновь ввернул я больную тему.

– Тогда пока свободен, – первый секретарь легонько хлопнул рукой по столу, словно ставя жирную точку в нашем разговоре.

Зато теперь точно мою просьбу не забудет. А то я иногда как бультерьер, своего упускать не собираюсь.

Я попрощался с обоими и вышел из кабинета. Планерку с утра я уже провел, сотрудники заняты в поте лица, а я после такого напряженного разговора, пожалуй, заслужил небольшую прогулку по морозному воздуху. Доберусь до редакции пешком. Жаль, Аглаю с собой не вытащить, у нее сегодня не только напряженный прием из-за сезонного роста простуд, но и дежурство на «скорой». Кстати, надо будет договориться о репортаже. Давно мечтал покататься с бригадой, а тут еще двойное удовольствие – любимую женщину сопровождаешь и работаешь.

У стенда с газетой, расположенного неподалеку от здания райкома, все еще толпился народ. Пенсионеры, отпускники, рабочие вечерних смен – дома людям не сиделось, а тут такой инфоповод. Казалось, совсем недавно гремел скандал с интервью Павла Садыкова, и вот продолжение темы. Но есть нюанс: слишком уж шумно дискутируют, даже спорят! Не как сегодня утром в автобусе, а гораздо жестче. Кто-то даже вдруг перешел на крик. Теперь точно надо бы остановиться, послушать. Не дошло бы до драки!

– Говорю же я, вранье это все! – вновь запальчиво выкрикнул паренек в необъятной меховой шапке и с усиками щеточкой. – Готовят нас к новой атомной станции, вот и пишут, что все безопасно…

Он увидел меня и тут же осекся. Разговоры в толпе тоже быстро прекратились – народ уже узнавал редактора газеты в лицо.

– Евгений Семенович, здравствуйте!

– Доброго дня, товарищ Кашеваров!

– Привет пишущим!

Компания оказалась в основном мужской, и немногочисленные женские голоса потонули в стройном рявке сильных глоток. Что-то было не так…

– Здравствуйте, товарищи, – я улыбнулся, подходя к стенду, люди расступились.

– Не иначе как вражеские голоса, – предположил кто-то.

– Да наши это, – еле слышно поправил другой.

Читатели еще о чем-то переговаривались, но я не слушал. Все мое внимание оказалось приковано к стенду: прямо на передовицу моей газеты кто-то прилепил испещренный машинописными строчками листок. Клея не пожалели, щедро полили. Судя по всему, недавно, так как бумага еще отходила с уголков, если потянуть.

– Самиздат, – густым басом сообщил грузный мужчина с типичным кавказским профилем.

Выглядела листовка убого по меркам моей прошлой жизни, но здесь она смотрелась нахально и смело. Неизвестный автор словно бросал мне в лицо свои домыслы, нещадно громя материал Зои о безопасности атомных станций.

…пропагандисты.

Наглая ложь…

…только мы скажем правду.

Весь мир отказывается от атома, но только в «совке»…

Распечатанный на машинке текст хлестал по глазам, пугая страшными сценариями повторения чернобыльской катастрофы. А внизу подпись: Смелый.

«Не такой уж смелый, – усмехнулся я про себя. – Что же свое имя настоящее не указал?»

Я повторил эту мысль уже вслух, стараясь рассуждать максимально спокойно. Уж мне ли, человеку из будущего, не знать методы таких вот диванных аналитиков?

– Сплошные громкие слова, – добавил я. – Но ни одного факта. Страшилки, оскорбления, обвинения. Сравните со статьей в «Андроповских известиях». Наши сотрудники были там, все описали, отсняли, привели экспертные комментарии. А тут человек пишет, основываясь исключительно на своих домыслах.

– А может, того… – несмело проговорил кто-то. – Наврали эксперты ваши?

Голос неизвестного скептика потонул в возмущенном гомоне, и тот поспешил уйти в себя, затаиться. Однако напряжение по-прежнему чувствовалось – народ все же начал сомневаться. Такое случается: кажется, что слова правильные, позиция твердая, и тут одна-единственная реплика все меняет.

– Что ж, – я внимательно оглядел присутствующих. – Вы подали мне хорошую идею. Как вы смотрите, товарищи, если в одном из следующих номеров мы новую статью опубликуем? Разберем несколько экстренных ситуаций на атомной станции и объясним, как они будут решаться. Привлечем физиков, наших опытных ликвидаторов… Распишем возможные сценарии.

– А не боитесь? – спросил кто-то из задних рядов.

– А чего бояться? – улыбнулся я. – Городские вон гусей в деревне поначалу пугаются, потому что не знают, как себя с ними вести. А мы-то готовы. Чернобыль нас много чему научил. А самое главное, распишем все подробно, чтобы понятно было.

– Что, и формулы будут? – вперед аккуратно вырвался мужик лет пятидесяти в круглых очках и с типичной профессорской бородкой. Кажется, я его видел на выставке в нашем НИИ мелиорации. Или в статье про андроповскую химическую лабораторию, уже точно не вспомнить.

– Будут, – уверенно ответил я. – Естественно, те, о которых можно писать, не секретные. Так что желающие сами все смогут проверить.

– Я бы такое точно почитал, – одобрительно закивал «профессор». – Так сказать, наглядности ради…

– Можно, чего уж тут…

– Напишите, пожалуйста!

– Да, Евгений Семенович, побольше узнать не помешало бы!

– Значит, так и сделаем, – резюмировал я. – Спасибо, товарищи! Спасибо за критику!

Удивительное дело. Общество в этом времени хорошо образованно и в то же время ждет какого-то чуда. Вот почему его так легко толкнуть в объятия шарлатанов, что и произойдет уже очень скоро. Но если подпитывать думающую жилку, то в будущем этих людей обмануть станет гораздо сложнее…

Больше мне тут находиться не имело смысла, пора в редакцию, особенно если я все еще хочу прогуляться пешком. Обратная связь по статье еще только набирается, это же не лайки и репосты в интернете, тут людям дать время нужно, чтобы бланки заполнили и на почту отнесли. А вот новая статья по горячим следам народного интереса – это вещь выигрышная. Надеюсь, наверху меня и в этом плане поддержат. Все же в наших общих интересах, в конце концов.

– Громко выстрелили, Кашеваров, – едва я сделал всего пару шагов, рядом раздался знакомый гнусавый и нудный голос. – Должен признать, с такой пропагандой сложно сражаться.

Напротив меня остановился, зажав в руках свежий номер «Андроповских известий», диссидент Алексей Котенок, будущий лидер городской оппозиции. Неприятный человек, но чего не отнять – говорить о своей точке зрения он не стеснялся. По крайней мере, со мной.

– Из ваших уст это комплимент, – усмехнулся я.

