Царь Александр Грозный

Глава 1.

Адашев читал и перечитывал царский указ о присоединении к Русскому царству Приазовья. С помощью новейших орудий усилиями десятитысячной армии была взята Азовская крепость и десятью шхунами потоплен трёхсотпушечный османский флот. Вернее, не потоплен, а захвачен. В сильно повреждённом состоянии от ударов шрапнели, но вполне себе восстановимом.

Однако Александр в сопроводительном письме сообщал, что ремонтировать османские корабли не намерен.

– Интересно, – сам себе сказал Адашев. – Не хочет переучивать экипажи на другие паруса? Но ведь это тридцать шесть фрегатов и двенадцать галер! Что он с ними будет делать? Да-а-а… Наш государь кудесник. Кудесник-куролесник… Хорошо ему там с его казаками и черкесами. Они за него горло любому перегрызут, а тут сидишь, как на пороховой бочке…

Адашев побарабанил пальцами по столу и обвёл взглядом кабинет.

Всё изменилось с приходом на трон этого царя. Теперь у него, у Адашева, имелись все «бразды правления», как говорил Александр Васильевич. Трёхэтажное здание дворца правительства было переполнено дьяками и подьячими. Их теперь называли министрами и помощниками министров. Министр сельского хозяйства Михайлов Пётр Иванович… Или министр внутренних дел Орлов Савелий Игнатьевич… Звучит совсем по-другому, не как ранее. Солидно, но непривычно. Но некоторые «министры» по старинке добавляют к подписи привычное «дьяк».

Министр вооружённых сил Воротынский Михаил Иванович категорически отказывался от приставки «дьяк» и настаивал на именовании его «боярин». И Адашеву было понятно почему.

Удельные княжества царь ликвидировал. Писаться под грамотами «удельный князь» Воротынский не мог. Запрещалось. Хорошо хоть звание «боярин» государь оставил. А хотел ведь…

Адашев усмехнулся. Воротынские вели свой род от Рюрика и считались знатнейшей фамилией. Поэтому царь и поставил Михаила Ивановича во главу всех войск, подчинив ему не только царские тысячи, но и бывшие удельные, а ныне земские войска. Двое других братьев Воротынских были у старшего брата воеводами.

Однако сейчас царские тысячи были далеко на юге, и рассчитывать Воротынский мог лишь на очень ограниченный контингент войск, собранных верными государству фамилиями и на земских воинов, явившихся на государственную службу по призыву.

Он вздохнул. В течение года призвали чуть больше трёх тысяч человек. Будущих ратников разместили в выстроенных Ракшаем, городках, называемых военными гостиными дворами, и, разбив на отряды, принялись «муштровать».

До самого отъезда в «муштровке» активно принимал участие сам государь, прикидывающийся своим братом. Адашев, неоднократно присутствовавший на, так называемых, «тренировках», удивлялся, как легко «Ракшаю» удавалось научить ратников выполнять сложные, по мнению Адашева, задания и «упражнения».

Вместе с законодательными и иными нововведениями в разговорную речь и переписку царь ввёл новые слова, и даже целые словарные обороты. И собственноручно написал «словарь новых терминов», который размножили и разослали по уездам.

Причём, новые слова не навязывались. Просто разъяснялся их смысл. Так царь ввёл новое слово «солдат», но оно не прижилось и в обиходе осталось родное «ратник». Причём государь и сам стал чаще употреблять старое слово. Он, обращаясь к новобранцам, так раскатисто прорыкивал «Р-р-атники!», что любого пробирало до мозга костей и бросало в дрожь.

Или опять же, слово новобранцы. Ведь это царь его придумал. Было «бранцы», стало «новобранцы».

– И откуда у него в голове появляются новые придумки? – удивился вслух Адашев. – Этот кабинет… Никогда у дьяков не было личных помещений.

Он никак не мог привыкнуть, что его кабинет выглядел едва ли не лучше царских покоев. Эта шикарная резная мебель, изготовленная на заводе в Мокшанске, вызывала зависть у многих родовитых. Стол стулья и его кресло, похожее на царский трон… По распоряжению царя ему не показывали кабинет до окончания отделки и установки мебели. Адашев, когда наконец-то вошёл, долго гладил резные шкафы и подлокотники, не решаясь сесть в кресло. А когда сел, то не удержался и сказал:

– Как на твоём троне, – и добавил. – Наверное.

– Не сидел ни разу? – спросил Александр.

– Как можно, государь?

– На моём чуть-чуть удобней, – подтвердил царь. – Но по образу и подобию сделаны.

– Смотри, захочется сравнить, – пошутил Адашев.

– Хочешь подсидеть? – ухмыльнулся Александр.

Адашев побелел лицом.

– Да, ладно тебе, Фёдорыч. Не дрейфь, – смеясь, успокоил царь. – Хочешь, поменяемся?

– Креслами?

– Должностями.

Адашев замахал руками.

– Нет-нет, Александр Васильевич. У каждого свой шесток.

– Как в курятнике, – ухмыльнулся Александр. – Кто ниже, на того всё дерьмо падает. А у нас внизу крестьянин, от которого зависит, что мы с тобой будем жрать, Алексей Фёдорович.

Это царь продолжил тогда их спор о роли крестьянства в структуре государства и в производстве полезного продукта.

– Побегут они от нас, если мы на них только гадить будем, – добавил царь. – Они и сейчас бегут. Вон Строгонов пишет, что Пермь Великая обильна русским и иным народом, говорящим по-русски. Города стоят по рекам людные. А откуда людишки-то? От сюда, вестимо. И Сибирь полна беглыми.

– Про то ещё наши деды говорили. – хмыкнул Адашев. – Да не хотят они под нашу руку идти.

– Хотят, не хотят… – скривился Александр. – Веру старую ломать не надо… Три шкуры драть не надо и в три глотки жрать.

Адашев почесал в затылке. И ведь прав государь. Подсчитал государь траты на пьянки и гулянки и показал Адашеву. Ужаснулся тогда премьер министр. А государь показал на цифрах сколько можно было на те деньги крепостей построить.

Адашев усмехнулся в бороду.

Бояре и дворяне не сразу, но постепенно привыкать к воздержанию стали. Пиры не закатывают, посты блюдят. Патриарх Максим Грек зело придирчив стал к соблюдению обряда. И не чтит толстомясых. Говорят, по указанию Александра. Сам сначала раздобрел, патриарх, но вовремя внял порицаниям государя.

Вроде, как в патриархии даже весы установили и линейку ростомерную. И табличку рядом прикрепили с нормами веса на рост человека. Всё государь – выдумщик. Как только кто больше положенного весит, так его сразу в келью на капусту и бобы. Сразу, как только с весов сошёл, так и в келью. Уже год, как сия «процедура», как говорит государь, действует, и результат на лицах и телесах священников очевиден.

Вот и дворяне стали постов придерживаться.

Адашев ждал министра внутренних дел Орлова. С докладом о внутренней обстановке. А обстановка Адашеву не нравилась. Он только что выслушал министра обороны Колычева, который курировал тайный приказ, – ту службу, которую организовал сам Адашев, и после этого разговора Адашев был мрачен.

Орлов зашёл с кожаной папкой в руках, молча прошёл к «гостевому» столу и, сев на приставленный к нему стул, хлопнул папкой по столу.

Адашев тоже подошёл и сел напротив.

– Ты знал, – погрозил пальцем Орлов. – Тебе твои сыскари доложили.

– Что доложили? – «удивился» Адашев.

– Что Новгород бунтует.

