Дембель

Правдивость событий, произошедших в ХХ столетии на территории Франции, подтверждается документами центрального архива военного агентства, обнародованными в мае 1987 года полковником запаса секретной службы DGSE Виктором Моруа.

Уже целый час Рене не мог рассказать матери, что потерял родовой бизнес и все деньги. Подслеповатая старушка сегодня была на удивление жизнерадостна. Отпустив польскую кухарку, она сама суетилась, накрывая на стол. От затянувшейся депрессии не осталось и следа.

Огорчать её в этот момент особенно не хотелось, но надо было спешить, бежать из родного города.

– Маман! Умоляю, не хлопочи, присядь на минутку, – Рене поймал её за руку и усадил напротив себя. Затем, уставившись в пол и внутренне сжавшись, поспешно выпалил: – У нас возникли сложности, придётся на время переехать в наш старый дом в Перпеньяне. Но ты, пожалуйста, не тревожься, это ненадолго.

Она смотрела на пожилого сына затуманенными катарактой глазами, по её морщинистому лицу блуждала улыбка. Совершенно очевидно, что смысл сказанного до неё не дошел.

– Понимаешь, этот префект заявляет, что документы больше не действительны… А ещё эти японцы, настоящие бандиты! Утверждают, что по закону все наши дома теперь принадлежат им.

Старушка пододвинула к нему чашку с горячим чаем и ласково сказала:

– Пей, тебе надо успокоиться.

Её узловатые пальцы теребили драгоценную брошь на праздничном платье. Рене видел эти вещи на старых фотографиях – тогда матери не было ещё и тридцати.

– А по какому случаю ты так вырядилась? – Сын вдруг осознал, что происходит нечто странное. Беды, обрушившиеся на его голову, помешали ему сразу заметить неладное. – Поздравляю, девичьи наряды тебе и по сей день впору. У нас какой-то праздник?

Мать, не слушая, бесцеремонно перебила:

– Почему ты опять приехал один, без Анны?

Этот вопрос она задавала каждый раз, чем неизменно вызывала у Рене раздражение и душевную боль. Вот уже более десяти лет Анна, его любимая жена, жила своей жизнью, словно они чужие люди.

– Внука почему не привёз? Я уже забыла его лицо!

Именно из-за этого навещать мать стало для Рене тяжелейшей повинностью. Как ей открыться, что Жак презирает его и за глаза, в разговорах с друзьями, называет неудачником? Но Рене не обижался на сына, поскольку тот говорил чистую правду – да, он неудачник: не состоялся как муж, не состоялся как отец, пустил по ветру многомиллионное наследство.

Надлом в жизни Рене произошел в двенадцать лет, когда их бросил отец. До того дня он рос обычным ребёнком, подавал надежды в учёбе и рисовании. Друзья, такие же выходцы из богатых семей, уважали его за едкий юмор и умение дерзить учителям. Рене мечтал поскорее стать взрослым, построить своими руками яхту и отправиться с отцом в кругосветное путешествие. Отец был для него центром притяжения: все дела, грандиозные планы и радостные эмоции были связаны с ним, и его уход стал жесточайшим ударом для детской психики.

После измены отца в душе мальчика что-то сломалось. Он потерял ко всему интерес, стал безвольным и нерешительным. Частенько мать заставала его сидящим в глубокой задумчивости и на вопрос, о чём он думает, Рене лишь виновато улыбался в ответ. Друзья постепенно отвернулись от своего странного товарища. Постоянная апатия и раздражительность превратили Рене в нелюдима.

Спустя годы, уже став зрелым мужчиной, он винил во всех своих неудачах отца. И с каждым очередным фиаско ненависть к нему разгоралась с новой силой.

– Ну ты же знаешь молодёжь – им вечно не сидится дома.

Рене раздражало, что мать не слышит или не понимает, что он говорит, а у них осталось два дня, чтобы убраться из Парижа. В это трудно поверить, но ему (Рене Бенуа!) и его близким угрожали расправой, если они не покинут свои дома. Разве могло такое произойти, пока был жив его дядя, пока у власти находился преданный их семье Симон Дестьё? Да-а-а… Времена изменились, к власти пришли жесткие люди, без чести и совести, и он сдался без боя.

– Маман, прошу тебя, ты должна понять: нам нужно уехать немедленно! – он сорвался со стула и принялся расхаживать по залитой солнцем столовой.

– Именно теперь об этом не может идти и речи, – неожиданно в её голосе прозвучала сталь.

Рене остановился и с подозрением посмотрел на неё.

– Скажи, пожалуйста, а что, собственно, происходит? С каких это пор ты выходишь к обеду в вечерних туалетах? И почему ты сегодня так загадочно весела?

– На то есть причина, – старушка кокетливо хихикнула. – Нам надо непременно открыть бутылочку бордо!

Её сухая рука взмыла вверх, точно у танцовщицы фламенко. Рене невольно опустился обратно на стул, совершенно сбитый с толку. Видимо, действительно произошло что-то необычайное, Рене не мог припомнить случая, чтобы мать вела себя подобным образом. В последние годы её поразила глубокая депрессия и сыну казалось, будто она всегда была мрачной женщиной.

– Может, наконец, посвятишь меня в свои тайны? – в его голосе проскользнула тревога: вдруг резкая перемена в настроении матери – это признак развившегося душевного недуга?

– Я знаю, кто решит все твои проблемы, – бросила она с вызовом, всё так же хитро улыбаясь, словно желая показать, что ей есть чем удивить мир, и собеседника.

– И кто же этот всемогущий человек? – Рене охватывало всё большее беспокойство.

– Твой отец! Он в Париже, в отеле «Бристоль», и, кстати, ждёт тебя не мешкая. – Она подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть отражение эмоций на лице сына. – Вот его письмо, – протянула она бумажный конверт.

Рене машинально взял листок бумаги с фирменным штемпелем отеля «Бристоль», где ровным почерком было написано: «Дорогой мой Рене, приезжай срочно по адресу. Мне надо многое тебе объяснить. Твой любящий отец!»

