Родом из детства

© А. Л. Курилко, 2016

©  Издательство «Алетейя» (СПб.), 2016

* * *

Ниже падать некуда

1

(Ноябрь. Среда. Ресторан «Бульвар»)

Представьте себе такую картину: свора кровожадных гиен пирует и беснуется вокруг здоровенной туши, а неподалёку дрожит их раненый товарищ (если, конечно, у гиен существует товарищество). Так вот, я чувствовал себя этой самой раненой, забытой, брошенной своими гиеной.

Я сидел в дорогом кабаке. Вокруг веселилась шумная компания. Мне было тошно. Тихий и униженный, я искоса поглядывал на гулявшую компанию, что витийствовала на полную катушку.

Пел шансонье (ну или как там сейчас называют этих людей, поющих в ресторанах). Женщины плясали, пьяно подпевая певцу. Мужчины разделились на две группы: одни о чём-то горячо спорили за столом, другие неумело принимали участие в танце.

Весело им. А тут хоть в петлю лезь. Гниль какая-то на душе, а в горле ком. И плакать хочется, но стыдно плакать в моём возрасте, люди кругом…

Прошла неделя с того дня, как я спрыгнул с третьего этажа для того, чтобы купить бутылку водки… Она манила меня, она меня звала… Я задыхался от жажды… А сердце то билось как припадочное, то вдруг на несколько мгновений замирало… И тревога переходила в панику. В общем, другого выхода, как сигануть с балкона вниз, у меня не было.

Слава Богу, ничего не сломал. Ногу вывихнул и бедро ушиб. И только.

Интересно, что вспоминать о падении мне куда страшнее, чем было в момент самого прыжка.

Ладно, всё это в прошлом.

Сейчас передо мной на столике стоял мой нехитрый заказ: сто грамм водки и чашка чёрного чая. Моя сегодняшняя доза.

Позавчера я решил остановиться. В тот день я выпил всего четыреста грамм. Вчера – двести грамм: сто утром, сто вечером. Сегодня я мучился целый день и наконец ближе к вечеру явился сюда, чтобы выпить вот эту самую соточку.

Не осуждайте меня, люди. Я бесспорно болен. («Я болен – вот беда-то какая! Я болен – вот какая беда».) Да, болен. И не отрицаю этого. Но разве я один такой? Болезнь древняя и общенациональная.

Помните, Карамзин (а может, Герцен?) приехал на Запад, за границу, и его спросили о России, какая, мол, ситуация, опишите, мол, нынешнюю обстановку, буквально в двух словах. Но тому для ответа хватило всего одного слова:

– Воруют.

А я бы всё-таки ещё добавил:

– И пьют.

Годы проходят. Столетия. Ничего не меняется в отечестве моём. Воруют и пьют. Пьют и воруют.

А почему пьют? Да чёрт его знает! По-разному. И в горе пьют, и в радости…

Я опрокинул в себя пятьдесят грамм обжигающего всё израненное нутро пойла. Запил остывшим чаем и закурил. Уже через минуту-две стало чуть полегче.

Взял одну из бумажных салфеток, разгладил её, вытянул из кармана ручку с золотым пером – мою гордость – и задумался…

Шли минуты. Точнее, не шли, а тянулись… Ползли… Перо мелко дрожало над салфеткой… Мысли трусливо и хаотично разбегались в разные стороны…

Чувства, переполнявшие мою душу, я хотел излить (я бы даже сказал – выхаркнуть) на салфетку… через ручку с золотым пером… Раньше мне это помогало… Но теперь я не находил нужных слов, не знал, с чего начать…

Вот оно – творческое бессилие! Его я всегда страшился в десятки раз сильнее, чем реальной физической импотенции. Я думаю, что без женщин я бы смог прожить, а вот без литературы – вряд ли.

К столику шагнуло подвыпившее создание в сиреневом платье и улыбнулось – широко и счастливо:

– Пригласить вас?

– Смотря куда.

– Потанцевать. Куда же ещё?

Я с трудом улыбнулся в ответ:

– Мне, к сожалению, не до танцев.

– Жаль-жаль-жаль…

И она грациозно, хоть и слегка пошатываясь, отплыла в сторону.

Я допил свою порцию, снова закурил и относительно ровным почерком аккуратно вывел на салфетке: «Запой никогда не случается вдруг»…

Ну, вроде пошло дело…

Я быстро набросал строк десять. Перечитал. Ничего так. Сойдёт для начала.