Тут Адашев удивился по-настоящему. По Новгороду у него информации не было. Орлов увидев реакцию Адашева усмехнулся. Наконец-то ему удалось «уесть» бывшего своего начальника. Они вместе создавали тайный приказ по уставу, писанному самим государем. По подобию учредили такие же службы в министерствах иностранных и внутренних дел. На иностранный отдел работали купеческие гости, а на охранку местные купцы, коих обязали писать доклады о том, что видели и что слышали.

Поначалу купцы ерепенились и «писать оперу», как говорил государь, отказывались, но после введения лицензий на торговлю и ограничений в правах некоторых из них, смирились. При крепости царского гостиного двора были устроены министерские приёмные, куда купцы сдавали «сказки». Сказки нумеровались, описывались и отправлялись в архив, а важная информация переносилась сыскарями в накопительные дела и дела оперативных разработок. Сыскари обитали там же, в гостином дворе. И оперативные совещания начальниками служб проводились там же.

Дела и «сказки» выносить из царского гостиного двора запрещалось. Даже Орлову и Адашеву. Приходи, читай, выписывай нужное и только. Адашев и Орлов удивились, как совсем по-другому понимается и оценивается изложенная на бумаге информация, и как написанное отличается от сказанного. И как интересно читать такое дело, анализировать и прогнозировать события.

Помимо «оперативной» работы сыскарей в Москве был налажен учёт и расследование совершённых преступлений, дежурство городской стражи. Разбой был основным промыслом лихих людей, что в городе, что на дорогах. Поначалу стражники сами грабили ночных прохожих, но организованная параллельно служба внутреннего контроля быстро вычистила ряды блюстителей порядка.

– Новгород бунтует? Кто сказал?

– Несколько купцов сегодня приехали в Москву. Пишут, что еле выбрались. И то, только потому, что предупредили их. Воеводу, говорят, на его воротах повесили.

– За что бунтуют?

– Против Москвы.

– Понятно. Тут ещё другая беда, Савелий Игнатьевич. Поляки Изборскую крепость взяли.

– Как так? – отшатнулся Орлов.

– Колычев доложил. Обманом проникли за ворота. Ночью. Стражникам представились, что опричники государевы. Тимоха Тетериин был с ляхами и голос подал. Вот стражники на его голос и открыли ворота.

– Что за Тетерин?

– Тот, что к ляхам сбежал. Друг Курбского. Стременной Ивана Васильевича в Казанском походе. Он, подлец, со своей стрелецкой сотней, оказывается, к полякам перешёл. Встретил ляхов на границе и ввёл в крепость.

– Как перешёл? Это тот, у которого пищали винторезные у всех стрельцов?

– Точно.

– Матерь божья! И что сейчас?

– Ограбили они крепость. Пороховое зелье изъяли и ушли. По сёлам прошли, запасы пособирали.

– Да, какие там запасы? – удивился Орлов. – Люди лесом и реками живут. Запасы не делают. Начало лета… Куда ушли ляхи?

– К Новгороду и пошли.

– Вот черти! – ругнулся Орлов.

– Хуже другое, – проговорил Адашев и замолчал.

– Ну, не томи, Алексей Фёдорович, – взмолился Орлов, не выдержав паузы.

– Есть информация, что и Тверь со Псковом готовы ляхам отдаться.

– А на трон Российский Сигизмунда Августа?

Адашев нахмурился и скривился. Его густая борода скрывала эмоции, однако было заметно, что Адашев нервничал. Государь предсказывал смуту, но Адашев не верил ему. Хотя в последнее время он грешным делом подумывал не оборотень ли государь. Вдруг упырь и у Ракшая кровь выпил?

Адашев вполне отдавал себе отчёт, что новый царь совсем не царских кровей. Вернее, не Рюриковых. Ведь это они вдвоём с Иваном Васильевичем придумали, что Ракшай, это бастард царя Василия – Александр. Иван Васильевич даже шутил: «Санька – мой бастард», чем совсем запутал бояр, не видевших наследника престола воочию. Дума поверила только слову Адашева, который сказал: «Наследник строит крепость в Усть-Луге». А можно было бы указать на кого угодно. Судьба трона была в его руках. Правильно ли он сделал, что отдал власть в руки волхва. А то, что Ракшай – волхв и к гадалке ходить не надо.

И вроде делает всё на благо Руси, но вот взял и оставил Москву фактически без войска. А о том, что смута будет сам предупреждал. Взял и ушёл на Азов. Поэтому Адашев тогда и не поверил в предсказания Ракшая. Думал, просто пугает. Ан нет… Сбываются предсказания в малом, значит сбудутся и в большом. А о «большом» даже думать страшно. Междоусобная война всех против всех сметёт, разорит Русь. За военными стычками придут пожары и недород, а за ними голод и мор.

И ведь не бросит же государь только что завоёванные земли. Он сам говорил: «Где хоть раз поднялся Русский флаг, он не должен опускаться». Значит будет стоять на Азове до конца.

Уходя царь так и сказал: «Здесь я сделал всё, что мог. Теперь надо укрепить юг».

И был совершенно прав. Гирей тоже рвался к Московскому престолу. И были на Руси желающие посадить Гирея на него. Не были, есть. Знает Адашев их поимённо, но затихли пока князья Рязанские, затаились. Ракшай тоже не дурак. Из ногаев и татар такую сеть информаторов соткал, что Рязанцы почувствовали её на своей шкуре и притихли пока.

Но шила в мешке не утаишь. Встретил посол Истома Терентьев в Бахчисарае гонца Рязанского, остановившегося на постой в доме бея, что категорически запрещалось посланникам. Ежели ты гонец государев, то и живи при после. Так безопаснее и для жизни, и для государства. Есть надежда, что не подкупят гонца и не перевербуют. Да и за послом догляд нужен. А ежели ты не государев, значит то измена, ибо подданным запрещено было сношаться с зарубежными царями.

Сеть – сетью, но где государь деньги на шептунов берёт? Мысли об этом доводили Адашева до головной боли. Не просил государь денег свыше положенных ему на содержание двора. Правда перестал он содержать свой кремлёвский двор, а Яузский дворец содержал себя сам, производя, как говорил государь, полезный продукт: коров, коней породистых. Царские конюшни растянулись по левому берегу Москва-реки от столицы до Николиной горы и производили до пяти тысяч жеребят в год. Но ведь государь не очень охотно их продавал. Коровы, те да… Покупались селянами охотно. Как Ракшаю удалось разделить породы на молочную и мясную, Адашев не понимал. И комбикорм продавался нарасхват. Ракшай установил во дворце завод по производству изготовления гранул витаминно-травяной муки, куда свозилась вся скошенная в округе трава, из которой делали корм для домашней скотины.

Как знал Адашев, в гранулы подмешивали и рыбную муку, и тёртую глину. Быки и свиньи от такого корма добрели как на дрожжах, а коровы охотно давали отличные удои.

Адашев сплюнул. Ему, князю, лезли мысли о каких-то свиньях и коровах, когда Родина в опасности. И ведь это Ракшай приучил думать не только о ратных делах, но и о «народном», млять, хозяйстве. Целого министра сельского хозяйства завёл, которого Адашеву приходилось выслушивать и контролировать его работу.

– Ты, что плюёшься, Алексей Фёдорович? – вывел Адашева из задумчивости Орлов.

– Да, как тут не плеваться? Ежели они все поднимутся, Москве туго придётся.

– Думаешь Тверь и Новгород пойдут на Москву?

– Им другого хода нет. Кроме как на Москву идти, раз ляхи с ними. У тех мечта Москву разграбить.

– Так не дадим ведь! – пожал плечами Орлов. – Стены у нас крепкие. Зелье пороховое тоже. Ядра – бомбы.