– Это какая-то шутка? – Рене поднялся и подошёл к окну, внимательно изучая послание. – Кто вообще это написал?

– Сын мой, ты задаёшь вопросы, на которые уже получил ответы. Поезжай к отцу, а вино оставим на вечер, – мать откинулась на спинку стула, и её глаза искрились неподдельной счастьем.

Рене задумался: что бы это могло значить? Вероятнее всего, это японцы хотят заманить его в ловушку. С другой стороны, что им мешает похитить его из дома в одной пижаме, как это уже было в прошлый раз?

Вслух он произнёс:

– Чем мне сможет помочь восьмидесятилетний старик?

– Это ты узнаешь у отца! – мать, словно в детстве, строго посмотрела на Рене.

– Маман, но нам правда нужно ехать, – проронил он почти шёпотом, понимая, что спорить с ней бесполезно.

– Повидайся с отцом, а потом я поеду куда угодно!

Она проворно встала из-за стола, всем своим давая понять, что разговор окончен. Шурша объёмным подолом, она проплыла мимо Рене и, покидая комнату, бросила:

– Оревуар.

 Вся его решимость испарилась – по опыту он знал, что в таком состоянии мать не переспорить. Что делать? Стоит ли узнать, кто стоит за этим письмо?

 Откровенно говоря, Рене боялся покинуть город, не переговорив с якудза. Если они пригласили его в отель, пусть и столь странным образом, он обязан появиться и выяснить их намерения. Он, подобно кролику, загипнотизированному удавом, двигался навстречу опасности, не смея отвернуть с пути, не смея сбежать. С другой стороны, там и впрямь мог поселиться его состарившийся отец, желающий перед смертью повидать сына и покаяться.

  ***

Рене Бенуа неуверенной походкой шёл по коридору отеля «Бристоль», сердце бешено колотилось, словно норовило выпрыгнуть из груди. Проходившая мимо уборщица заметила его бледное, покрытое испариной лицо и поинтересовалась, не требуется ли ему помощь.

Остановившись перед заветным номером, Рене замер в нерешительности. Кто же поджидает его за дверью?

Если там бандиты, то дело дрянь: их поступки совершенно непредсказуемы. Он достаточно насмотрелся криминальной хроники, чтобы понять, что самым разумным будет не входить в эту дверь, а как можно скорее бежать в Перпеньян.

Но если в номере действительно ждёт отец? Что тогда? Высказать всё, что наболело, кинуть в лицо едкие упрёки и изо всех сил хлопнуть дверью? Или же, с непроницаемым лицом выслушать отцовскую исповедь и с холодным безразличием уйти?

Пока Рене с дрожью в коленях, обдумывал эти мысли, к нему бодрым шагом подошёл молодой месье лет тридцати пяти. Одной рукой он играл ключами с брелоком, в другой держал пакет из ближайшего супермаркета.

Мужчины изучающе уставились друг на друга.

Рене тут же отметил две странности в незнакомце. Первая: на нём была старомодная одежда, которую носили, пожалуй, полвека назад; при этом вещи выглядели дорого и сидели на нём органично – совсем не как театральный реквизит. Владелец такого гардероба явно был человеком состоятельным, и одевался так отнюдь не для шутовства.

Вторая же странность заставила Рене вздрогнуть: мужчина был его вылитой копией – или, скорее, улучшенной версией его самого, таким каким он бы смог стать в иной, благополучной жизни.

Удивительно, при всей внешней схожести черт, они были полными противоположностями: атлетичная, по-военному статная фигура незнакомца излучала решительность и мощь, в то время как сутулая и рыхлая фигура Рене выдавала в нём болезненность и беззащитность. Пришедший смотрел уверенно, с нескрываемым любопытством, тогда как Бенуа же бросал короткие взгляды, боясь встретиться глазами.

Нетрудно было догадаться, что перед Рене, вероятно, стоял его сводный брат, сопровождающий в поездке престарелого отца.

От удивления и нахлынувшей неловкости Бенуа заговорил первым:

– Я ищу Эдварда Моргана, он должен ожидать меня в этом номере.

У отца была другая фамилия. Повинуясь грузу детских обид, Рене после совершеннолетия взял фамилию матери.

Неожиданно незнакомец смутился, его пронзительный взгляд глаз стал рассеянным, и он поспешно открыл дверь.

– Прошу, входите.

Нервная система Рене была на грани срыва, параноидальная подозрительность зашкаливала, и поэтому, когда в роскошном номере люкс не оказалось дряхлого старика, Бенуа с уверенностью заключил, что попал в западню. Он рванул в коридор, но наткнулся на закрывающего дверь мужчину, споткнулся и рухнул на пол.

Дальше случилось нечто невообразимое: незнакомец проворно подхватил отбивающегося Рене на руки и бережно, словно младенца, уложил на диван. Сила и стремительность, с которой это было сделано, оказались настолько ошеломляющими, что приступ паники у Рене затух, не успев разгореться.

– Успокойтесь, вам ничто не угрожает! – мягко произнёс мужчина, заботливо поправляя на Рене одежду. – Я сейчас налью выпить, это приведёт вас в чувство.

Действительно, нескольких обжигающих глотков коньяка вернули Бенуа способность мыслить. Никто не собирался его истязать, а уж тем более убивать, а могучий незнакомец, казалось был настроен дружелюбно.

– Я… Я пришёл ко мсье Эдварду Моргану, – заикаясь, прошептал Рене.

– Да, конечно. Дайте мне секунду.

Мужчина выглядел растерянным: он сжимал и разжимал кулаки, а во взгляде читались испуг и жалость.

– Понимаете, я долого готовился к нашей встрече, подбирал нужные слова, бессчётное количество раз репетировал свою речь… Но настал момент – и я не знаю, с чего начать! Очень тяжело спустя сорок лет…

Вырвавшийся стон отчаяния красноречиво доказывал, что незнакомец переживает подлинные муки. Резкими движениями он распахнул тяжёлые, не пропускавшие свет шторы, а затем с нечеловеческой силой, вырывая с корнем стальные задвижки, открыл настежь огромное окно.