– Нельзя недооценивать противника, – Котенок смотрел на меня сквозь затемненные стекла очков.

– Ваших рук дело? – я указал большим пальцем себе за спину, примерно туда, где на свежем номере был приклеен подпольный листок.

– О чем вы? – диссидент оскалился, словно строптивая лошадь перед тем, как укусить незадачливого ездока.

– Я о самопальном воззвании.

– А я ничего не палил…

Нашей намечающейся перебранке помешал скрип тормозов милицейского «лунохода». Из машины, хлопая дверцами, вышли патрульные в длинных зимних шинелях и меховых ушанках. Форма неудобная, но все еще вызывающая уважение перед органами.

– Котенок, пройдемте, – угрожающим тоном произнес старшина.

– Что? – диссидент растерянно повернулся к нему. – Уже прямо так? Просто? Даже ничего не предъявите?

Котенок, похоже, снова ломал комедию, привлекая всеобщее внимание. Главное, чтобы милиционеры не сорвались на нем, потому что тогда они потерпят фиаско. Задержать-то его задержат, вот только со стороны это будет казаться произволом.

– Вы подозреваетесь в незаконной агитации против советского строя, – в голосе старшины сквозило раздражение, но он держался. – К нам поступил сигнал, мы обязаны отреагировать…

– Чего? – взгляд Котенка упал на газету в собственных руках, потом он близоруко прищурился, глядя на стенд позади меня.

– Пройдемте, пожалуйста, добровольно, – милиционеры встали по бокам диссидента. – Давайте не будем усложнять.

– Дайте мне посмотреть! – от голоса Котенка заложило уши, словно кто-то скребнул металлом по стеклу.

Он рванулся к стенду, патрульные от неожиданности выпустили его. Вот только худощавый диссидент и не думал удирать. Уткнулся носом в машинописную листовку, пробежался по тексту, развернулся с перекошенным лицом.

– Это не я! – проскрипел он, глядя попеременно то на меня, то на милиционеров.

– Разберемся, – уже более благодушно сказал старшина. – Пройдемте.

Двое рослых патрульных аккуратно, но уверенно схватили Котенка под руки и повели к «луноходу». Диссидент не сопротивлялся, лишь задержал на мне взгляд и отрывисто проговорил, задыхаясь от возмущения:

– Кашеваров, это не я! Я за честную борьбу! Ты мне веришь, Кашеваров?

– Бодрее идем, Котенок! – старшина чуть повысил голос, и диссидент понуро побрел к машине.

Я смотрел ему вслед, борясь с неожиданным ураганом в душе.

* * *

На столе стояла белая кружка с масляно-черным кофе. Уже третья за этот день или даже четвертая, надо бы остановиться. Но у меня не получалось. Я сидел за макетом следующего номера основной газеты и все никак не мог перейти к располосовке вечерки.

С одной стороны, Котенок был мне абсолютно несимпатичен. Особенно после выходки во время демонстрации седьмого ноября, когда он ради пиара собирался испортить людям праздник. А с другой… Обдумывая его слова, я понял, что он не кривил душой – действовать диссидент предпочитал и вправду открыто, словно нарочно испытывая судьбу. Я ведь давно предположил, что Котенка опекает контора, иначе трудно объяснить его непотопляемость. И тут вдруг уверенного в себе почти системного оппозиционера задерживают – как там сказал старшина? – из-за поступившего сигнала. Кому-то наш Котенок перешел дорогу? Или вдруг надоел КГБ, после чего от него решили избавиться самым топорным образом?

Кем бы ни был на самом деле этот загадочный Смелый, подписавшийся так в листовке, он не мог не учитывать, что Котенок автоматически подпадет под подозрение. Значит, его подставили? Вероятно. Теперь нужно решить, праздновать ли мне чужую победу над моим врагом или сделать так, чтобы восторжествовала справедливость.

– Евгений Семенович, разрешите? – в кабинет осторожно заглянула секретарша Валечка. – На крыльцо подбросили, Гаврила Михайлович передал.

Я не сразу сообразил, что речь идет о вахтере Михалыче, а потом быстро закивал девушке, чтобы несла добычу ко мне на стол.

– Спасибо, – поблагодарил я и придвинул поближе картонную папку с веревочными тесемками.

На ней через шрифтовой трафарет было жирно выведено: «Любгородский правдоруб. Журнал».

Интересные дела творятся в нашем городе!

Глава 1

На изучение второго за сегодняшний день самиздата у меня ушел час. Я буквально провалился в чтение сброшюрованных скоросшивателем листков писчей бумаги, погружаясь в теневую журналистику восьмидесятых.

В университете нам рассказывали о самопале времен цензуры, подробностей добавила старая гвардия, вспоминая, как кто-то доставал «Архипелаг ГУЛАГ», «Доктора Живаго» или «Мастера и Маргариту», а кто-то – эссе запрещенных философов. Но все это относилось к художественной литературе и публицистике. А тут прямо-таки настоящий журнал, еще и размноженный на несколько экземпляров, судя по следам от копирки. И мне зачем-то его подбросили, хотя явно понимали, что самопал и так дойдет до редактора официальной районной газеты. Планировали ускорить процесс?

Написано в «Правдорубе», к слову, было много всего шокирующего для советского человека. О действиях продотрядов и продразверстке, о периоде немецкой оккупации и наших местных коллаборационистах, о ГУЛАГе, о затоплении расположенной неподалеку от Любгорода-Андроповска Корчевы, исчезнувшего российского города. Как и Молога в Ярославской области, он погрузился в пучину рукотворного моря, после чего был предан забвению и оброс легендами. Но главное – таинственный автор (или даже целый коллектив) откровенно нападал на строительство новых АЭС в Союзе. Словно прямой вызов мне, причем уже второй за день. Я еще раз просмотрел последнюю статью.

Листы, на которых она была напечатана, немного отличались от остальных. И это давало повод предположить, что готовили ее наспех, вставляя уже в готовый «номер» самиздатовского журнала. Еще интересно, что вышла критика АЭС день в день с материалом Зои, опубликованным в официальной районке. Неужели так зацепило, что человек за несколько часов статью набарабанил? В принципе, технически это несложно, если твоя цель – исключительно удар по эмоциям. Или же кто-то знал о репортаже Шабановой… Так, ладно, что-то я глубоко начинаю копать. Мы же заранее готовились, информация могла и случайно просочиться. К тому же с момента запуска второго блока уже почти неделя прошла. Так что вовсе не обязательно, что это ответ на нашу статью. Вернусь к чтению.