– Мало бомб, Савелий Игнатьевич, – вздохнул Адашев. – К Азову уходят.

– Так пищалей винторезных, что на тысячу шагов бьют, достаточно. И воев. Городки военные полные, мы проверяли намедне. С Воротынским инс-пек-ти-ро-ва-ли. – Выговорил он трудное слово из государева словаря. – Не пустим в Москву.

– Да-а-а… В Москву их пускать нельзя. Боюсь, ткнутся они в наши стены и пойдут по городам и весям грабить, разорять и свои порядки устанавливать.

– Земщина поднимется.

– Да какая там земщина. Не знаешь, что ли, что волостели не отдают власть. Покорятся без сечи. Боюсь, оружье ляхи соберут и уйдут. Думаю, это их главная цель. Если мы нажмём, то побегут они прямиком назад, в Польшу. Но с нашими запасами пороха и оружия. Нельзя им давать гулять по России-матушке.

– Предлагаешь выступить?

– Предлагаю.

– На Новгород?

– Да.

– Так они может того и ждут. Мы на Новгород, а они сюда.

– А мы вернёмся.

Орлов внимательно посмотрел на Адашева.

– Как узнаем?

– Воротынский уже поставил задачу разведчикам и те сегодня выйдут в поиск под прикрытием. Ты тоже рассылай своих убогих, косых и хромых по дорогам. Мы собираем всё войско и выступаем на Новгород. Тверь отдавать никак не гоже.

Глава 2.

Андрей Курбский думал: предать или не предать? И что такое предательство? Кого он предаёт? Этого царя он не понимал. Ивана, которому он присягал, которому служил и получал от него награды и любовь, он тоже любил. По-своему, конечно. Как можно до конца любить человека, от которого зависит, будешь ты завтра жить или нет? Этот же незнамо откуда объявившийся «брат» ни в грош не ставил его… Как, впрочем, таким же неподобающим образом обращался и к другим Рюриковичам. Ну не то, что «не ставил», а относился без пиетета. А Андрей не привык к такому обращению.

Иван любил его за смелость и с малолетства выделял из своры других родичей, крутившихся возле трона. Андрей всего на четыре года был старше Ивана и это не создавало меж ними возрастной пропасти, но Андрей привык, что Иван слушался его и подражал ему.

Андрей Курбский сызмальства имел горделивую осанку и высокомерное лицо, с чуть изогнутыми в пренебрежительной ухмылке губами. Иван, запуганный дядьками и ближними к ним боярами, шпынявшими мальчонку по пустякам, несмотря на свой с детства высокий рост, старался не выпячиваться и с уважением и благодарностью поглядывал на Курбского, защищавшего Ивана от щипков и тычков. Можно сказать, что Иван любил Курдского и Андрей пользовался расположением царя так аккуратно, что умудрялся никого не задеть.

Во время болезни Ивана, когда царь приказал присягнуть сыну Дмитрию, Курбский присягнул первым. Даже Адашев с Сильвестром сначала подумали, и лишь потом склонили колени. А многие бояре отказались от присяги сыну Ивана-царя и обратились к Старицкому.

Курбский хвалил себя за правильный выбор, потому, что государь вскоре выздоровел и недовольно поглядывал на «отступников». Сложно предсказать их дальнейшую судьбу, не погибни царь и наследник, упав вместе с лошадью в реку.

По какой-то злой случайности Курбским не везло. При смене власти они всегда придерживались оппозиции и проигрывали. Даже поддержав Соломонию, первую бездетную жену царя Василия Ивановича, с которой царь желал развестись, они ошиблись. Андрей чувствовал, что его жизнь складывается правильно.

О Смоленске он мечтал давно, но мечтам, как он понимал сбыться было не суждено, как и возвращение ему родового отчества Ярославский. А что такое Курба? Так… Маленькое село.

Но всё равно, до пришествия на трон этого, непонятно откуда появившегося, выблядка царя Василия и малородной Захарьиной судьба благоволила Андрею. Он не особо лез вперёд в сражениях, помня, что многие его предки сложили головы и не оставили родового потомства. А потому подчинение его воеводе Щенятину воспринял не только, как унижение, но и как опасность для здоровья. Щенин, не стесняясь, посылал его в сложные рейды и атаки.

И вот сейчас Андрей думал над предложением Польского короля, переданного ему ещё до похода на черемисов. Август обещал отдать ему Смоленск, ежели Курбский возьмёт его.

– «А что его брать?» – усмехнулся Андрей.

Его войска, усмирившие черемисов, хоть и устали, но были довольны. Осталось их правда не много, но пока они дойдут до Смоленска, обрастут добровольцами. Ведь кто им скажет, что они пойдут завоёвывать Смоленск? Пойдут на ляхов, зайдут в город передохнуть и сил набраться, да там и останутся, вырезав гарнизон и пленив городской совет.

– Делов то, – хмыкнул Андрей и пнул пятками «заснувшего» коня. Конь дёрнулся вперёд, прошёл несколько шагов и снова «заснул».

Пора сделать привал.

– Конь засыпает. Может поночуем? – спросил Андрей Петра Щенятева, своего «старшего воеводу», к которому его, «рюриковича» приставил Александр, что сильно обидело Курбского. Щенятев у него был в подчинении при осаде Казани, и вот на тебе… Какого рожна?!

– Привал! – крикнул Пётр Щенятьев.

Степь, она везде степь. Где слез с коня, там и постель. «Только бурка казаку в степи постель»… Вспомнилась дурацкая песня, как-то спетая царём на казачьем сходе под Рязанью. Так надо же! Ещё и под какую-то большую многострунную балалайку.

– Тфу, – сплюнул Курбский.

– Ты чего, Андрюшка! – спросил его Щенятев.

– Да ничего, – огрызнулся Андрей.

С каких это пор он Андрюшкой стал?

– «Не-е-е… Точно сбегу, – подумал он. – Надо только от этого командира, сперва, избавится. Стрельнуть его? Верные люди есть. Хотя…».

Щенятевы вели своё происхождение от литовских служилых князей Патрикеевых, которые перешли на службу к великим князьям московским в 1408 году. А Патрикеевы вели род от внука великого князя литовского Гедимина.

– «Может и его сманить? Тоже ведь недоволен новым царём. Ежели что, будет на кого свалить. Он ведь теперь старший воевода».

* * *

Ягелон Жигмунд1 с недоверием смотрел на простодушное лицо князя Дмитрия Вишневецкого. Несмотря на возраст, а ему уже было за сорок пять, его лицо светилось здоровьем. В голубых глазах светился ум, подтверждавшийся высоким лбом, и неприсущая ратным людям доброта. Светло русая небольшая бородка с усами не имела ни одного седого волоса. В движениях и фигуре чувствовалась сила и опыт множества боевых схваток.

Князь был предводителем Днепровских казаков. Его небольшой городок на Днепровском острове Малая Хортица был оплотом и форпостом крымских походов польско-литовских войск.

Вишневецкий только что вернулся из похода на османскую крепость Ислам-Кермен, закончившегося очередной неудачей. Несмотря на малую численность своего отряда и практически отсутствие пушек, они славно потрепали крымчаков.

– Дались тебе эти татары, – недовольно произнёс Жигмунд.

Во внешних делах он старался придерживаться миролюбивой политики с соседями, и как не уговаривали его магнаты «свернуть шею крымскому гусю», напасть на Крым не решался.

– Не грех разрушить осиное гнездо турецкой торговли христианами. То дело богоугодное. В Кафе, говорят, до ста тысяч полонян бывает, а постоянно томятся в ямах да норах пятьдесят. Да и богатства там несметные.