– Простите, мне что-то не хватает воздуха.

Рене вжался в угол дивана, совершенно не понимая, что происходит. Почему этот богатырь смущается и робеет перед ним? Ещё несколько минут назад Рене готов был вопить: «Спасите, убивают!», а теперь, выходит, он должен подобрать пару ободряющих слов, поделиться уверенностью, которой у него и в помине не было.

– Не переживайте, я уже догадался, что вы мой сводный брат, и я абсолютно ничего не имею против, – прохрипел Рене, пытаясь изобразить подобие улыбки.

– Э-э-э… Дело как раз в том, что я не сводный брат, – мужчина кинул быстрый взгляд в сторону Бенуа и отвернулся к окну.

– А кто же вы тогда?

– Понимаете… Я Эдвард Морган! Ваш отец, – мужчина развернулся и пристально, в упор, уставился на Рене, который зарылся в подушки дивана, словно в блиндаже перед атакой.

– Повторите, что вы сказали?

– Я твой отец, сынок! – с нежностью произнёс богатырь, и глаза его блеснули.

Воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь гулом машин, доносившимся из открытого окна.

Нелепость ситуации достигла масштаба, при котором любые слова беспомощны, так как неспособны передать происходящее, поэтому ошеломлённый Рене молчал, не замечая, как у него отвисла челюсть.

Не дождавшись реакции, самопровозглашённый отец произнёс:

– Понимаю, я бы сам ни за что не поверил. Дай мне несколько минут, я всё тебе объясню.

Молчание он истолковал как согласие и продолжил уже увереннее:

– Начну, наверное, с главного. Я только что демобилизовался. Сорок лет я верой и правдой отслужил на благо Содружества Галактик и установленного Терра-Порядка. Имел честь представлять двести сорок третье поколение Небесного Взвода. С доблестью участвовал в пяти тысячах двухстах восьмидесяти семи боях и семи тысячах четырёхстах одной коррекции пространства и времени. Награждён одной личной модификацией и одной добавочной. Отмечен за особые заслуги почестями по третье колено. Уволен в запас с тремя процентами арсенала в терра-звании «сержант».

Он вытянулся по стойке смирно, произнося слова легко и торжественно с чеканным ритмом – точь-в-точь как рапортуют настоящие герои в голливудских фильмах, с достоинством и гордостью осознавая свой вклад в общую победу. На его глазах вновь выступили слёзы.

– Прости меня, я что-то расчувствовался. Понимаешь, перед дембелем всем проводят освежение памяти: принудительно активируют воспоминания о земной жизни, чтобы былые мечты, привязанности и привычки обрели актуальность и помогли адаптироваться. А то большая часть солдат не хочет возвращаться на родину, – мужчина ухмыльнулся, почесал затылок, вспоминая что-то. – Если честно, я тоже сомневался… А сейчас реву, как девчонка, наверное, они там что-то перекрутили с настройками, – улыбка сбежала с его лица и он серьёзно, прямо в душу, посмотрел на Рене.

– Пойми меня правильно: я ни на секунду не переставал любить вас с мамой. Тоска по вам разъедала мне душу все эти сорок лет, каждый день. Я боялся, что вы не примете меня такого. Мы там, вдали, среди чужих миров, перестали быть людьми – по крайней мере, так казалось, – и я не хотел огорчать вас тем, во что превратился. Но память творит чудеса, и теперь десятки военных лет кажутся сном, а я – снова Эдвард Морган, я в Париже, а рядом – мой повзрослевший сын!

Рене почувствовал, что ещё мгновение – и этот безумец бросится его обнимать. Потрясений на один день было с избытком. Напряжение последних часов неожиданно схлынуло, сменившись полнейшим безразличием. Промелькнула даже мысль: если это снимают реалити-шоу, то ему совершенно наплевать, что он выглядит как последний идиот.

Уверенно поднявшись с дивана, Рене одёрнул брюки, которые оголили тощие лодыжки, и начал пятиться к выходу, твердо намереваясь покинуть этот сумасшедший дом.

– Мсье, извините, но мне необходимо спешить. Ждут неотложные дела, – холодно и вежливо отчеканил Рене.

Казалось, он вновь обрёл самообладание. Подбородок был гордо поднят, а плечи расправлены. В его осанке неуловимо появилась аристократичность: Бенуа умел, когда требовалось, продемонстрировать, что он представитель знатного рода Франции.

«Космический солдат» даже не пытался его удержать. Напротив, он развалился в кресле и с насмешливым видом наблюдал за готем. Казалось, его забавляет и веселит происходящее.

Рене не стал ломать голову над резкой сменой настроения самозванца. Ему отчаянно хотелось на свежий воздух, и потому он, не колеблясь, схватился за ручку двери.

Но передумал.

Ему вдруг страстно захотелось удивить этого доблестного участника галактических баталий – станцевать перед ним народный танец саботьер, пусть даже обувь была для этого неподходящей.

Лицо Рене озарила широкая, почти безумная улыбка. Он сбросил плащ на пол, раскинул руки и, выбрасывая вперед худющие ноги, пустился в пляс, отбивая каблуками незатейливый ритм. На каждом пятом шаге Бенуа взвивался в прыжке, делая пируэт и отводя ногу в сторону. Душа его ликовала, и он принялся подпевать себе, изображая духовые инструменты. Описав таким образом круг по гостиной, Бенуа занял центр, где было достаточно просторно, чтобы явить миру всю красоту танца саботьер!

Теперь никакие силы на свете не могли его удержать. Гранд-плие сменяло соте, арабеск перетекал в кабриоль. Рене отлично знал каждое движение и как оно называется. Особенно ему нравилось повторять антраша – это прыжок, при котором одна нога несколько раз ударяется о другую. Без сомнения, и доблестный воитель пришёл от этого элемента в восторг: он раскатисто хохотал и громко хлопал в ладоши, приговаривая: «Ай да Рене, ай да сынок!»

Танец был в самом разгаре, когда три стула вдруг оторвались от пола и принялись кружить вокруг раскрасневшегося Бенуа. Они висели в воздухе, ничем не поддерживаемые, и дёргались в такт мелодии. Парящая мебель ничуть не смутила танцора; напротив, она придала его движениям ещё больше огня, ведь саботьер – танец для четверых.