Несмотря на откровенную чернуху, которая просто била ключом по моим мозгам, сама подача увлекала. Причем что-то мне даже показалось знакомым – я как будто бы уже читал подобное в своей прошлой жизни. Впрочем, неудивительно: наш холдинг вел сразу несколько исторических проектов о Любгороде и всей Тверской области. И… Мысль была совсем близко, но ухватить ее за хвост никак не получалось.

Трель звонка заставила вздрогнуть и вернуться в реальность.

– Евгений Семенович, на линии Анатолий Петрович Краюхин, – я схватил трубку коммутатора и услышал взволнованный голос Валечки.

– Евгений Семеныч? – я не видел первого секретаря, но хорошо представлял, что сейчас он подобен Везувию. Вот-вот взорвется и засыплет все вокруг пеплом. – Бери машину и немедленно ко мне! Ситуация безотлагательная!

Еще только собираясь, я уже знал, на какую тему будет разговор. Краюхину наверняка тоже попался на глаза номер «Правдоруба». И тоже вряд ли случайно – ощущение, будто кто-то специально разнес экземпляры едкого самиздата по всем ключевым фигурам нашего города. Интересно, уже нашли злоумышленников? А то есть у меня кое-какие мысли…

– Смотрите-ка, Евгений Семенович, в райкоме сегодня людно, – водитель Сева показал на забитую парковку возле бетонного здания.

Наверное, с десяток машин, и сплошь черные «Волги». Сомнений нет, собрание у Краюхина предстоит жарким. Едва я зашел в кабинет первого секретаря, мои подозрения тут же подтвердились. Сам Анатолий Петрович, второй секретарь Козлов, председатель исполкома Кислицын, главный комсомолец Жеребкин, полковник Смолин и еще ряд партийных деятелей рангом поменьше. Их имен я не знал или не помнил, да это и не важно. А вот чекист Евсей Поликарпов одной только своей персоной подчеркнул серьезность момента.

– Вот и Кашеваров, – Краюхин громогласно объявил мой приход. – Проходи, Евгений Семеныч, садись. Мы тут с товарищами уже немного подискутировали… Ты ведь это тоже видел?

Он швырнул на стол экземпляр «Правдоруба», и самопальный журнал со скрипом проехался по полированной поверхности. От него отделилась чуть смятая листовка – такая же, как и на стенде рядом с редакцией. Люди за столом обменялись репликами, кто-то покачал головой.

– Видел, – подтвердил я, взяв брошюру в руки и пролистывая, словно она могла как-то отличаться от той, что принесли мне. – И даже читал.

– Ну, и что скажете, товарищ Кашеваров? – спросил Кислицын, явно пытаясь развить бурную деятельность. – Как вам это… с профессиональной точки зрения?

– Если говорить откровенно, – начал я, и все моментально затихли, – написано хорошо. Я про журнал, если что, а не про этот листик.

По кабинету пронесся возмущенный ропот. Партийные деятели были недовольны.

– А что? – я обвел их взглядом. – Хотите дежурных фраз об антисоветчине? Да вы и сами все прекрасно понимаете. У меня спросили, что я думаю про журнал, и я ответил. Написано хорошо, человек явно подготовленный. А то и целый коллектив потрудился, что вернее всего.

– И вы со всем этим согласны?! – выкрикнул побагровевший Жеребкин, секретарь райкома ВЛКСМ. Нет, Вася Котиков определенно смотрелся бы лучше на его месте. Не того человека выбрали представлять интересы молодежи.

– Я сказал, что самиздат подготовлен грамотно, – вежливо и спокойно ответил я. – А признание качества формы еще не означает согласия с содержанием.

– Тихо все, – беззлобно сказал Краюхин. – Дайте Кашеварову договорить. Не маленькие тут собрались, так что будем разбираться без лозунгов, а по делу.

Жеребкин стыдливо отодвинулся назад, чтобы мне его было хуже видно, а я продолжил, собирая на себе изучающие взгляды опытных партийных бонз. Особенно внимательно смотрел Поликарпов, но он и так это по долгу службы обязан.

– Скажу честно, мне было интересно читать эту брошюру, пусть ее содержание и откровенно антисоветское, – говорил я. – Более того, я даже почерпнул для себя кое-что интересное в плане стилистики и подачи… Так что наш неизвестный идеологический противник силен, и недооценивать его точно не стоит.

– Да Котенок это! – раздраженно воскликнул второй секретарь Козлов. – Больше некому!

– Может, он и имеет отношение к «Правдорубу», – сказал я. – Но к листовкам – вряд ли. Я его видел перед задержанием, и он искренне негодовал, что на него хотят повесить безграмотные цидульки.

– Мало ли, что он там говорить будет! – вновь возмутился Жеребкин.

Его пышущее праведным гневом лицо было столь же красным, что и кулаки, которые явно чесались набить морду всем этим отщепенцам, вздумавшим порочить советский строй. Признаться, я думал, что во главе комсомольских райкомов должны стоять прагматичные личности вроде того же Краюхина, только моложе. Вот только у нас в Андроповске, судя по всему, думают иначе.

– Я его и не защищаю, – мой голос по-прежнему звучал уверенно и спокойно. – Но Котенок – журналист, был журналистом раньше… Если бы он и писал листовки, то точно не так топорно. Взять те же тезисы про обман с атомной станцией. Я подошел к людям, и из всей толпы они зацепили только пару человек, и это при том, что совсем недавно чуть ли ни каждый готов был наброситься на нее с критикой. И тут вдруг такое фиаско. А теперь вспомните, как слушают Котенка, если он начинает что-то рассказывать. Чушь порой городит, но не оторваться. Так что я скорее поверю, что он печатает журнал, а не расклеивает боевые листки. А во-вторых, на моей памяти он особо и не скрывал своих убеждений…

Я выразительно посмотрел на чекиста, параллельно обдумывая, что у него-то наверняка больше информации.

– То есть ты хочешь сказать, – пробурчал Краюхин, – что журнал и листовку делают разные люди?

– В этом я абсолютно уверен, – кивнул я.

– А ты что скажешь, Ефим Хрисанфович? – первый секретарь повернулся к полковнику Смолину. – Долго твоим архаровцам ловить этих… цеховиков от журналистики?

– Люди работают, – спокойно ответил главный милиционер. – Котенка допрашивают. С листовки и журнала криминалисты снимают отпечатки пальцев, ищут особенности печати, чтобы определить машинку. Опера и дознаватели опрашивают свидетелей. Ищем, Анатолий Петрович. Сроки называть не рискну, но приложу все усилия, чтобы они были минимальными.

– А что там, ты говоришь, с этим Котенком? – нахмурился Краюхин. – Он сознался?

– Свою причастность к листовкам яростно отрицает, – ответил полковник. – Про журнал говорит, что сам хотел бы такой выпускать, но кто-то его опередил.