– Ну, так собрались бы магнатами и напали. Зачем войну затевать?

– Не могут магнаты вместе собраться. Каждый сам по себе. Только твоя, король, рука может сплотить войска. Да и для похода на Кафу корабли нужны с пушками. Зелье пороховое. Мне одному не осилить.

– Видно, только тебе охота Крым воевать, – сказал король, криво ухмыльнувшись. – Нет у меня денег на войну с Османами.

Вишневецкий посмотрел на короля прозрачными глазами и улыбнулся. Похоже, что для себя он что-то уже решил.

– А ты знаешь, Жигмунд, что московский царь захватил берег Танаис?

– Устье Дона?

– Да. И потопил турецкий флот.

Король поднялся из кресла и прошёлся по кабинету.

– Слышал о том, – наконец произнёс он.

– Ты понимаешь, что будет, если московиты захватят Крым?

– Они не захватят, – махнул рукой Жигмунд. – Там было всего пятьдесят галер.

– Всего?! – удивился магнат. – Триста пушек на пятидесяти галерах? Это что за галеры такие?

– Почему триста пушек?

– Лазутчик сообщил, что русские захватили трёхсотпушечный флот. Захватили, ваше величество. Не потопили.

Король лично назначил Вишневецкого стражником на Хортице и даже дал на это немного денег. Они вместе учились в Римском университете, Вишневецкого приставили к Жигмунду для безопасности, и они сдружились. Именно поэтому князь позволял себе некоторые вольности, но за рамки не выходил и потому всё ещё находился в фаворе.

– Триста пушек это много! – покачал головой Жигмунд. – Даже если они маленькие, всё равно много. Э-э-э-э… Раз захватили корабли, значит пушки у русов?

– Вероятно.

Король снова покачал головой.

– Триста пушек это много. Две крепости можно снарядить.

– Две крепости они и поставили. Но ещё до того, как победили османов.

– Не победят они османов! – упрямо возразил король.

Вишневецкий усмехнулся.

– Если мы не поможем, то победят.

– Ты не путай меня, Димитрий. Говори толком, что предлагаешь?

– Ты правильно говоришь, что московиты не могли победить османский флот. Но они победили. И не просто победили, а победили так, что не потопили ни одного корабля. И это необычно! Это колдовство какое-то…

Вишневецкий тоже позволил себе пройтись по кабинету.

– Колдовство или большой московитский секрет.

– Про нового московского царя наши послы немыслимое рассказывают. Вроде, как он сразу в нескольких местах появляться может. И про его заводы, и про оружейное зелье сверхмощное.

– Вот-вот…

– Говори уже, что придумал. Вижу же.

– А придумал я, мой король, перебраться на службу к русскому царю. Шутейно! – сказал князь, увидев реакцию короля и упредив его вспыхнувший гнев.

– Как это, «шутейно»? Ведь присягу надо будет давать.

– И что? Ложная присяга – не в счёт. «Помогу», потом вернусь. Приду к русскому царю, скажу, что хочу басурман поганых бить, а ты не даёшь. У него на Дону тоже казаки поселились. Думаю, он отдаст мне в команду. Глядишь, переманим и уведём к себе на Дон.

– И как ты ему собрался «помочь»? – саркастически усмехнувшись спросил Жигмунд.

– Он, думаю, кораблями попытается разбить морские крепости, а мне оставит Перекоп. Вот мы и сообщим Гирею, чтобы встречал гостя. А сам возьму крепость. Там тоже хороший барыш должен быть. Туда сначала приводят полонян.

– Как же ты возьмёшь Перекопский вал, если у тебя нет пушек?

– Да! Пушек у меня нет! – усмехнулся князь. – Попрошу их у русского царя. Думаю, даст. Заодно посмотрю, как стреляет его орудийное зелье. Припрячу немного… Передам с гонцом в Краков. Пусть наши зелейщики разберутся в его секрете.

– Какой в зелье может быть секрет? Его триста лет готовят.

– Готовят, да у разных ямчужников разный порох получается.

– Не нравится мне твоя затея. А вдруг не поверит тебе царь русский? Посчитает лазутчиком…

– Если ты на меня гоньбу устроишь, поверит. Пошлёшь к Хортице рать. Да так, чтобы дозорные первые узрели. Так мы всей ватагой и снимемся. Будет спрашивать царь у казаков, зачем пришли, они скажут.

– А коли возьмёт Крым русский царь? То худо для нас. Не остановится он, если укрепится на острове. Может подождать, пока хан его погонит?

– Хочу, мой король, Перекоп взять. Много там наших православных христиан.

– Когда ты уже нашу веру примешь? – недовольно скривился Жигмунд.

Вишневецкий промолчал. Он давно перестал спорить с Жигмундом по поводу веры и церкви. Тот был ярым католиком. Да и мог ли сын Миланской Боны Сфорцы быть православным? Нет. А Вишневецкий и его пращуры следовали старой христианской веры.

Князь лишь вздохнул и мысленно попросил бога простить друга за неправильно выбранный путь.

– Раз уж ты сам сказал, то позволь замолвить слово за нашу церковь?

– Молви, – вздохнул король.

– Ты отдал все митрополичьи кафедры католикам. И даже не священникам, а простым светским людям. В наших православных храмах служат торговцы. Разве это правильно? Народ уходит в Московию или к нам на Днепр.

Князь вздохнул.

– Тебе плохо разве? В твоём Кременецком уезде твой митрополит и церковники твои. Я оставил тебе твою веру.

– Спасибо на том, мой король, – с поклоном сказал Вишневецкий, но в голосе его послышалась насмешка.

Король с подозрением посмотрел на него исподлобья, сведя на переносице тонкие брови. Он был не богат волосом. На лбу уже сейчас наметилась залысина, борода выглядела редковатой.

– Недоволен? Как и народ? Так, может, ты тоже хочешь уйти в Московию под руку царя русского? По-настоящему?

Князь тоже посмотрел на короля своими синими глазами и спокойно сказал.

– Куда я от тебя, государь? Схожу на Крым и вернусь. Тут родина моя.

– Ну, ступай! – махнул рукой король. – Поглядим, что получится.

* * *

Атаман Фёдоров со своими донскими казаками гонял татар и половцев по Гуляйполю от Таганрога до запорожской излучины Дона. Множество ханских овечьих отар, множество детей с матерями было отбито и угнано на Азов. Далее не гнали. Там нужны были руки для обработки полей. Мужей татарских в полон не брали.

Санька не думал об этом, так как переступил черту, за которой он оставил жалость к людям. Не то, чтобы он смирился с иезуитским правилом: «цель оправдывает средства». Нет. Но он понимал, что эта битва начата не им, и не ему её прекращать. Татары веками совершали набеги на Русь. Русы веками воевали с татарами. Остановить процесс в одностороннем порядке и вдруг, Санька не мог.

Захваченных в бою татарских женщин и девок неженатые казаки и вои взяли себе в жёны, первоначально крестив их самих и их детей, и определили на хозяйство. Городки вокруг Ростовской и Таганрогской крепостями росли не по дням, а по часам, но даже не за счёт «туземцев». Прибывали и прибывали эстонцы, немцы, литовцы. Да и простые крестьяне, бросали своих хозяев, противных земщине, и в Юрьев день уходили на юг. Не хотели они класть свой живот за чужую спесь.

Зато царь лично обещал всем волю на новых землях, обещая брать лишь десятину с общины, о чём ходило по Руси несколько царских грамот.