Желание танцевать исчезло так же внезапно, как и нахлынуло. У Рене подогнулись колени, и он повалился на паркетный пол в полном изнеможении. Лёгкие жгло от нехватки воздуха, в висках стучало, мир плыл перед глазами. Он не сразу осознал, что его во второй раз за день подняли на руки и бережно перенесли на диван.

– Физическая форма твоя никуда не годится! Подожди, сейчас помогу.

Солдат уложил Бенуа на гору подушек, присел рядом, как заправская сиделка, прикрыл глаза и возложил ладонь на лоб Рене.

– Помолчи секунду, мне надо сосредоточиться. Я не пробовал этого делать с тремя процентами.

А Рене и не собирался разговаривать: его охватил ужас при мысли, что его никчёмная жизнь оборвётся здесь, в отеле «Бристоль», от сердечного приступа. Последние минуты омрачало то, что он сошёл с ума. Вероятно, большинство событий, произошедших вчера и сегодня – не более чем плод его воспалённого воображения.

 Щекочущее жжение во лбу отвлекло Бенуа от панических мыслей. Внезапно он ощутил, как по его телу, от макушки до пят, прокатилась волна тепла. Трудно было подобрать сравнение этому необычному чувству. С каждой новой волной к Рене возвращались силы и ясность мысли, словно в дождливую погоду налетел ветер и разогнал чёрные тучи, высвобождая из плена яркое солнце.

– Стоп, стоп! Я в порядке! Объясните наконец, что происходит! – взмолился Бенуа тонким, почти детским голосом.

Солдат с шумом выдохнул и дружески потрепал Рене за плечо.

– Ты не верил мне – пришлось доказывать. После демобилизации нам оставляют три процента от способностей, что были на службе. Я могу подчинять и контролировать одно живое существо, иногда два или три – в зависимости от их ментальной силы. Скажем усмирить троих непослушных детей – труда не составит. Танец саботьер, что ты так лихо отплясывал, – это стандартная процедура для новобранцев: так их знакомят с действием внешнего контроля, а потом и с методами противодействия ему. Обычно это самая весёлая часть курса молодого бойца.

– Но я же сам хотел танцевать, не было никакого насилия, я бы почувствовал! – нервно перебил Рене.

– В этом и эффективность метода: объект не должен догадываться, что действует по чужой воле, – усмехнулся мужчина, так похожий на его отца.

– Значит, я не сошёл с ума? – Бенуа приподнялся на локтях, вглядываясь в до боли знакомые черты.

– Конечно нет!

– А стулья? Они летали вокруг меня! – тревога по прежнему сжимала его сердце.

– Верно, летали. На земле это называется телекинез, входит в мой скромный арсенал. Увы, тяжёлые предметы мне теперь неподвластны, – солдат смотрел на Бенуа с такой нежностью, что тот не выдержал:

– Выходит… ты и в правду мой отец?!

– Да, мой мальчик, это я!

И Эдвард Морган, галактический солдат, не видевший семью сорок лет и сомневающийся, сколько в нём осталось от человека, заключил сына в крепкие объятия. Единственная странность этой сцены была в том, что биологически сын был намного старше отца.

***

Любой человек со здоровой психикой, столкнувшись с явлениями, выходящими за рамки привычной реальности, будет до последнего искать им логическое объяснение. Однако произошедшее с Рене в отеле «Бристоль» было настолько фантастичным, что все попытки разума найти хоть какое-то оправдание потерпели крах. И как бы ни протестовало сознание, Бенуа был вынужден признать: последние события – не бред его измученного стрессом мозга.

– Невероятно! Как я мог тебя не узнать, ты же совсем не изменился! – от возбуждения Рене ёрзал на стуле за большим лакированным столом, куда они перебрались с дивана после эмоционального воссоединения отца с сыном.

– Поверь, реальность куда фантастичнее любых выдумок, – задумчиво ответил Эдвард, разбирая пакет из супермаркета. – До ужаса захотелось острой китайской лапши! В отеле её не подают, пришлось сбегать в магазин. Не знаю, с чем это связано, но едва я ступил на землю, меня стал преследовать аромат жгучего перца. Главное сейчас – не подавиться слюной. – Отец деловито налил кипяток в два бумажных контейнера, расписанных иероглифами, и в воздухе сразу поплыл аппетитный запах специй.

– А чем же вас там кормили?

– Ничем. Понимаешь, у них это не принято.

– Как это «ничем»? – у Рене округлились глаза.

– Они усваивают энергию напрямую. В основном это излучения светил и гравитация. Хотя редко встречаются цивилизации, потребляющие газы и минералы. Поэтому сама концепция поедания живых существ, даже растений, для них невыносима и неприемлема.

– А много существует цивилизаций?

– Огромное множество. Миллионы.

– Неужели никто из них не любит набить желудок деликатесами? – от изумления Рене попытался пошутить.

– Насколько мне известно, нет, – почему-то с лёгкой грустью ответил отец.

– Непостижимо! Как же вы обходились без еды?

– Тела новобранцев модифицируют ещё на Земле, после чего необходимость в еде отпадает: организм черпает энергию из окружающего пространства, даже пить не нужно. Но привычка – великая сила. На всех человеческих базах есть уютные столовые, где подают всего три синтезированных блюда: яблочный компот, творог и картошку фри. Не спрашивай, кто составлял это меню. Эти места созданы на случай фантомного голода – отголоска земной физиологии – и для неформального общения.

– И вы не стареете?

– Верно. Не стареем тысячу лет после демобилизации – это плата за службу, – произнося последнюю фразу, Морган пристально посмотрел на сына.

– Тысячу лет? – ошеломлённый Рене громко присвистнул. Обострённое чувство справедливости и врождённая язвительность не позволили ему ограничиться изумлением. – Как-то это… эгоистично, не находишь? Все близкие состарятся и умрут. Как потом жить одному? Муки совести не дадут покоя!