– Понятно, – первый секретарь побарабанил пальцами по столу. – Значит, ждем новостей от милиции и КГБ. Журналы спрятать, попытки размножить – пресекать.

– А я считаю, что так делать не нужно, – сказал я, и все присутствующие в кабинете тут же воззрились на меня. Причем так, будто я в портрет Ильича плюнул. – И я объясню, почему.

– Нет, это возмутительно! – Жеребкин даже со стула вскочил. – Советскую власть поливают грязью какие-то недобитки, а редактор районной газеты собирается их покрывать? Не много ли вы о себе возомнили, товарищ Кашеваров?

– Что ж, – я усмехнулся и тоже встал, чтобы всем было хорошо меня видно. – Мы можем, конечно, все запретить. И делать вид, что никакого журнала не было, а листовки на стендах не висели. Но давайте представим, что будет дальше. Что скажут люди? А я могу подсказать – что нам нечего ответить, что правда глаза колет. Что подумают наши враги? Тоже могу подсказать… Им плевать! Но говорить они будут, что мы испугались. И будут использовать это, чтобы сделать свою брошюру модной.

– И что же? – поддержал главного комсомольца второй секретарь Козлов. – Пусть эта рвань и дальше выходит, а мы все на самотек пускаем? Даем диссидентам трибуну и тихо проглатываем?

Мужик он тоже оказался эмоциональным, хотя в целом вызывал у меня уважение. Ведь именно Козлов от райкома занимался проверками на заводе кожзамов. И такие люди нужны мне в качестве союзников. Жеребкин с его твердолобостью, кстати, тоже. Настроить его на нужный лад – и вот тебе готовый боец и глашатай твоих идей.

– С диссидентами милиция и КГБ будут действовать строго в рамках закона. Нарушили закон о печати? Получат штраф или срок, но когда это признает суд, – я пожал плечами. – Главное же, мы не будем прятать голову в песок. Враг подсказал, в какие болевые точки он бьет, обманывая людей. Так и прекрасно. Мы теперь сможем взять и проработать их, ответить на вопросы, которые раньше только на кухнях обсуждали. Напишем правду о тех событиях, расскажем, для чего были те или иные решения. А потом посмотрим, кому больше поверит народ.

– А если поверят им, а не вам? – Жеребкин буравил меня взглядом.

– Значит, я хреновый редактор и журналистов воспитал себе под стать. Если не смогу с фактами макнуть в дерьмо эти хайпожоров!

– Кого? – удивленно переспросил Жеребкин, и я поспешил продолжить. А то что-то действительно разволновался.

– Этих! – рявкнул я. – Вы сказали, что у них есть трибуна? Так у нас есть своя, а после нового года появится и вторая. Это наша война, и мы умеем сражаться, пусть и по-своему. Так что дайте мне два выпуска, и посмотрим, что будет. Тем более что с моими анкетами вы сможете в цифрах узнать, кто на самом деле победил. Так что?

Я разнервничался, возможно, наговорил лишнего, но… Как-то иначе сейчас было нельзя. А то бы меня не услышали, не поверили бы. Зато когда я поставил на кон голову, теперь, может, и взглянут по-другому. Эх, догадался бы раньше, что этот разговор будет – речь бы себе написал. Однако и так вроде бы получилось. Задумались важные головы, точно задумались!

– Так-так-так, – Анатолий Петрович снова забарабанил пальцами по столу. – Тихо, товарищи! Значит, в следующем номере твоей газеты выйдет опровержение «Правдоруба»?

– Именно, – кивнул я. – Ведь что фактически получилось? Мы написали статью в защиту АЭС, и тут же выходит материал в самиздате. Причем и в подпольном журнале, и в листовке. А это что означает?

– Что контроль ослаб, – пробурчал председатель райисполкома Кислицын. – Не досмотрели мы, не докрутили…

– А вот и нет, – я улыбнулся, все еще продолжая стоять, будто сам выступал с трибуны. – Это значит, что нас читают, нас опасаются, хотят ослабить наше влияние… А мы используем это, чтобы, наоборот, стать сильнее. Как в дореволюционные годы, когда партия не боялась спорить хоть с самим чертом.

– Ладно, – Краюхин подумал и принял решение. – Предлагаю попробовать. Что скажешь, Евсей Анварович?

Впервые за все это время первый секретарь посмотрел на чекиста, который словно бы отрешился от происходящего.

– Я доложу в управление, – ответил Поликарпов. – У товарища Кашеварова неплохое чутье, которое уже срабатывало. Уверен, получится и на этот раз.

– Тогда все свободны, – устало замахал руками Краюхин. – Продолжаем работать.

– Я это так не оставлю, – сквозь зубы процедил комсомолец Жеребкин, проходя мимо меня.

Я лишь улыбнулся ему в ответ, дождался, пока все выйдут, и негромко сказал чекисту:

– На пару слов.

Глава 2

Мы стояли недалеко от крыльца и курили. Вернее, курил Поликарпов, а я лишь вдыхал щекочущий ноздри дым и гордился собой, что справился с пагубной привычкой своего предшественника.

– Считайте, что вашу авантюру уже одобрили, – выдержав паузу, сказал чекист. – Вы у нас на хорошем счету, Евгений Семенович.

– Это радует, Евсей Анварович, – усмехнулся я. – Скажите, Котенок с вами сотрудничает?

Поликарпов смерил меня удивленным взглядом и даже затянулся дольше обычного. Выбросил окурок в урну, запалил еще одну сигарету.

– Что вас навело на подобные мысли?

– Слишком долго он остается безнаказанным. Недолгие задержания не в счет, нельзя их всерьез воспринимать.

Какое-то время Поликарпов думал, стоит ли со мной откровенничать или нет. Но потом все же принял решение.

– За Котенком мы действительно наблюдаем, – осторожно сказал чекист. – Есть вероятность, что он может вывести на кого-то посерьезнее. А еще, – Поликарпов неожиданно улыбнулся, – он как свисток у паровоза, понимаете?

– Свистит и пар выпускает? – прищурился я.

– Именно.

– Ну, а вы как думаете, – я решил продолжить, – это все-таки он самиздат запустил?

– Много будете знать, Евгений Семенович, скоро состаритесь, – Поликарпов ответил классической сентенцией. – Котенок не единственный, кто у нас на примете. Это могу точно сказать. Остальное, извините, не для ваших ушей. Возможно, пока.

– Что ж, и на том спасибо, – улыбнулся я. – А если я вам скажу, что у меня возникла еще одна идея?

– Отвечу, что с удовольствием ее выслушаю, – чекист внимательно посмотрел мне прямо в глаза, по обыкновению сверкнув своими толстыми линзами.