Земли здесь были чернозёмные и обильные на урожай. Санька это знал ещё по той жизни, поэтому смело нарезал их на участки, раздал желающим и приказал сеять рожь, пшеницу, овёс и полюбившуюся ему за неприхотливость, чечевицу.

Чечевицу посадили ранней весной (как только оттаяла земля) и к маю она уже отцветала. В начале июля собрали верхние стручки, вызревающие последними, а в начале августа сняли весь урожай. Некоторые курганы, коих по Гуляйполю было разбросано в избытке, стояли вскрытые. Внутрь холмов имелись прокопы и Александр, исследовав некоторые, пришёл к выводу, что их можно использовать как зернохранилище.

Внутри кургана, чаще всего, имелся деревянный сруб. Самый большой был размером примерно десять на десять метров. И в высоту метра три.

Освободив «помещения» от тлена, зачистив и укрепив, кое-где просевший, потолок, пробив вентиляцию, поселенцы к сентябрю засыпали в хранилища новый урожай.

* * *

– Гляди-гляди, – вскричал Михалко Черкашенин, атаманский стремянной, молодой парень лет двадцати пяти. – Войско топочет.

Сусар Фёдоров натянул повод, поднял правую руку и вгляделся в степь. Только через некоторое время он смог разглядеть всадников.

– То не татары. Идут с Дона.

– Казаки или ляхи? – спросил Михалко.

– Ляхам, то, что тут делать? Мобыть казаки? Пищали товсь! – на всякий случай крикнул атаман.

Встречное войско, увидев Донских казаков, не предприняло попытку развернуться в боевой порядок или ускориться. Одеждой встречные мало чем отличались от османов: белые косоворотки, разноцветные жилетки, шаровары, сапоги. Только на головах у многих, не смотря на ещё жаркий августовский день, виднелись овчинные шапки. То, действительно были запорожцы.

Впереди на чёрном с яблоками жеребце, сидя в красном сафьянным седле с золочёной лукой, лежавшим на чёрном с красными узорами чепраке, из под которой выглядывали конца жёлтой попоны, ехал статный господин, одетый в зелёные суконные штаны, заправленные в сафьянные сапоги, отороченные бобром, белый зипун из турецкой габы, и бархатный темно-красный казацкий кобеняк с отложным бобровым воротником и горностаевой обшивкой.

Под мордою у лошади висела целая куча ремешков, расширявшихся книзу и усеянных золотыми бляшками, а на ногах выше копыт были бубенчики, издававшие звук при всяком движении лошади.

– Дивись, яка цаца! – сказал, сначала присвистнув, Черкашенин.

При сближении с всадником Фёдоров увидел, что господин был подпоясан поясом с таким количеством золотых блях, что за ними не угадывался материал самого пояса. За поясом заложен был кинжал с круглою ручкою, украшенною одним большим изумрудом; на левом боку у господина была турецкая кривая сабля, в серебряных ножнах и с бирюзою на рукоятке; а на груди висела золотая цепь с медальоном, на котором изображалось восходящее солнце.

Сусар от увиденного богатства забыл сглотнуть слюну и закашлялся.

Глава 3.

Александр почти не смотрел на Вишневецкого, а тот, наоборот, разглядывал русского царя во все глаза.

Государь, по причине жары, был одет лишь в синие льняные, тканные решёткой, штаны и такую же, но белую «продувную» рубаху, надетую на выпуск и подпоясанную тонким кожаным золочёным ремешком. На ногах царя были короткие чёрные сапоги, носки и задники которых прикрывали золотые накладки. Единственным украшением царя были несколько перстней на пальцах рук. На большом пальце его правой руки имелось кольцо лучника, изготовленное из нефрита. Его он то и дело трогал то указательным, то средним пальцем той же руки, имитируя выстрел тетивы.

– «Как он стреляет? Он же слеп, – подумал князь.

По обеим сторонам невысокого трона стояли царские стражницы, что для Вишневецкого было удивительным, но известным. Слухи о царских воительницах докатились и до Запорожья, и до Киева, и до Кракова. Даже в Риме, слышал Вишневецкий, обсуждают московитских амазонок2, кои, как говорят, сильны не только в бою, но и в любовных утехах.

– Для того, чтобы воевать Крым, надо покорить Кавказ, – произнёс, так же не глядя на князя, царь. – И покорить не войной, а дружбой. Многие черкесы готовы доброй волей принять православие. Вот этим и нужно заняться в первую голову. Поддержать тех, кто с нами, подавить бунты. Для того мы сюда пришли. Крым, конечно, мы возьмём, но не так скоро, как тебе бы хотелось. Не в этом году – точно. Потому, выбирай… Хочешь мне служить, давай присягу, но делать будешь не то, что тебе хочется, а то, что надо мне, то есть, то, что важно для государства российского. Согласятся твои казаки не грабить черкесов? За то карать буду строго.

Вишневецкий немного помолчал, подумал и сказал:

– Я, государь, православной веры, а в Польском королевстве всё больше католики да униаты чинят правила. Даже в Киев пришли ксёндзы3. Власть о назначении митрополита взяли в свои руки католические князья. Церковь православная в упадке. Русскую шляхту и князей лишают королевского корма, а от епископов и митрополитов требуют подчинения Римскому папе. Изменники Православия получают высокий статут. Чую, скоро Православию в Польше придёт конец.

Александр впервые «посмотрел» Вишневецкому в глаза. И не увидел в них лжи. Князь искренне переживал за веру.

– Много в Польше православных? – спросил он.

– Много, государь. В Киеве и воевода Острожский Константин Константинович и почти все князья православные.

– Задавят вас, – тихо сказал царь. – На теле церкви католической вы блохи. Вот и подавят вас, как блох. Или вычешут гребнем. Ни прав у вас, ни силы. Всё от того, что сами пытаетесь справиться, просите короля, чтобы не трогали вас. Кого просите? Сатану просите! И о том не думаете, что за людей вас не считают. Рим строит дорогу и выкорчёвывает все, ненужные ему, деревья.

От таких слов Вишневецкого наполнил ужас. Его сердце заколотилось, в лицо ударил жар, голова закружилась.

– Что молчишь? Разве не прав я? Сам видишь, к чему всё идёт. Пока у Польши с Литвой уния, они сдерживаются, а только едиными станут, всё на свой лад перепишут. И придётся вам, чтобы сберечь богатства и привилегии, переходить в католики.

Тут русский царь неожиданно тихо рассмеялся, и от этого смеха по телу князя пробежали «мурашки».

– В Сенате много добрых христиан. И митрополит Иона не допускает издевательства над верой, – проговорил Вишневецкий.

До него доходили слухи, что московит – волхв и предсказатель, и князю совсем не хотелось, чтобы такие предсказания сбылись.

– Что скажут ваши иерархи, когда их поведут на костёр, как еретиков? Не сдержать им папских иезуитов.

– Кто такие? – кашлянув в кулак, спросил шляхтич.

– Проповедники папские. Зело упорные и хитрые. Подкупом и угрозами всех переманят.

– Жигмунд не допустит. Он не хочет потерять свой народ.

– Польские магнаты спят и видят ваши вотчины в своих руках. Да и недолго ему осталось…

Вишневецкий отшатнулся.

– Как недолго? – воскликнул он. – Почём знаешь, государь?

– Ведаю, – просто сказал Александр.

Он и впрямь в последнее время стал видеть, столько у человека осталось жизни. Не как в компьютерной игре, конечно, а в виде насыщенности и плотности его ауры. Даже люди, находящиеся вдалеке от него, но которых он видел ранее, если он о них подумает, стали представать перед ним в своём энергетическом обличии.