– Ну, во-первых, умрут не все, а во-вторых, заботиться обо всех невозможно. Только узкий круг людей должен волновать совесть. Но об этом поговорим позже, – выпад сына совершенно не задел отца, он с интересом наблюдал за реакцией сына.

– Прости, я должен был порадоваться за тебя, а вышло, будто критикую из зависти, – Бенуа действительно смутился, он не ожидал от себя такой грубости Безусловно, он высказал то, что думал, но в первую встречу с отцом можно было бы воздержаться от резких слов.

– Пустяки! Извиняться не за что! Ты весь в маму. Она всегда была щепетильна в вопросах морали, я же, напротив, всё подвергал сомнению, в том числе и нравственные заповеди, чем постоянно её обижал,

– Эдвард хмыкнул и пододвинул к сыну коробку лапши. – Ешь, а то остынет.

 Думать о еде не хотелось, но, чтобы не обидеть отца, Рене понюхал блюдо и принялся вяло ковырять его вилкой.

– Сынок, извини, но мне не терпится расспросить о вас с мамой. О себе расскажу потом, если, конечно, не против? – с набитым ртом Морган с трудом выговаривал слова.

Бенуа закатил глаза к потолку, собираясь с мыслями.

– Не знаю, о чём рассказывать. Вся жизнь прошла. Ещё утром я тебя ненавидел и надеялся, что ты сгинул в бедности и одиночестве, а сейчас ты сидишь напротив – молодой, вернувшийся со звёздных войн. В голове не укладывается! У меня самого миллион вопросов к тебе, и они куда важнее! Почему вы не сказали мне правду? Почему встречаемся в отеле, а не дома? Почему ты не приехал к маме? И наконец, как ты вообще стал космическим солдатом? – последние слова Рене почти выкрикнул.

Отец, не прекращая с аппетитом хлебать лапшу, ответил:

– Всему есть своё объяснение. У нас с мамой давняя договорённость. Тебя ждёт ещё один сюрприз. Завтра в нашем доме в Гурне-сюр-Марн устроим вечер вопросов и ответов. Потерпи, пожалуйста. И передай маме – адрес: Райская улица, тридцать. Она поймёт.

Упоминание особняка в Гурне-сюр-Марн подействовало на Рене как ледяной душ; он даже подпрыгнул на стуле. Невероятная встреча с отцом на время вытеснила из памяти кошмар последних дней.

– Мне нужно признаться… – Рене замявшись, потупил взгляд. – У нас больше нет недвижимости в Париже. Мы потеряли всё: и в Марселе, и в Ницце. Виноградники и производство отобрали. Южноафриканские рудники нам больше не принадлежат. Остался только дом в Перпиньяне. Я полный банкрот!

Рене всю жизнь стыдился своих неудач, болезненно реагировал на критику, но сейчас внезапно ощутил, что может открыться отцу, выговорить всё, что годами копилось в душе. Волна жалости к себе захлестнула Бенуа, и он громко зарыдал, закрыв лицо ладонями.

Морган от неожиданности поперхнулся, в его глазах мелькнула растерянность. Не соизмеряя силу, он резко вскочил из-за стола, опрокинув коробки с лапшой. Бережно обняв содрогающегося от рыданий сына, отец прижался лбом к его плечу и прошептал:

– Не переживай, всё наладится!

о ли Эдвард снова применил свои способности, то ли душевная слабость Рене была кратковременной: вскоре рыдания стихли. Бенуа уже твёрже сказал:

– Я подвёл род Морганов. Я во всём виноват!

Отец похлопал его по плечу и ободряюще произнёс:

– Теперь я дома, и мы во всём разберёмся. И запомни: если кто и виноват, то только я! Лучше расскажи, как это случилось?

Эдвард снова достал из бара коньяк и щедро наполнил бокалы. Рене одобрительно крякнул и, не дожидаясь уговоров, разом осушил свой.

– Пять лет назад новый префект навязал мне своего управляющего – как раз когда нужно было обновлять лицензии. В то же время откуда ни возьмись появилась японская компания, претендующая на часть наших владений. Год за годом судебные тяжбы заканчивались не в мою пользу. А полгода назад выяснилось, что за всем стоит якудза, а управляющий был их человеком. Они подделали часть документов, а однажды ночью их головорезы ворвались ко мне и похитили меня. Угрожая расправой, они заставили меня подписать бумаги о передаче им прав на всю нашу собственность, – Рене на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, и продолжил: – А позавчера бандиты предупредили, что если я не уберусь из Парижа до выходных, пострадают мои близкие, а потом и я. Сегодня утром я пытался уговорить маму уехать в Перпиньян, ведь завтра уже пятница, а она показала мне твоё письмо. Теперь ты всё знаешь. – Бенуа с надеждой посмотрел на хмурого отца, раздражённо барабанившего пальцами по столу.

– За вами должен был присматривать мой брат, он мне обещал! – сквозь зубы процедил Морган.

– Дядя Уильям умер десять лет назад.

– Умер? От чего?

– Ему было девяносто два. Для большинства это естественный предел. Перед смертью он просил передать тебе: «Скажи этому отступнику, чтобы пожил за меня пару сотен лет». Я тогда не понял, что он имел в виду, решил, что старик бредит.

– Эх… Жаль, я любил его всем сердцем, несмотря на все наши разногласия! – Лакированная столешница под его пальцами, выбивавшими нервный ритм, прогнулась и покрылась паутиной трещин. – Это его выбор. Уильям, как и я, мог пойти в солдаты и заслужить миллениум веселой жизни. Но он был полон предрассудков. – Морган рывком поднялся, взглянул на часы, и лицо его приобрело хищное выражение.

– Так ты говоришь, всё началось с префекта?

– Да, именно с него. Даже Симон Дестьё, одноклассник мамы и бывший мэр Парижа, не смог помочь, – Рене почувствовал неловкость и тоже встал.

– Что ж, давай навестим этого префекта. Пока ещё рабочий день, надеюсь, застанем его в префектуре. В противном случае, придётся навестить его дома, – отрезал Морган.