* * *

Идея у меня и вправду возникла, правда, я для начала хотел получше проработать детали, но сегодня… Момент сложился уж больно подходящий. Как пишут в книгах: большие проблемы – это еще и большие возможности. А все лишние как раз сейчас разъезжались на своих «Волгах», те же, кто нужен был для принятия нового опасного решения, наоборот, остались.

– Чего тебе еще, Женя? – Анатолий Петрович удивленно поднял брови, когда я вновь заглянул в его кабинет. – А, ты не один… Проходите, товарищи.

– Я хотел обсудить с вами расширенный план действий, – когда мы уселись, Краюхин попросил Альбину заварить нам на всех кофе. Похоже, сегодня я спать уже точно не буду…

– Вот ты прям генератор идей, Кашеваров, – поморщился первый секретарь. – Если бы не твое чрезмерное вольнодумство, я бы тебя на свое место рекомендовал.

– Спасибо, Анатолий Петрович, – я улыбнулся. – Приятно слышать. Но мне и на моем месте хорошо.

– И слава богу, – пробормотал Краюхин. – Давай рассказывай уже. И почему, кстати, раньше не сообразил? Или стесняешься кого-то?

– Я думаю, для начала достаточно нам все это обсудить втроем. А потом уже донести до остальных.

Первый секретарь и чекист пристально смотрели на меня. Каждый по-своему: Краюхин с надеждой, Поликарпов с интересом. Что ж, уверен, я не разочарую обоих.

– Эксперимент нужно расширить, – наконец, я решился. – Если мы будем работать исключительно на опровержение, получится, что мы только оправдываемся…

– Погоди, – Краюхин заиграл бровями, что у него означало сильную степень раздражения и непонимания. – Ты же сам тут при всех говорил, что мы должны в полемику с диссидентами вступить! А сейчас почему заднюю дал?

– На опровержениях я по-прежнему настаиваю, – я улыбнулся. – Просто это не должно стать нашим единственным оружием. Если хотите, это только оборона позиций, а нам нужна контратака.

– Так-так-так, – Краюхин забарабанил пальцами по столу. А вот это хороший признак.

– И как же мы должны контратаковать? – прищурился Поликарпов.

– В двух направлениях. Одно пока опущу, а второе… Мы должны перетянуть на свою сторону умных диссидентов вроде Котенка.

Первый секретарь и чекист молча слушали, не споря и не перебивая. Так что я продолжил, пока они не передумали.

– Вот только мы сразу должны принять, что у них будет совершенно иное мнение. Даже несколько мнений, причем довольно противоречивых. Плюрализм. Взять Котенка, – я посмотрел на Евсея Анваровича. – Он ведь вам нужен, чтобы выпускать пар, чтобы он выражал мнение меньшинства несогласных. Но если наше общество едино, то противники разрозненны. Котенок – либерал. А ведь наверняка же в городе еще есть монархисты…

– Есть, – подтвердил Поликарпов. – И «зеленые» есть, как их на Западе называют.

– Экологи? – уточнил я.

– Они самые, – кивнул чекист. – И самая яркая их представительница – Аэлита Ивановна Челубеева.

– Аэлита Ивановна? – Краюхин, услышав знакомую фамилию, поморщился. – Не к ночи будь помянута.

Я тоже сразу же вспомнил, кого имел в виду чекист. Бодрая активная старушка по кличке Кандибобер обивала пороги всех мыслимых учреждений, таская с собой сумку на колесиках, забитую воззваниями. Открытое письмо в защиту Каликинского леса, петиция против сброса сточных вод в Любицу – в целом Аэлита Ивановна мне нравилась как человек. Ничего плохого не делала, никого свергнуть не призывала, а жалела букашек и зверушек. Говорят, во дворе ее частного дома жило не меньше пяти барбосов и полтора десятка разномастных кошек. И всех она подобрала на улице.

С другой стороны, добейся она успеха, закрой хотя бы один завод, и что дальше? Без работы останется полгорода, и это в Союзе нас не бросят, а в девяностых сказали бы: выживайте, как умеете. И, возможно, через месяц голодовки собаки и кошки гражданки Кандибобер пообедали бы в последний раз уже ей самой. Ох, что-то не туда меня потянуло. Наверно, от напряжения. А с тетушками такими просто нужно работать: перенаправлять энергию в конструктивное русло, без максимализма. Пусть требует не полного запрета стока, а установки очистных сооружений. Чтобы и природу сохранить, и страну без промышленности не оставить, а людей без работы.

– Чудаков у нас, Евгений Семенович, много, – продолжил тем временем Поликарпов.

– А нам не нужны чудаки, Евсей Анварович, – возразил я. – Нам нужны люди, которые умеют отстаивать свою позицию. И ключевое определение – последовательно. Не как наверняка известный вам Электрон Валетов, который с тарелочками контактирует, а как тот же Котенок.

– И зачем нам именно сильные оппоненты? – Поликарпов не спорил, он хотел правильно уловить мою мысль.

– Они будут задавать вопросы, до которых на кухне или в курилке пока не додумались… – я поднял руку, чтобы меня не останавливали. – И тогда мы в свою очередь сможем на них ответить, успеем подготовиться.

– К чему? – уточнил чекист.

– К тому, чтобы если… вернее, когда что-то подобное скажет провокатор, наши люди сумели бы достойно возразить.

– Знать ответы недостаточно… – и опять Поликарпов не спорил.

– Это первый шаг. Если мы тоже последовательно будем работать, то научим людей и самих думать, разбираться, смеяться над теми, кто пытается навешать им лапшу на уши, пользуясь моментом.

– Хорошо… Тогда Голянтов, – чекист кивнул и, словно ничего и не было, вернулся к обсуждению возможных оппонентов. – В миру Вадим, а среди своих – Варсонофий. Служитель единственной в Андроповске действующей церкви.

– Не слышал о нем, – я покачал головой. – Чем он может быть интересен?

– Активный сторонник восстановления Успенского собора, – ответил Краюхин. – Того, что раньше стоял на месте городского парка…

– Тот самый парк на костях? – я понимающе кивнул. – Слышал. Значит, этот отец Варсонофий сможет стать голосом верующих.

– Женя, ты к чему, вообще, клонишь? – не выдержал первый секретарь. – При чем тут священники? Вы что мне тут устроить хотите? Дать высказаться? Всем этим клоунам?! Это уже перебор, Кашеваров. Тебе никто это не позволит сделать. Я! Не позволю! В первую очередь!

– А как же гласность, товарищ Краюхин? – напомнил я. – В партии ее разве просто так придумали?

– Опять ты за свое, Женя! – Анатолий Петрович рубанул воздух ладонью. – Мы ведь уже обсуждали с тобой перед тем, как ты историю того ликвидатора выдал!.. Как его там? Садыкова! Забыл уже? Гласность нужна не для того, чтобы страну грязью поливать или всякой шушере слово давать! Критика, Кашеваров! Здоровая адекватная критика, а не оголтелая антисоветчина!