Сложил салфетку вдвое и спрятал в карман.

Решил, что пора идти домой. Может, удастся уснуть. В прошлую ночь я почти не спал. Всё ворочался под тихое бормотание работающего телевизора. Только под утро вздремнул на полтора часика.

Мне вспомнилась фраза одного хохмача: сон алкоголика тревожен и короток. Верно сказано, верно…

Я уже собрался было подозвать официантку, чтобы она меня рассчитала, но тут зазвонил телефон…

В жизни, наверное, каждого человека наступают такие моменты, когда он ничего хорошего не ждёт от поздних телефонных звонков. Да и от ранних телефонных звонков ничего хорошего ждать не приходится.

Самое правильное в такие моменты телефон вовсе отключить. На пару дней. Пока в норму не придёшь; пока в душе не установится равновесие; пока духовная и физическая стороны не обретут привычную силу и здоровье…

Надо было отключить его к чертям собачьим! Почему я этого не сделал?

Будь проклята мобильная связь и прочие блага цивилизации!

Как там в песне поётся? «Лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не смогли бы запеленговать…»

– Слушаю!

2

(Около месяца назад)

Запой никогда не случается вдруг.

Как летом, перед сильным дождём: сначала тускнеет солнце, становится душно, медленно сгущаются серые тучи, затем они чернеют и набухают над землёй, грохочет гром – всё яростней и громче, то и дело сверкает зигзагообразная молния…

И только потом как жахнет ливнем! Спасайся кто может!

Я не пил одиннадцать месяцев. Почти год абсолютно здорового образа жизни (даже курить бросил на семнадцать дней). Малый это срок или большой – не важно. Срок роли не играет. Бывших алкоголиков, как и наркоманов, не бывает. Мысль не новая и многими избитая. Но верная и точная. Так оно и есть. Я знаю, о чём говорю. Пусть хоть десять лет пройдёт со дня «завязки». Срыв всё равно может произойти в любую минуту. По любому поводу.

Такие люди, как я, всегда находятся в зоне риска. Кто много пил или злоупотреблял наркотиками, тому уже никогда не стать снова до конца полноценным человеком. Он навсегда останется инвалидом и ветераном той ужасной войны: беспощадной войны с самим собой. (Вы уж простите меня за непроизвольный пафос.)

Самое интересное, что у меня не было никаких предпосылок для срыва. Ни одной видимой и достаточно веской причины для пьянства. Напротив. Меня уже ласкали лучи разгорающейся славы. Одна за другой вышли три моих книги. Последняя имела оглушительный успех. Я получил две престижные премии. Мой литературный агент – милая и хрупкая с виду девушка с железной хваткой бультерьера – стала хлопотать о принятии моей нескромной персоны в члены Союза писателей.

Творческие встречи, интервью…

Одна московская киностудия купила мой сценарий за восемь тысяч долларов.

И на актёрском поприще я преуспел.

Жирная роль в популярном сериале, участие в нескольких юмористических шоу…

Я не был богат. Но материальное положение укрепилось настолько, что я даже стал подумывать о приобретении автомобиля.

Словом, всё было в полном порядке. Сияло солнце Аустерлица! Ветер радужных надежд и беспечного позитива раздувал паруса моей флотилии! Я мчался на всех парах вперёд, навстречу будущим победам, богатству и славе.

Сами собой, почти экспромтом, сочинялись стихи:

Да, я был в меру молод, здоров и полон сил и энергии!

Но!

Что-то мелкое, страшное, необъяснимое точило меня изнутри. Какой-то мерзкий червь, паразит какой-то выгрыз в моём сердце маленькую норку и поселился в ней, распуская по сердцу отраву. Время от времени меня охватывала беспричинная тревога. Я игнорировал её, пытался её не замечать. Но по ночам просыпался в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем, с дрожью в руках… Меня преследовали кошмары, которые, проснувшись, я вспомнить не мог.

Это нервное, успокаивали меня знакомые. Обыкновенное переутомление. Тебе просто нужно сбавить темп, отдохнуть чуток. Ведь в остальном у тебя сейчас всё в ажуре.

Нет, были, конечно, всякие незначительные неприятности. Я старался не придавать им значения. А они – неприятности – копились, вероятно, и росли. В подсознании моём копошились, как пауки в закрытой банке.