– Прямо сейчас? – От напора и стремительности решений отца у Бенуа подкосились ноги.

– А чего тянуть? Надо всё решить сегодня! Завтра вечером у нас праздник: отмечаем моё возвращение – и не только! – Отец хитро подмигнул и с напускной суровостью скомандовал: – Быстро, на выход!

Рене отчётливо понял, что сегодняшняя порция стресса далека от завершения. И пока они спускались в лифте к автостоянке, он мысленно, по кругу, повторял одну и ту же известную ему молитву.

***

 В префектуре было не протолкнуться: у каждого было своё дело, свои заботы, но, заметив Рене с отцом, многие провожали их долгими недоуменными взглядами. Пара выглядела более чем странно: помятый Бенуа словно сбежал из реанимации, – бледный, взлохмаченный, с испуганно бегающим взглядом. Рядом с ним широкоплечий Морган, похожий на киногероя из старых фильмов, уверенно расталкивал толпу, одаривая встречных зловещей улыбкой.

 Офицер на проходной, пропускавший посетителей, отличался тучностью. Его второй подбородок покоился на засаленном воротнике, а маленькие колючие глазки буравчиками сверлили всех подряд. С самого утра полицейского мучила невыносимая изжога, оттого он был излишне раздражителен, и на вопрос странной пары о встрече с префектом ответил грубее, чем обычно позволял себе:

– А к президенту вам не надо?

Рене, причислявший себя к высшему обществу Парижа, не привык к такому обращению. Но возмущение вылилось у него лишь в безобидную фразу:

– Что вы себе позволяете?

– Месье, для вашего же блага прошу, ступайте домой, проспитесь! – было видно, что офицер получает удовольствие от перебранки.

Задыхаясь от негодования, Бенуа визгливо прокричал:

– Немедленно позовите вашего начальника!

Толстяк в форме осклабился, показав редкие зубы, и перевёл взгляд на сухопарого напарника.

– Может, ещё и папу Римского пригласить?

Полицейские дружно заржали, стуча друг друга по плечу: они давно сработались и не впервой разыгрывали этот номер. Толстяк, брызгая слюной, с трудом придал лицу серьёзное выражение и отчеканил официальным тоном:

– Сержант Клутье, прошу вывести этих месье на улицу! Если будут сопротивляться – сдать в участок.

Тощий полицейский, давясь от смеха, откликнулся:

– Есть, лейтенант Фабиан!

Лейтенант собирался добавить какую-то скабрёзную шуточку, но вдруг ухмылка сошла с его лица, и он подскочил, словно ошпаренный.

– Клутье, стой! Какой же я болван! – толстяк ударил себя по лбу и неуклюже подбежал к Бенуа и Моргану. – Тысяча извинений! Месье Арно Дюран ждёт вас с самого утра! Простите великодушно, всему виной моя забывчивость! Я лично провожу вас в приёмную префекта!

Лейтенант принялся раскланиваться и расшаркиваться, словно на приёме у королевы, а его коллега от удивления вытаращил глаза. Рене тоже смутила столь резкая перемена, и он вопросительно посмотрел на отца. Тот подмигнул в ответ и мягко подтолкнул его к лифтам.

Сержант Клутье не мог припомнить случая, чтобы лейтенант Фабиан перед кем-то так заискивал и унижался: даже когда его отчитывал сам комиссар Рено, напарник держался независимо и вызывающе. То, что происходило сейчас, было подозрительным.

– Извините, лейтенант, вы точно уверены, что месье префект ждёт их?

– Сержант, я уверен. Вместо того чтобы задавать начальству глупые вопросы, займите свой пост и приступайте к исполнению обязанностей, а я провожу месье! – строго рявкнул толстяк.

Сержант опешил: Фабиан никогда с ним так не разговаривал, тем более при посторонних.

– Но их даже нет в журнале посещений!

– Так впишите! – лейтенант остановился, злобно сверкнул глазами и добавил: – Видимо, сержант, вы хотите остаться без премии? Или мне написать докладную на имя комиссара Рено?

Клутье понял, что ситуация принимает крутой оборот, и стушевался.

– Никак нет, лейтенант Фабиан! Извините! – он замер, вытянувшись по стойке смирно, и отдал честь. Последнее, что он услышал, были слова лейтенанта, обращённые к гостям: «Не беспокойтесь, я обязательно позабочусь, чтобы этот тупица получил выговор!»

 Дорога до приёмной префекта заняла не более трёх минут, но за это время лейтенант Фабиан успел рассказать о всех своих смертных грехах. Особенно разоткровенничался о способах использования служебной машины в личных целях и о том, как присвоил часть муниципальных денег, выделенных на ремонт полицейского гаража вместимостью двадцать машин.

 Пока полицейский с жаром раскрывал свои секреты, отец успел шепнуть Рене на ухо, что этот компромат поможет удержать Фабиана от необдуманных действий после окончания ментального контроля. Бенуа уже сам догадался, что странное поведение полицейского – это заслуга необычных способностей отца.

 Когда секретарь префекта, полная женщина с приятным лицом, преградила троице путь со словами: «Месье Дюран сегодня не принимает», лейтенант по-хамски отодвинул её в сторону и пинком отворил дубовую дверь в роскошный кабинет.

 Видимо, к префекту редко входят подобным образом: он с изумлением снял очки и заморгал, глядя на вошедших. Месье Дюран был неожиданно молод для своей должности, обладал внушительной комплекцией и неизменной уверенностью в себе. Широкая доброжелательная улыбка, с которой он появлялся на публике, отвлекала внимание от холодных глаз расчётливого и жёсткого человека.

– Что происходит? Кто эти люди? – его поставленный голос прозвучал повелительно и угрожающе.

 Каким-то образом секретарша прорвалась вперёд и жалобно заголосила:

– Месье, я не пускала, это форменное безобразие!

Не успела она договорить, как лейтенант Фабиан подхватил её за ноги, задирая юбку и оголяя толстые ляжки, взвалил себе на плечи и, покачиваясь под тяжестью ноши, вышел из кабинета.

 За дверью слышались истошные вопли, однако префект сохранял ледяное спокойствие.