– Я и говорю про критику…

– Помолчи! Я еще не закончил! Ты знаешь, чего Кандибобер добивается? Чтобы мы все заводы закрыли в городе! В Европе, говорит, уже ловушки какие-то на трубы ставят! А Андроповск, мол, чем хуже?

– Я так понимаю, она тоже предлагает эти… ловушки использовать? – уточнил я. Возможно, старушка не так плоха, как я изначально про нее подумал.

– Именно! – подтвердил Краюхин и неожиданно успокоился. – Да это все будут делать, Женя, будут! И выбросы постепенно снизятся… Просто она хочет все и сразу. Остановить производство, пока уровень вредных веществ не придет в норму. А куда я людей дену? Как я поставки продукции зарублю?

– Вот и надо это объяснять, – я снова терпеливо улыбнулся. – Каждый из этих людей – Котенок, Кандибобер, Голянтов – задают нам вопросы от лица части общественности. Пока они делают это адекватно, не переступают черту, мы с ними разговариваем. Отвечаем им, заодно разъясняем населению нашу позицию. Подробно рассказываем, что уже делается, что можно сделать, а что – просто популистская болтовня.

– Я так понимаю, что в основном это все будет идти через газету? – Поликарпов уже ухватил суть моей идеи, но не до конца. – Вот только не превратится ли тогда районка в поле для словесных баталий? Если каждую претензию так разбирать, полос не хватит… На ежедневку тогда предлагаете перейти?

– В идеале, – принялся объяснять я, – нужно открыть новую площадку для выражения мнений. Необязательно печатное издание, хотя вскоре это все равно потребуется… Пока я предлагаю оставить это на перспективу вечерки. А на постоянной основе – дискуссионный клуб. С жесткими правилами. Кто не вписывается, как этот Смелый из боевого листка, тот остается на обочине информационной повестки. И ответственность несет по всей строгости закона.

– Ты понимаешь, что тогда будет? – Краюхин одним махом выпил половину стакана крепкого горячего чая, который внесла Альбина. – Ты видел, что сегодня произошло после статьи в твоей газете. А что начнется, когда всем высказываться можно будет?

– Не всем, – я вновь покачал головой. – Только тем, кто примет наши правила игры. Знаете, как у детей… Нарушаешь – с тобой никто не играет. Единственное отличие – во взрослой жизни и ответственность взрослая. По всей строгости советских законов. И люди это увидят. Читатели, я их имею в виду. Адекватно критикуешь, доносишь свою позицию – к тебе прислушиваются. Грязью поливаешь – это твой выбор, пеняй на себя. Помните, я в начале сказал, что нам надо контратаковать в двух направлениях? Там вот, если одно – это трибуна для тех, кто готов сотрудничать, то второе – это война.

С минуту мы сидели молча, поглощая наваристый грузинский чай. Краюхин с Поликарповым обдумывали мою идею. Смелую для этого времени, даже опасную. Я это осознавал. Вот только еще я знал, до чего могут довести попытки закрутить гайки, как это было в Советском Союзе. Резьбу сорвет. Но и сильно ослабить тоже нельзя – все вразнос пойдет. А потому надо стремиться к золотой середине. Создать информационное поле, где вроде бы нет рамок, кроме одной, главной. Той цели, для которой мы всех соберем. Не разрушать, не призывать вредить, а искать что-то общее, какое-то новое решение, которое сделает мир лучше. При этом, если коммунизм – это по умолчанию более современная социальная и экономическая формация, то и правда будет на нашей стороне. Просто мы поможем людям узнать ее не как аксиому в школе, а самим набить шишки. Возможно, после стольких лет мира по-другому и не получится… Все это, почувствовав, что тишина затягивается, я уже рассказал вслух, чтобы окончательно склонить собеседников на свою сторону.

– Ты же понимаешь, Евгений Семеныч, что это уже политика? – медленно барабаня пальцами по столу, проговорил Анатолий Петрович.

– Понимаю, – кивнул я. – Но при этом моя идея может сработать. Надо только действовать с жестким контролем. И со стороны партии, и со стороны КГБ.

– Как сказали бы в двадцатых, это контрреволюция, – усмехнулся Поликарпов. – Фактически вы, товарищ Кашеваров, хотите создать в одном отдельно взятом городе многопартийную структуру со свободной прессой.

– С некоторыми оговорками, – пояснил я. – Повторю. Полностью под нашим контролем. Если мы получим разрешение создать некую свободную информационную зону… экспериментальную, конечно же.

– И где мы должны его получить? – прищурился чекист.

– В Москве, – улыбнулся я.

– Я подумаю, – нахмурился Краюхин. – Сам понимаешь, затея рискованная. Надо сначала в обкоме это проработать, посоветоваться. А потом уже и в Москву, в Центральный комитет КПСС.

– Но вы-то, я так понимаю, за?

– Мне это кажется интересным, – уклончиво ответил первый секретарь, покосившись на Поликарпова. – Ты вот что, Женя… Подготовь тезисы этой своей свободной информационной зоны. Пропиши все плюсы, продумай реакцию на риски, работу с последствиями. И мне на стол. А пока…

– А пока мы работаем на опровержение, – подхватил я. – Как и обсуждали.

Краюхин кивнул, а чекист словно бы погрузился в астрал – настолько серьезно задумался над моими словами. Главное, чтобы воспринял их не как мое желание изменить строй!

Глава 3

Следующим утром я назначил еще одну планерку. Сразу же, как только мне позвонил Поликарпов и подтвердил, что в областном управлении одобрили эксперимент, пусть и в усеченном виде. Ни о какой многопартийности речь пока не идет, пояснил чекист, слишком уж смелой получилась идея. Максимум дискуссионный кружок, чтобы диссиденты могли задавать свои щекотливые вопросы. А вот не арестовывать подпольную редакцию и дать ей возможность схлестнуться с официальным печатным органом – это разрешили. Мне как редактору районки дали зеленый свет на идеологическую борьбу, в том числе с привлечением адекватных инакомыслящих, а КГБ с милицией, разумеется, должны бдительно отслеживать ситуацию, чтобы не довести до греха.

И я, кажется, понимаю почему. Проверка – смогу ли я, как обещал, справиться с теми, кто будет готов конструктивно спорить, и уничтожить тех, кто попытается превратить дискуссию в игры свиней.

– Коллеги, концепция следующего номера меняется, – объявил я причину, по которой решил провести еще одно собрание на следующий день после планового. И потом рассказал подробно о самиздате, пустив по кругу экземпляр «Правдоруба» для наглядности.