Так он сначала подключил к своему контролю Петра Алтуфьева, который стал настолько полезным Александру, что Санька задумался о том, чтобы постоянно подпитывать того силой. Так между ними образовалась устойчивая энергетическая связь.

Потом таким же образом он «подключил» к своей силе Барму, Адашева и ещё несколько человек, выполнявших его поручения. Интересно в этом было то, что люди почувствовали Санькино вмешательство. А Адашев спросил прямо:

– Александр Васильевич, не ты ли мне силы даёшь?

И Санька не стал отпираться.

– Я, Алексей Фёдорович.

Адашев дурного не сказал, а лишь поклонился в пояс. Барма спокойно отнёсся к новым ощущениям. Через него Санька участвовал в создании пороховых зелий. Больше просто присутствовал, но иногда, когда Барма ложился отдыхать, брал его тело «напрокат». И Брама, конечно, всё понял, но на Саньку не обиделся.

Санька мог бы просто отключить Бармино сознание, но ему нужны были сознательные соучастники.

Вот и пришлось Александру научиться видеть и контролировать людские энергии.

Сигизмунда Августа Александр воочию не видел, но когда отправлял к нему посла Вокшерина, постоянно контролировал последнего и Жигмунда видел глазами посла. И не только видел, но и смог проникнуть ему в душу.

Кстати только за счёт того, что он видел и слышал, как Сильвестр говорит с патриархом Константинополя, ему удалось вовремя «включиться» в переговоры и убедить Дионисия назначить Максима Грека патриархом Руси.

Сильвестр оказался плохим переговорщиком и Саньке пришлось его «отключить». Слава богу, для Дионисия переключение прошло незамеченным. Он как раз произносил пространную речь о чистоте веры, а Александр, выслушав, сделал приличную паузу, похмыкивая и почёсывая бороду, якобы осмысливая сказанное патриархом, а потом произнёс свою речь о том же самом и о Польском давлении на православие.

– Вижу, – просто сказал Александр.

– Слышал я про твоё ведовство, – государь. – Но противно богу оно.

– Кто сказал? А старцы?

– Но ты ведь не старец! – воспротивился князь.

– Дожить бы, – вздохнул Александр и добавил. – Я помазанник божий.

– Но у тебя и ранее помазания это было, говорят.

– Правду говорят, – вздохнул Санька. – Но сейчас сильнее стало. По царской крови передаётся.

Вишневецкий поморщился, но промолчал.

– Не веришь? – спросил царь.

Князь пожал плечами.

Александр помолчал-помолчал, решил, что хуже не будет и спросил:

– Хочешь, скажу, что ты удумал? О чём сговорился со своим другом Жигмундом?

– Что? – осторожно спросил шляхтич, одновременно на всякий случай оглядываясь.

– Не бойся, но гляди не наделай глупостей, – сказал, легко усмехнувшись Александр. – Тебя здесь никто не тронет, если ты дёргаться не будешь. Ты ещё присягу не давал, а потому гостем считаешься.

– Спаси бог! – перекрестил себя Вишниевский.

– Так сказать?

– Скажи, коль не шутишь.

– Не шучу, – сказал царь и вздохнул. – Надумал ты обмануть меня. Про пушечное зелье вызнать, Гирею меня продать. «Если ты на меня гоньбу устроишь, поверит. Пошлёшь к Хортице рать. Да так, чтобы дозорные первые узрели. Так мы всей ватагой и снимемся. Будет спрашивать царь у казаков, зачем пришли, они скажут». Так ты сказал другу своему Жигнунду?

Вишневецкий не то, что удивился. У него перехватило дыхание и едва не подломились ноги. Он тихо и медленно выдохнул, помолчал и сказал:

– Так, государь, да не так. Как ты мог услышать слова мои, не знаю. Может, доложил кто? Но ты точно не мог заглянуть мне в душу, когда я их говорил. Я…

– И в душу заглянул, – перебил князя царь. – Далеко вижу, шляхтич.

Вишневецкий с трудом сглотнул загустевшую от страха слюну.

– И что же ты в ней увидел? – спросил он сипло.

Александр не стал наводить тень на плетень.

– Солгал ты ему, – сказал государь. – Пришёл ты ко мне правды искать и за веру просить.

Тут ноги Вишневецкого не выдержали. Он упал перед царём на колени и едва не зарыдал. Только присущая шляхте гордость удержала его от слёз восторга. Он прикрыл лицо ладонями и простоял так некоторое время, часто, тяжело и прерывисто дыша.

Некоторое время Александр молчал и смотрел в собеседника, потом сказал:

– Киевская Русь пропадёт без православной веры. Скурвится народ. Скурвятся иерархи. В унию впадут. А за ними и Русь скурвится. И на Руси тремя перстами креститься станут, как сейчас латиняне.

Шляхтич оторвал лицо от ладоней, с ужасом посмотрел на царя, и сказав: – Не допусти, господи, – перекрестился.

– Так и будет, если Киев и Литву полякам оставить, – горестно ухмыльнулся Александр.

– Ты точно знаешь?

– Точно знаю.

– Тяжко ждать грядущего знаючи?

– Тяжко.

– И сделать ничего нельзя?

–Почему нельзя? Можно, – улыбнулся Санька и на душе князя посветлело.

Вишневецкий почувствовал наполнившую его душу радость.

– Только сильно постараться надо. Всем нам.

– Что делать? – не поднимаясь с колен, спросил князь.

– Присягаешь? – серьёзно спросил царь.

– Присягаю! – серьёзно сказал Вишневецкий.

– Смотри, твои слова не только я слышу. Веришь?

– Верю, государь.

– Ну, тогда, давай обсудим, что дальше будем делать.

* * *

Давлет Гирей, нисколько не обеспокоенный сообщением о том, что русский царь построил крепости в устье Дона, решил воспользоваться этим и двинул свои войска на Москву. Став ханом, Девлет Герей усмирил и объединил все бейские роды Крыма и не опасался, что русские возьмут Крым. Ну, пройдут они крепости Перекопа. И что? Увязнут в стычках с беями. Чтобы взять Крым навсегда, надо иметь очень большую армию и ещё больше народа, чтобы заселить его. И за Бахчисарай хан не волновался. Не взять урусам, спрятанный в ущелье город.

Разведчики доложили, что запорожские казаки снялись со своего острова-крепости и ушли на Азов. Вероятно, к русскому царю.

Двадцатитысячная конная армада хана прошла перешеек в начале августа, к первому сентябрю, пройдя по Муравскому шляху, миновала небольшой городок Орёл, а дней через десять упёрлась в каменную башню с подъёмным мостом и крепостными воротами, перекрывавшими дорогу. Две каменные крепости, выдвинутые чуть вперёд и в стороны, соединялись с башней каменными стенами, охватывавшими дорогу с обеих сторон.

Остановив войска в трёх полётах стрелы и раскинув лёгкие шатры, хан выслал вперёд и в стороны разведчиков. Разведчики, вернувшись, доложили, что каменные стены доходят с одной стороны до речки Упы, а с другой переходят в завалы из деревьев. Высокие, человеческого роста, пни соединены перемычками в виде бревенчатого забора, а завалы скрываются в густом непроходимом всадниками лесу.

Хан недовольно покрутил головой. Его лазутчики не сообщали ему, что «государеву заповедь»4 продлили до Тулы. Ещё пять лет назад сам Давлет Гирей осаждал Тульский кремль и этой стены ещё не было. То, что город стал лить пушки, он знал, потому и пошёл сюда, а вот то, что посад защищён стеной, – нет.