– Браво, месье Бенуа, не ожидал от вас такой дерзости. Удивлён, что лейтенант с вами заодно. Но предупреждаю, это лишь усугубит ваше положение. Негативных последствий вам не избежать.

Дюран достал из коробки толстенную сигару и не спеша раскурил её. Рене и Эдвард, устроившись в глубоких креслах, молча наблюдали за ним.

– Ну что ж, говорите, зачем пришли. У вас не больше пяти минут. При вашем появлении я нажал тревожную кнопку под столом. Скоро здесь будут солдаты спецназа. Вряд ли ваш лейтенант – заговорщик сможет их остановит.

По дороге в префектуру по запруженным автомобилями улочкам Парижа, гнев Эдварда Моргана поутих, сменившись злостью на самого себя. Он понимал: вина за происходящее лежала исключительно на нём. Глядя, как сын сосредоточенно ведёт машину, на его лысеющую макушку и обвисшие щёки, Морган почувствовал к нему острую, почти физическую жалость, смешанную с отцовской нежностью. Весь облик Рене, даже в попытках казаться брутальным и решительным, кричал о беззащитности и отсутствии внутреннего стержня. Таких в народе метко называют «размазня».

Но Эдвард верил, что всё исправит, и его сын обязательно проявит скрытые качества настоящего человека.

Изучая сложную приборную панель автомобиля, рассматривая на ходу сверкающие здания из стекла и бетона и спешащих прохожих в причудливых одеждах, Морган восхищался переменами, произошедшими на земле. После космических странствий земной мир казался крошечным и примитивным, но благодаря процедуре «Освежение памяти» яркость переживаний на других планетах поблекла, события последних сорока лет потеряли важность и утратили влияние на личность Моргана. Поэтому, появившись в шесть утра в кабине телепорта в «Парижском отделении Взаимодействия» и заселившись в отель, Эдвард не переставал искренне радоваться и удивляться развитию новых технологий.

Беспокойно вращая головой и излишне крепко сжимая руль, сын срывающимся голосом рассказал, что бандиты запретили ему не только появляться у префекта, но и вообще показываться в Париже. Они грозились прострелить колени, а затем закопать заживо в Булонском лесу. Страх пронизывал Рене до последней клеточки, и всё же он вёл машину навстречу опасности. Морган понимал: причиной этого отчаянного мужества был он сам. Сын поверил в него, в его возможности. И это пробудило в Эдварде давно забытое чувство собственной значимости и огромной ответственности за тех, кого он когда-то оставил.

У входа в префектуру Морган попросил сына не вмешиваться и позволить ему самому уладить все вопросы с префектом.

 После напряжённой паузы, в течение которой префект надменно взирал на гостей, а Рене нервно подёргивал ногой, отец твёрдо произнёс:

– У нас всего одна просьба. Верните имущество Морганов. Даю вам шанс сделать это добровольно.

– Молодой человек, я обращаюсь не к вам. Прошу не вмешиваться, – бросил месье Дюран, смотря на Эдварда взглядом строгого педагога, раздражённого выходкой нерадивого ученика. Его густые брови сдвинулись, глаза прищурились.

– Ну что ж… Я вас предупреждал, – на губах Моргана проскользнула уже знакомая ухмылка.

– Послушайте, вы, разряженный павлин! В этом кабинете предупреждать, угрожать и пугать могу только я! – префект побагровел, глаза налились кровью, и весь он стал похож на разъярённого быка.

В следующее мгновение он поднялся во весь свой внушительный рост и замер. Лицо его резко побледнело. Не сводя с гостей остекленевшего взгляда, он вышел из-за стола и начал раздеваться.

Каждый предмет гардероба месье Дюран аккуратно вешал на спинку кресла. Безупречно сидящий пиджак, скрывавший недостатки фигуры, дорогой шёлковый галстук, накрахмаленная белоснежная рубашка… Когда снятые брюки обнажили нижнее бельё, Рене не выдержал:

– Что вы делаете?

Ответа не последовало: чиновник методично снимал туфли и развешивал носки. Апогеем этого перформанса стало полная нагота. Бледно-розовые трусы покрыли горку одежды.

 Зрелище открылось отталкивающее. Неподготовленный зритель мог бы содрогнуться при виде этого тела, обезображенного чревоугодием. Иные рискуют заполучить душевную травму, запечатлев подобную картину в памяти на годы.

Бенуа поспешно отвернулся, испытывая одновременно стыд за себя и за префекта. Моргана же не смутило происходящее, он продолжал смотреть, как префект подошёл к окну и попытался влезть на широкий подоконник. С третьей попытки ему это удалось, и месье Дюран победоносно вскинул руки, ухватившись за верхнюю часть рамы. Представив себя на обозрение прохожим бульвара Морлан в чём мать родила, чиновник слез с окна, подошёл к рабочему столу и ойкнул. Взгляд его сделался испуганным, на лице отобразилось замешательство. Префект в панике осмотрел кабинет, сидящих мужчин и голого себя, схватил одежду и, прикрыв срам, попытался спрятаться за столом. Выглядело это комично. Словно бегемот, пытается укрыться за тростинкой.

 Пока месье Дюран с вытаращенными глазами в полуприседе пытался рукой попасть в рукав рубашки, Морган ледяным тоном произнёс:

– В завтрашних газетах на первой полосе могла бы появиться статья с заголовком: «Префект Парижа покончил с собой, выбросившись с пятого этажа». Но сегодня акт суицида был нами предотвращён, и вы, месье Дюран, остались целы и невредимы. Можно сказать, мы ваши ангелы-хранители. Вам стоит дорожить нашей дружбой, ибо в следующий раз, когда вам взбредёт в голову выброситься из окна или направить машину на встречный грузовик, мы можем не успеть. Мы присматриваем только за друзьями.

Похоже, первый шок отступил, и префект тяжело рухнул в кресло, натянув рубашку лишь на одну руку. Левая щека дёргалась в нервном тике, глаза безумно уставились на Эдварда.

– Что вы со мной сделали? Кто вы?