Секретом, разумеется, это уже ни для кого не было. Все и так наверняка догадывались, почему я решил всех собрать, еще и внести изменения в план номера. Журналисты оживились и едва сдерживали разговоры, пытаясь одновременно слушать меня и вникнуть в содержание подпольного издания – все-таки достать его было довольно сложно, тираж крошечный, не в пример нашему. Особенно, как я заметил, вдохновился Бродов, в которого словно пять чашек кофе влили. Он ерзал на стуле, порывался что-то сказать, но мужественно терпел, ожидая, пока я закончу.

– Так что в номер от двадцать четвертого декабря мы поставим несколько новых статей, – я перешел к завершению. – Что-то придется подвинуть на тридцать первое, но это не критично. Зоя Дмитриевна, – я посмотрел на Шабанову, – вам предстоит подготовить продолжение вашего материала. Используйте контакты, что вы набрали на предыдущем задании. Потребуется экспертный анализ возможных аварийных ситуаций – нужно показать, что советские ученые готовы к новым вызовам и знают, как на них реагировать. Не стесняйтесь оперировать реальными городами, которые теоретически могут пострадать. Попросите физиков и инженеров привести парочку расчетов. Нужный доступ и все разрешения я вам обеспечу.

– Я поняла, Евгений Семенович, – сосредоточенно кивнула Зоя.

– И вот еще, – добавил я. – Ваш новый материал должен стать грамотным опровержением статьи в «Правдорубе» и… вот в этом.

Я передал ей скукожившийся листок, подписанный Смелым, и продолжил.

– Внимательно прочитайте все, что здесь сказано, отметьте, на что лично вы бы отреагировали. Пройдитесь прям по всем болевым точкам. Сделайте это сейчас, потом отдельно обсудим. А пока я перейду к другим материалам…

Сложно будет Зое, параллельно подумал я. Но по-другому никак не научиться. Надо брать и делать – только так можно перейти выше на следующую профессиональную ступень. Впереди, уже совсем близко, мрачный период вседозволенности, и мои журналисты должны уметь противостоять чернухе и огульным обвинениям. Как говорил мой главред из будущего Игорь, возможно, СССР не распался бы, если бы власти вовремя разрешили журналистам писать по-другому. А так официальные реляции государственных газет очень быстро ушли на свалку истории, проиграв желтухе и чернухе. В моем плане такого не должно случиться – для этого я собираюсь провести своего рода вакцинацию. Прививку от лжи и заодно от слишком жестокой правды. Естественно, я помогу Зое и остальным, используя свои знания будущего.

– Дальше, – я поискал глазами Метелину. – Людмила Григорьевна, вас я прошу подготовить ответ на статью о продотрядах. Вы хорошо разбираетесь в сельском хозяйстве и, уверен, совместите это со знаниями по истории.

– Я… – вредная старушка, которая то и дело вставляла мне палки в колеса, не ожидала такого доверия с моей стороны. – Хорошо, Евгений Семенович, я подготовлю опровержение!

– Важно, Людмила Григорьевна, – я поднял указательный палец, – чтобы вы писали открыто, не замалчивали факты действительных перегибов. Наша задача – обезоружить идеологического противника. Нельзя давать ему повод обвинить нас во лжи и укрывательстве.

– Я поняла, товарищ редактор, – сосредоточенно кивнула Метелина.

– У вас уже есть мысли на этот счет? – уточнил я. – На чем бы вы сделали акцент?

– На том, что продразверстка – это не изобретение большевиков, – моментально нашлась старушка. – Еще до февральской революции и свержения монархического строя царское правительство ввело соответствующие меры для оборонных нужд. Постановление подписал министр земледелия Александр Риттих.

– Отлично, Людмила Григорьевна, – я был абсолютно искренен в своей похвале. Метелина верно ухватила суть и вместо ожидаемого отрицания исторического факта уравновесила большевиков с их идеологическим противником. Бывшей властью. – Но я бы закрепил…

– После Февраля продразверстка тоже практиковалась, – Людмила Григорьевна оседлала своего конька и прямо-таки лучилась гордостью, что способна на большее, нежели реляции о перевыполнении плана по осеннему севу. – Поначалу вопросами продовольствия занимался Андрей Шингарев[2]. Потом, когда временное правительство организовало профильное министерство, его возглавил Алексей Пешехонов[3]. Кстати, уроженец Старицкого уезда Тверской губернии, а еще наш коллега – журналист и публицист. Но вдобавок экономист. Как бы то ни было, планы заготовки все время срывались, население реагировало агрессивно, власти отвечали еще большей суровостью. Сменивший Пешехонова Сергей Прокопович[4] и вовсе крайне ужесточил меры…

– Но большевики ведь потом не отказались от продразверстки, – я попытался спровоцировать Метелину. Ведь именно так и должны, если рассуждать логически, отвечать создатели «Правдоруба».

– Не отказались, – широко улыбнулась Людмила Григорьевна. – И даже, увы, действительно кое-где перегнули… – а вот эта фраза явно далась старушке с большим трудом. – Но не стоит забывать и о том, что большевики стояли перед непростым выбором. Либо снизить нагрузку и допустить тем самым полный развал экономики, либо… жестким путем, но удержать страну от падения в пропасть. И, кстати… Сам Владимир Ильич Ленин потом признавал чрезмерность политики продразверстки. Говоря о замене ее на продналог, он подчеркивал, что это временное явление. Вождь честно писал, что власть не способна дать крестьянину за весь нужный хлеб промышленную продукцию, необходимую земледельцам. Продналог стал в этом плане компромиссным вариантом – изымалось только минимально необходимое для армии и рабочих.

Речь Метелиной все еще отдавала казенщиной и дежурными реверансами в адрес Владимира Ильича. Но основа была верна – большевики признали жестокость мер. Именно этого я и ждал от старушки. Впрочем, наши оппоненты вряд ли будут чересчур мягкими. Нанесу-ка я еще один хлесткий удар, покажу, чего ждать в будущем…

– Да, – кивнул я. – Все верно. Но именно при красных вспыхивали восстания крестьян, недовольных разорительной политикой продразверстки.

Метелина поджала губы, смерила меня гордым взглядом, будто бы я сейчас представлял не самого себя и газету «Андроповские известия», а подпольщиков из «Правдоруба». Кажется, все-таки поплыла бабушка.

– А вы не забыли, – вкрадчивым голосом начала она, – что народ к тому времени был и так разорен войной да революционными вихрями? Беда большевиков лишь в том, что на них чаша терпения переполнилась. Не победили бы они в октябре, и с восстаниями пришлось бы разбираться Керенскому сотоварищи. И не факт, – Метелина грозно повысила тон, – что не дошло бы до еще более страшной гражданской войны! И что Россия вообще бы осталась на карте мира как независимое государство! Неважно, в каком виде и под чьим флагом!