Жена подала на алименты и запретила видеться с детьми. Школьный товарищ взял на неделю в долг три тысячи баксов, а через два дня разбился по пьяни в автокатастрофе; говорят, был в совершенно невменяемом состоянии. Появилась сумасшедшая поклонница, которая звонила по десять раз на день и умоляла сделать ей ребёнка. Любовница поставила ультиматум: либо расписываемся, либо расходимся…

И ко всему этому меня угораздило… влюбиться. Ей-богу, втюрился по самое не хочу, как мальчишка.

Кто мог предположить, что это может случиться с тридцатипятилетним мужиком? Кто мог предположить, что это вообще когда-нибудь может со мной случиться? Кто? Только не я!

Нет никакой любви, думал я раньше. Любовь – это гремучая смесь из полового влечения, самообмана и желания быть любимым.

Любовь – гласит древняя народная мудрость – придумали мужчины, чтобы денег не платить.

Любовь – это игра. Выигрывает всегда тот, кто любит меньше, кто не теряет над собой контроля и не поддаётся азарту.

Любовь – для малолетних неврастеников и романтических натур со слабо выраженным эго.

Любовь – неиссякаемая тема для всевозможных поэтов и писателей.

Короче, выдумка, сказка, бред…

Таково было моё мнение об этой ерунде.

Но вот я встретил её…

3

Она работала официанткой в ресторане «Нептун» на улице Воровского. Название «Нептун» никаким образом не отразилось на интерьере ресторана, а равно и на меню, в котором было лишь одно рыбное блюдо – точнее, рыбное наполовину – блины с красной икрой.

Дешёвенький такой ресторанчик в мрачном полуподвальном помещении. На стенах висели фотографии знаменитостей, которые якобы бывали в «Нептуне». Но я слабо верю в то, что там когда-нибудь ужинал Пол Маккартни или хотя бы полузабытый Иосиф Кобзон.

Мы спустились туда под вечер, часов в шесть, чтобы тихо-мирно поесть-попить да поболтать о том о сём. Нас было трое – я, Вася Солованов и Слава Миконороф. Мы вместе снимались в «пилотной» серии нового ситкома. После съёмок решили продлить общение.

Все столики в зале были заняты. Но когда мы вошли, одна компания из четырёх студентов уже расплачивалась и собиралась уходить. Мы чуть-чуть подождали и заняли их места.

На столике – крошки, грязная посуда, переполненная окурками пепельница…

Я спросил проходящую мимо официантку с крохотной родинкой над верхней губой:

– Девушка, можно со стола убрать?

Та на ходу ответила:

– Да, конечно, убирайте.

Солованов удивлённо приподнял брови, Миконороф нахмурился, а я рассмеялся, настолько мне это показалось забавным.

Через некоторое время Родинка всё-таки убрала со стола и раздала кожаные папки с меню.

Не мудрствуя лукаво, мы заказали по чашке чая и шесть горячих сэндвичей, хотя Слава уверял, что кушать не будет.

– Как вас зовут? – поинтересовался я у официантки.

– Я вас умоляю, – скривила она своё симпатичное личико и удалилась.

– Однако, – протянул Солованов.

Пока ожидали заказ, Вася переписывался смсками с молодой и взбалмошной женой, а Слава Миконороф пел мне дифирамбы.

– Вот ты, – говорил он, – ты – другое дело. Ты молодец! Ты просто красавчик: за словом в карман не лезешь, тем более в чужой. Ты остроумен, находчив… А у меня – повторяю – синдром лестничной площадки.

– Это как? – спрашиваю.

– Ну, это когда… когда над тобой обидно и зло пошутили, а ты промолчал и лишь спустя час, выйдя на лестничную площадку, придумываешь… тебе приходит в голову… находчивый и подходящий ответ.

Миконороф погрозил мне пальцем и продолжил решительно и громко:

– Но всё-таки я расту: раньше у меня был синдром эскалатора, а то и синдром домашнего дивана… Так что!.. Прогресс налицо.

Я глядел на безбровое лицо Миконорофа, но почти не слышал голоса Славы, я думал об официантке.

Она понравилась мне. При своей вполне обыкновенной внешности она показалась мне необыкновенной. Что-то магическое таилось в её скучающем взоре тёмно-карих глаз.