Гирей успокоил свой гнев и решил проехать вдоль стены в сторону реки, но вскоре увидел, что кромка леса со старой засечной полосой приближается к стене на опасное расстояние, на котором защитники могут по нему стрелять, и вернулся в лагерь. Однако Гирей смог увидеть, что на невысоких стенах под навесами, укрытыми черепицей, стоят пушки. Много пушек. Слишком много для такой крепости.

У него тоже были пушки. Целых тридцать штук хороших турецких пушек. Гирей не верил, что русские пушки лучше турецких. Он знал о разгроме артиллерией русов турецкого флота, но считал, что это просто случайность. И он не понимал, почему его двоюродный брат султан Сулейман Великолепный не уничтожит крепости русского царя и даёт ему закрепиться?

Давлет просил брата разрешить ему напасть на русов, захватить и разрушить их крепости на Азове, но султан категорически запретил, приказав идти на Москву. Вот он и пошёл. Пять лет назад он уже ходил на Москву и тоже дошёл до Тулы. Лазутчики из числа царских бояр сообщили ему, что царь Иван Грозный с основной армией ушёл в поход на Казань. И хан не пошёл на помощь Казани, а пошёл на Тулу. Однако взять каменную крепость ему не удалось. Помощь городу из Коломны подошла очень быстро. У русов были очень хорошие дороги.

Сейчас он тоже был уверен, что русские гонцы уже спешат в Коломну или в какой иной городок, где стоит резервное войско русов, с сообщением о подходе татарских войск к Туле, и он подумал, что надо было ему идти не сюда, а сразу на новую крепость Воронеж, потому, что если подойдут русские войска, удирать ему придётся снова по шляху, окружённому лесами.

Александр Иванович Воротынский рассматривал подошедшие войска крымского хана через узкую смотровую бойницу. Войска Давлет Гирея расставляли шатры. Старая засечная полоса, спрятанная в кромке сохранённого леса, не давала войску хана расположиться напротив крепостных стен. Но, в то же время, являлась естественным прикрытием лагеря от атаки русских войск.

Убранные поля были хорошим кормовым подспорьем. Татары специально подгадывали поход под дату последнего снопа, ибо будь пшеница или рожь в колосе, от таких полей лошадей надо было держать подальше.

Дождавшись, когда ханские нукеры установят шатёр хана, Воротынский удовлетворённо хмыкнул. Шатёр установили почти напротив крепостных ворот. Примерно в километре от стены.

– Трубка четыре, – скомандовал воевода. – Заряжай!

Команда, переданная по стене от орудия к орудию, стихла вдали.

Заряжающие выкрутили трубки замедлителя на сказанные четыре риски и заложили снаряды в ствол. Потом вставили пороховые заряды, вложили капсюль в затвор и замкнули казённики.

– Прицел двадцать! Цель лагерь противника!

Канониры подбили клинья, установив нужный угол подъёма жерла орудий над горизонтом и прицелились.

– Выстрел! – скомандовал Воротынский.

Орудия откатились, натянув канаты и выплюнув снаряды. Через четыре секунды шрапнель вырвалась из зарядов.

Услышав пушечные залпы, татары удивлённо посмотрели в сторону стен крепости и увидели летящие в их сторону ядра. Давлет Гирей находился в шатре. Он лежал на зелёных подушках уложенных на красно-зелёном ковре, и смотрел на ткань потолка, через которую вдруг прорвались тонкие лучи заходящего солнца. Шрапнель ударила хана в незащищённую панцирем грудь один, другой, третий раз. Из горла Давлет Гирея вырвался хрип и тонкая струйка алой крови вытекла из уголка рта.

– Трубка пять, прицел двадцать два, – скомандовал воевода. – Заряжай!

Процедура повторилась.

– Выстрел!

В разбегающихся из-под обстрела татарских воинов со стороны реки Упа, из кустов ракитника, вдруг полетели стрелы, а из-за дорожной насыпи раздались пищальные выстрелы. Татары метались по скошенным полям, не зная, где спрятаться от настигающей их небесной кары, когда из ворот один за другим появились всадники, с гиканьем и свистом бросившиеся преследовать перепуганного врага.

– Смешались в кучу кони, люди, – проговорил Санька, наблюдавший за избиением татар глазами Воротынского.

– Что ты сказал? – спросил второй воевода Тёмкин Григорий Иванович.

– Проехали, – сказал Воротынский.

Глава 4.

Отступающие конные татарские рати через день пути вдруг наткнулись на выстроенные поперёк стометрового шляха рогатины. С обеих сторон шлях сжимал непроходимый тысячелетний лес. Татары попытались разобрать рогатины, но были обстреляны из-за деревьев и запаниковали. Они были окружены со всех сторон и были вынуждены сдаться.

Воротынский ехал на коне вдоль распластавшихся на земле воинов крымского юрта, лежащие так уже почти сутки, до конца не веря в случившееся.

– Посчитали, сколько их? – спросил князь.

– Считают, – буркнул второй воевода.

Но и так было видно, что пленных много. Очень много.

– Считанных мы в рогатины и сразу угоняем. Заиндевели многие.

– Так, заставь подняться! Души позастужают… Возись потом с ними.

– Да и бог с ними. Меньше мороки, коль помрут.

– Я те помру!

Воронцов ткнул кулаком Тёмкину под самый нос.

– Государь строго настрого указал сберечь всех, кого можно. Все души свою цену мают.

– Вот-вот… – буркнул воевода. – Сам-то понимаешь, что говоришь? Души считать на гроши?

– Всё условно. Не по головам же их считать. Не скот ведь!

– Скот хоть продавать можно, а души, как на деньги считать?

Воевода помолчал недовольно сопя, но продолжить разговор не решался.

– Что ещё сказать хочешь, Григорий Иванович?

Воевода басовито откашлялся в рукавицу и, хмуро глянув направо-налево, сказал:

– Не знаю, заметил ли ты, Александр Иванович, как умирали басурмане?

– Я не поспел за тобой…

– Ну, да… Ну, да… Зато и я, и наши все заметили. Мы погнать-то их погнали… И даже били мечами, но… Они умирали раньше.

– Как это? – удивился Воротынский.

– А так! Я догоняю татарина, саблей его хрясь! Татарин падает. Второго… Падает. Третьего… А потом объезжаю после схватки, а они раненые, и живые, но словно куклы скоморошьи.

– В смысле? – Воротынский нахмурился.

– Ну… Как тряпки с размалёванными рожами. Безумные! Правда, вскоре все они отошли в мир иной, но точно говорю я тебе, что души покинули их ещё раньше.

– И что? Может съели чего? – неуверенно воспротивился чертовщине Воротынский.

– Нее… Ты знаешь, сколько я за свою жизнь татар положил, но доселе такой погибели не видал.

– Бог с ними, Григорий Иванович! Басурмане же! – махнул рукой Воротынский. – Не о том думаем. Нам с живыми душами разобраться надо. Чтобы они не покинули эти тела. Бо царь-государь зело гневен будет.

Он ткнул большим пальцем правой руки за своё левое плечо, за которым, метрах в пяти ехал царский опричный монах по прозвищу Галактион.

– Пусть за душами они смотрят. Нам бы головы свои сберечь от гнева государева.

Галактион словно услышал Воротынского, ткнул пятками лошадь и приблизился к воеводам.

– Что обсуждаете? – спросил он.

– Пленных много. Что с ними государь делать будет? Ума не приложу, – сказал Воротынский.

– Как, что делать? – удивился монах. – В Касимов погоним. Там царская рать собирается. Восставших бояр урезонивать.

– Не уж-то пойдёт царь-государь на города русские ратью татарской? – спросил Тёмкин, обращаясь к Воротынскому.

Тот дёрнул плечами.