Под конец Людмила Григорьевна даже крикнула, словно выступая на митинге, да еще и с броневичка. Потом на несколько томительно долгих мгновений повисла густая тишина… и вдруг она моментально разбилась аплодисментами.

– Молодец, Григорьевна! – Шикин даже привстал со своего места и приобнял ее.

– Мое почтение, товарищ Метелина, – я закрепил доверительное отношение, пока еще слишком хрупкое, но уже явно намеченное. – От себя добавлю… Наши оппоненты подают продразверстку как преступление советской власти. Мы же не будем оправдываться, мы прямо скажем, что не было другого выбора. И монархический строй, и буржуазный не смогли ничего с ней поделать, в итоге только сами рухнули в хаос. А молодые советы смогли. И это с учетом двух войн и интервенции. Прошло чуть больше двух лет, и продразверстку при первой же возможности сменили продналогом, с которого началась новая экономическая политика. Так что это было сложное время, но я бы вспомнил о нем как о подвиге народа. Пусть и с грустью, но никак иначе. А теперь… Начинайте работать.

Старушка сразу же принялась что-то строчить в своей тетрадке, а я пошел дальше. Сразу все статьи самиздата опровергать нет смысла – будет выглядеть как откровенное оправдание. Так что поступим мудрее. Мол, мы обратили внимание, выразили свое несогласие с совсем уж жесткими материалами, но и других дел у нас тоже хватает.

– Аркадий… – я посмотрел на Былинкина, скромного молодого очкарика. – Вам нужно будет разобрать важную тему. Улицы нашего города, названные в честь революционеров и героев гражданской войны. Авторы «Правдоруба» пишут, что все они убийцы, и что их имена на табличках – это надругательство над исторической памятью…

– Да, я читал, – парень как раз листал страницы «Правдоруба». – Вот тут пишут, что при Урицком, когда он возглавлял Петроградскую ЧК, резко выросло число краж и убийств в городе. Но я знаю, что это не взаимосвязано. Петроград и другие города бывшей империи захлестнула волна преступности, был всеобщий хаос, нередко бандиты переодевались в чекистов…

– Отсюда во многом и обвинения в терроре, – подхватил я. – Нельзя сказать, что Урицкий был ангелом. Но и демонизировать его тоже не стоит. Насколько я знаю, он был резко против практики захвата заложников и внесудебных расстрелов. В общем, посидите над книгами, составьте достойный ответ. Постарайтесь, как и Людмила Григорьевна, предусмотреть возможные возражения и сразу найти на них контраргументы. Не стесняйтесь, если для этого придется написать об ошибках – думаю, ни у кого нет иллюзий, будто путь революции устлан розами. Наша задача – не стесняться этого, но выводы всегда делать о главном. Для чего все это было, для чего старались люди тогда, для чего работаем мы сейчас.

– Сделаю, Евгений Семенович! – Былинкин сверкнул стеклами очков, но вот понимания в глазах мне не хватило. Что ж, повторим.

– Мне нравится ваш настрой, Аркадий, – сказал я. – И все-таки… Давайте-ка я приведу пару примеров реакции на вашу статью.

– Это как? – настороженно уточнил парень.

– Смотрите, – я прокашлялся. – Мы скажем, Урицкий – ангел, он не совершал никаких злодеяний. Что это? Правильно, вранье, и нас ткнут в это носом, потому что бога нет, и ангелов, значит, тоже. Дальше. Напишем, будто Урицкий – демон во плоти, и мы признаем его злодеяния. А это что? Согласие с позицией оппонентов. Они будут очень рады. Или, третий вариант, Урицкий – фигура неоднозначная… Чем ответят нам в следующем номере? Словами восхищения и благодарностью за подробный разбор темы? Никогда! Они напишут, что на самом деле все гораздо страшнее, если мы пытаемся все замылить.

– И как тогда быть? – Былинкин так расстроился, что даже побледнел, а его голос заметно сел.

– У вас есть отличный пример профессионального подхода, – я улыбнулся и снова показал на Людмилу Григорьевну. – Вспомните, что мы обсуждали с товарищем Метелиной. Понимаете, к чему я веду?

– Кажется, да, – неуверенно улыбнулся Аркадий. – Когда говорят о красном терроре, забывают про белый террор.

– Именно, – подтвердил я. – Наберите фактуры о преступлениях царских силовиков. Напомните о Кровавом воскресенье. О Ходынке, где банально не предусмотрели безопасность людей. Но главное – обязательно добавьте о жестокости белых, которых рисуют освободителями. О тех же «баржах смерти»[5] расскажите… О восстании Чехословацкого корпуса, солдаты которого расстреливали не только красноармейцев, но и рабочих в Самаре. Напомните про Казань, где было убито свыше тысячи человек просто потому, что они представляли советскую власть. Разве это закон и порядок? Разве это лучшая жизнь для страны?

– Про гражданскую войну, кстати, в «Правдорубе» много написано… – Аркадий что-то строчил в блокноте. – Как раз там, где о красных командирах и комиссарах. У нас же не только улица Урицкого есть. Щорса, Чапаева… Вот они и пишут, что советская власть увековечила память бандитов, потрошивших страну. Что никакие они не герои, что убивали направо и налево…

– Что ж, – я прокрутил в голове недавно прочитанную статью. – Вижу, нам тут не обойтись без расширения темы. Убийцы, значит? Страну потрошили? Думаю, стоит напомнить еще кое-что. Разве не белые допустили международную интервенцию из четырнадцати стран? Напомните, что именно сторонники буржуазных перемен, как и монархисты, рассчитывали на помощь чужаков. Подумать только, на российскую землю высадился американский десант! Единственный случай за всю историю! А австралийцы? Что делали австралийцы у нас в стране? Задайте читателям и авторам «Правдоруба» этот вопрос. А вот тот же Николай Щорс, в честь которого названа улица в нашем городе, сражался как раз против оккупантов. И если вспомнить Чапаева, его противниками были не только белогвардейцы, но еще и солдаты Чехословацкого корпуса. Вряд ли они действовали из благородства по отношению к русским и другим населяющим нашу страну народам.

Не знаю, откуда я все это знал и помнил, но всплыло вовремя. Впрочем, я же знаю ответ – мой предшественник являлся ярым партийцем, и такие вещи ему были прекрасно известны. Даже в подробностях.

– Казаки атамана Дутова, – вдруг добавил обозреватель Шикин, воспользовавшись паузой, – живьем закопали пленных красноармейцев на Оренбуржье. А перед этим другой отряд казаков совершил набег на горсовет. Ночью. Рубили спящих, даже женщин с детьми… Запишите это, Аркаша. Я, если что, вам помогу. У меня дед из Оренбурга, он многое рассказ