– Меня зовут Эдвард Морган. Но вас должно заботить лишь одно: как к завтрашнему утру вернуть собственность Рене Бенуа и к вечеру подготовить наш дом на Гурне-сюр-Марн.

– Но я… – префект опять попытался натянуть рукав, но безуспешно, и он обессиленно откинулся на спинку кресла.

– Пожалуйста, поймите, – голос Дюрана дрожал. – У них есть на меня компромат. Я не могу ничего сделать без их согласия.

– О ком вы говорите? – Морган перевёл взгляд на Рене, который отбивал нервную дрожь каблуком и был напряжён, будто через него пропустили тысячу вольт.

– Якудза, – почти шёпотом проговорил чиновник.

– Ах да, я и забыл, что тут замешаны бандиты, которые вертят государственным чиновником и угрожают моему сыну!

Рене не мог понять, действительно ли Морган в ярости, или этот громоподобный голос, от которого дрожали стены, – лишь часть спектакля для префекта.

– Какому сыну? Я ничего не понимаю.

От грозного чиновника, что несколько минут назад надменно взирал на гостей, не осталось и следа. Перед ними сидел жалкий, совершенно утративший самообладание человек.

– Вы боитесь не тех людей. Я мог бы заставить вас выложить все секреты, вплоть до шифра от банковской ячейки, но уверен, после сегодняшнего знакомства вы станете нашим добровольным и преданным помощником.

– Конечно, конечно, всё, что в моих силах, – префект закивал с нездоровым энтузиазмом.

– Что нужно сделать, чтобы вернуть нашу собственность? – грохнул Морган.

– Вашу? Вы имеете в виду имущество Рене Бенуа? – чиновник осмелился уточнить, опасаясь ошибиться.

– А чью же ещё? – Прогремел голос Моргана. Было непонятно, человеческий ли это голос; казалось, стёкла вот-вот лопнут от вибрации.

– Вся недвижимость месье Бенуа и коммерческие предприятия теперь принадлежат месье Кадзуо Таоке – главе клана Ямагути-гуми. Лично я с ним не знаком. В Париже всеми делами заправляет его правая рука, Каору Ямамото.

– Где его найти? Адрес?

Едва префект собрался открыть рот, как дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет, тяжело ступая сапогами по паркету, ворвался отряд из восьми полицейских во главе с лейтенантом Фабианом.

Стражи порядка застыли в нерешительности, озираясь; некоторые сжимали дубинки, у троих в руках блеснули револьверы. Лейтенант вёл себя странно, прикрываясь ладонью, будто от яркого света. Увидев полуголого префекта, он на миг остолбенел, но тут же, избегая взгляда Моргана, сдавленно скомандовал:

– Не смотреть им в глаза! Они гипнотизёры! При сопротивлении – стрелять по ногам!

 Ближайший к Моргану здоровяк полицейский с рыжими усами, настоящий деревенский парень, видимо, не верил в паранормальные явления и с азартом охотника уставился на свою добычу. Нечасто в префектуре случаются подобные инциденты, а всегда хочется применить навыки, приобретённые на регулярных стрельбищах, в реальной обстановке. Направив короткоствольный револьвер на Моргана, он пружинисто согнул ноги, левую руку отставил в сторону, загораживая путь к побегу, и грубо прорычал:

– А ну… встали оба, руки за голову!

 Оцепеневший Рене не сразу понял, что произошло.

 Только что сидевшего в кресле Моргана словно размазало по воздуху, как быструю машину на стоп-кадре. Разноцветной лентой вихрь врезался в группу ощетинившись оружием охранников. Шум ударов слился в короткий глухой рокот. В одно мгновение людей раскидало по кабинету, как кегли в боулинге. По полу, стуча, покатились дубинки и тяжело попадали револьверы.

Некоторые полицейские еще стекали по стенам, закатывая глаза, когда в эпицентре торнадо возник Эдвард. Он стоял хмурый лицом к префекту.

 Ошеломлённый месье Дюран крепко зажмурился и втянул голову в плечи, ожидая удара. Страх сковал его; он был уверен, что это – последние секунды жизни. Перед ним пронеслись картины прошлого, и он вспомнил, как секретарь предыдущего префекта, трагически ушедшего из жизни, предупреждал его не связываться с Морганами, говорил, что эта семья – табу. Чиновник тогда ещё подумал, что разберётся, почему это – табу. Но, видимо, со временем позабыл.

 Вопреки ожиданиям, мужчина, оказавшийся олицетворением сверхъестественной силы, произнес:

– Адрес. Говори адрес!

– К-к-какой? – префект била дрожь, он был на грани истерики.

– Якудза, Каору Ямамото. – Рене с удивлением отметил, что даже в такой ситуации отец запомнил имя правой руки босса якудза.

– О-о-он купил особняк на Мёдон… Сейчас я найду точный адрес. – И префект трясущимися руками принялся открывать и закрывать ящики стола, а после боязливо протянул листок бумаги.

 Морган забрал адрес и махнул рукой сыну.

– Вставай, мы уходим. – Повернулся к префекту и без тени агрессии сказал:

– А зачем вы отняли имущество Рене? Имея хорошую должность, вы должны и без этого быть состоятельным человеком, не опускаясь до грабежа.

У месья Дюрана была любимая присказка, которую он часто повторял на званых обедах. И сейчас, в состоянии шока, он выпалил первое, что пришло в голову:

– Потому что мог. Потому что сильный пожирает слабого. Это закон природы.

Префект сам ужаснулся своей фразе и постарался опуститься ещё ниже за письменный стол.

Ответ полностью удовлетворил Моргана. Окинув оценивающим взглядом лежавших без сознания полицейских – некоторые из них начинали приходить в себя, издавая стоны, – он подобрал ближайший револьвер.

– И последнее, мой дорогой месье Дюран, дам вам совет. Чтобы остаток вашей жизни не пришлось измерять в часах, отложите все дела и займитесь возвращением собственности Морганов. Дом на Гурне-сюр-Марн должен быть готов к завтрашнему вечеру. Ключи привезёте сами. С японцами я разберусь, так что делайте всё необходимое.