– Сейчас он породнился с ногаями и черкесами. С кем ему бояр резонить? Опричники с Адашевым Москву держат. Мы тут османов… Гирея нашли? – вспомнил Воротынский.

– Нашли, – сказал монах. – Уже в кремль унесли. Бальзамируют.

– Вот ещё! Тьфу! – сплюнул второй воевода. – Когда такое было?

– Дурак ты, Григорий Иванович, – тихо сказал Воротынский. – Гирей – брат султана Сулеймана. Да и сродственник Казанскому наместнику. Почтить надоть.

– А по мне, так, зацепить арканом ноги, да протащить по шляху до Москвы.

– Дурак ты, Григорий Иванович, – повторил Воротынский, косясь на опричного монаха. – Царь он. Нельзя так с царями. Наш государь узнает, что баешь, не сносить тебе головы

Монах ухмыльнулся в бороду и воевода, поняв, что царь обязательно узнает, что он желает царям, с расстройства жёстко стеганул лошадь и умчался вперёд.

* * *

Москва уже шесть месяцев находилась в осаде. Благодаря собранным царём запасам продовольствия и порохового зелья столица держалась уверенно. Всех «лишних» из города удалили. То есть удалили всех тех, кто отказался вставать на стены.

Стены же оказались очень надёжными своим фундаментом, заглубленным на три-четыре метра, что уберегало от подкопов. Обычно стены ставили на насыпь, сквозь которую и копали туннели, а тут сапёры5 утыкались в бетонное основание, взорвать которое порохом никак не получалось.

Не очень высокие, но крепкие бетонные стены, не поддавались пушечным ядрам и изобиловали правильно «слепленными» бойницами, конически расширяющимися вовнутрь. Имели место попытки взятия стен с помощью лестниц, но все они заканчивались неудачей. Орудия башен, выступающих вперёд, были направлены вдоль стен, и стреляя картечью, сносили нападающих с осадных лестниц. Башни стояли часто и пушек было много, поэтому попытки взять стены верхом тоже быстро прекратились.

Через три месяца взять город штурмом войскам мятежников не удалось и столицу осадили, перекрыв пути подвоза продовольствия, то есть – дороги, ведущие к воротам. Замкнуть кольцо вокруг стен, периметр которых достигал едва ли не десять километров, никаким ныне существующим армиям было не под силу.

В мятежниках оказались многие, ограниченные в правах бояре: Третьяковы, Кропоткины, Сидоровы, Айгустовы, Тетерины, Квашнины, и многие, многие, многие.

Иван Фёдорович Адашев насчитал более трёхсот отрядов, возглавляемых боярскими фамилиями. Единого лидера не наблюдалось и это, с одной стороны, Адашева радовало, а с другой стороны заставляло задуматься, что главные силы мятежников ещё не подошли. Иван Фёдорович среди осаждающих не видел, ни Бельских, ни Шуйских, ни Глинских. Захарьины находились в Кремле и, хоть и не лично, а дворней, но участвовали в обороне города. Курбский где-то усмирял черемисов. Владимир Старицкий находился тоже в Кремле, но ссылаясь на болезнь ног, на стены не шёл и дворню на убой, как сам сказал, не посылал.

Адашев, подумал о том, и усмехнулся. Мятежники именем Старицкого стены и осаждают. На сторону мятежников перешёл и митрополит Московский со многими служителями.

За это Александр Васильевич издал указ «отобрать все грамоты на жалованные епископиям и монастырям земли и имущество», коими они пользовались многие столетия. На основании царского указа патриарх Максим Грек издал своё распоряжение о передаче церковной недвижимой и движимой собственности в царский приказ. Митрополитов и иных служителей культа вокруг стен Москвы после этого прибавилось.

* * *

– Похоже, что карта Герасимова, не помогла нам обмануть русского царя. Он не поверил, что Ченслер искал путь в Китай, думая проплыть туда по реке Двине, – задумчиво произнёс Генри Фиц-Алан, лорд-дворецкий королевы Марии Тюдор.

– Ему не дали даже попробовать, – хмыкнул Себастьян Кабат, управляющий английской торговой компании «Мистери».

– Да-а-а… Дураков там, оказывается, нет, а мы рассчитывали, – проговорил, усмехаясь Джон Дадли.

– У нас остался вариант предложить русскому царю открыть проход в Китай по реке Обь. Та карта правдоподобнее, – сказал Кабат.

– Но мы же понимаем, господа, что никакая река не может течь от индийских широт до северных. А острова пряностей находятся ещё южнее. Это же на противоположном полушарии, – простонал Джон Ди. – Сколько можно об этом говорить? Можно дурачить акционеров, но мы ведь должны реально мыслить?

– Да, успокойтесь, многоуважаемый географ. Никто никого не дурачит. Наше общество выполнило программу минимум, – попытался успокоить друга Кабат. – Наша компания называется: «Торговая компания купцов-путешественников для открытия земель, стран, островов и неизвестных мест». Ченслер официально открыл морской торговый путь в Московию. Ганзейский маршрут заблокирован.

– Но русские дикари не дают нам привилегии свободной беспошлинной торговли! – возмутился Уильям Герберт, лорд-хранитель печати. – Предлагаю послать к Двине наш военный флот и заставить их торговать цивилизованно!

Себастьян Кабот пренебрежительно хмыкнул.

– Вы не представляете, уважаемый лорд-хранитель, с какими трудностями сталкиваются испанцы колонизируя Вест-Индию. Вы знаете, я прошёл всё восточное побережье Америки. С севера до экватора. В Московии будет намного сложнее из-за холода… Да и капитан Ченслер рассказал про Московитов много нового и интересного.

– А что посол Московский? Говорят, ведёт себя дерзко? Вы, лорд-адмирал, встречались с дикарём? – спросил Уильям Герберт.

– Имел незавидную честь, господа, говорить с ним. Словно пообщался с пятью ирландцами, – ответил Уильям Говард. – Этот московит спесив и упрям, как бык. Норовит свести переговоры в политическое русло. Словно торговля не интересует Московитов. Он привёз предложение руки и сердца от русского короля.

– К кому?! – удивились все лорды. Только Джон Ди и Себастьян Кабот воздержались от восклицания.

– К Марии Тюдор? – спросил лорд-дворецкий.

– Нет, к Елизавете Тюдор6.

– Вы у себя в Адмиралтействе помешаны на секретности7. Не выпускаете московита из Тауэра, – поморщился Герберт. – Однако у королевы имеется хороший шанс отправить конкурентку очень далеко.

– Вы с ума сошли, Уильям?! Давать русским царям право наследования нашего престола? – возмутился Говард.

– С её помощью можно воздействовать на русского короля. Как там его?

– Александр, – сказал лорд-адмирал. – Плохо, господа, другое. Откуда-то русский царь знает про Елизавету и о том, что она примерно такого же возраста, как и он, и к тому же не замужем. Мы, господа тоже, конечно многое знаем про Московию, но ведь это, только благодаря нашим осведомителям, поддерживающими связи с монахами ордена. Всех наших прямых агентов русский государь извёл. Всё они в один год вдруг ушли на небеса. Пятнадцать лучших агентов, господа.

Лорд-адмирал вздохнул.

– Теперь приходится использовать литвинские каналы. Но и благодаря им мы знаем, что в Московии бунт.

– Ха-ха! – хохотнул Фриц-Алан. – Словно вы к бунту никакого отношения не имеете?

– Ну… Если только совсем немного. В основном деньгами. Это давняя игра принесла свои плоды. Мы просто чуть-чуть ускорили события. Слишком уж новый московский царь оказался не удобным. И во