Когда она принесла заказ, я нахально уставился на неё, рассматривал её, пытаясь понять, что именно так привлекло меня в ней.

Стройная. Хотя и несколько полновата по нынешним меркам. Среднего роста. Третий размер груди – если бюстгальтер без пушапа. Каштановые волосы аккуратно собраны в «ракушку». Длинные пушистые ресницы. Тонкий нос, алые губы, слегка пухлый подбородок…

Мне нравилось в ней абсолютно всё.

Её нельзя было назвать совершенной красавицей, но она обладала каким-то своеобразным обаянием, под чары которого я и подпал.

– Как вам эта девица? – спросил я ребят.

– Какая? – нахмурился Миконороф и принялся вертеть головой в разные стороны.

– Ужасное обслуживание, – проворчал Вася.

– Ты со своей переписывался? – спросил я его.

Он кивнул:

– Полинка сдаёт сегодня экзамен по истории. Просила кратко охарактеризовать гетмана Мазепу.

Мы тут же с Миконорофым одновременно кратко охарактеризовали Мазепу, но по-разному. Один сказал: «Герой Украины», другой сказал: «Подлый предатель».

– Я не был столь категоричен, – признался Солованов. – Не люблю крайностей.

Доедая четвёртый сэндвич, Слава заявил с набитым ртом:

– Всё-таки хорошо здесь!

4

Спустя неделю я был вынужден признать, что забыть её не в силах. Она не выходила у меня из головы. Просто какое-то наваждение.

Днём полегче – работа, заботы, встречи… А вот по вечерам, когда я возвращался домой, становилось невыносимо.

Я стал грустным и рассеянным. Плюс бессонница и отсутствие аппетита.

Стыдно признаться, я даже принялся сочинять слащавые стихи. Что-то вроде «Проник мне в душу образ твой…» На вторую строчку так и просилось: «наверно, что-то с головой».

Каждый вечер я боролся с желанием отправиться к ней в ресторан. Воображение продуцировало всевозможные варианты развития нашей встречи. Я мысленно вступал с ней в диалог, но в результате буквально через пару фраз заканчивалось всё тем, что она меня отшивала.

Наконец в один из пасмурных и мерзких осенних вечеров я не выдержал и явился в «Нептун».

Я не знал, как её зовут. Про себя я продолжал называть её Родинкой.

Она меня узнала, и я посчитал это хорошим знаком.

– Вы сегодня один?

Я сказал:

– Я уже давно один. Если вы имеете в виду моё семейное положение.

– О, я очарована, – сказала она бесстрастным тоном.

– Давайте познакомимся. Меня зовут Лёня. По гороскопу Весы. Мне тридцать пять лет. Вы мне нравитесь. Давайте куда-нибудь сходим.

Она на мгновение задумалась и ответила:

– Ева Гершенгорн. Двадцать один год. В гороскопы не верю. Вы не в моем вкусе. Куда?

– Что – куда? – не сообразил я.

– Куда, спрашиваю, сходим?

– Не знаю даже… – я осмотрелся по сторонам, словно ответ мог прятаться где-то здесь, неподалёку. – Может, в кино?

– Так я и думала. – Она чуть выпятила нижнюю губу, как это делают маленькие девочки, когда обижаются. – Хорошо, можно и в кино… Только завтра. У меня выходной.

– Договорились.

– А на «ты» когда перейдём? Сейчас или после секса?

Я опешил. И не мог понять – шутит она или серьёзно.

Это провокация, решил я и осторожно ответил:

– Лучше сейчас.

– Тогда записывай телефон.

Я записал продиктованный ею номер.

Она сказала:

– Всё, я пошла, а то на меня будут рычать. Ты заказывать-то чего-нибудь собираешься?

Я неуверенно кивнул.

– А что заказать – не соображу. Кушать вроде не хочу… Может, кофе?

– С коньяком?

– Зачем? Без.

– Почему?

Я взглянул на неё – Евино удивление казалось искренним.

– Потому что я не пью.

– Совсем?

– Совсем.

– Ой, ты начинаешь меня пугать.

– Почему?

– Сам знаешь.

И она оставила меня, направившись к барной стойке.

Впервые со времён рефлектирующей юности я остался недоволен общением с девушкой. Вернее, своим поведением. Следует признать, что во время нашей недолгой беседы я пару раз заметно терялся, не зная, что сказать. Это было необычно.

Когда она принесла кофе, я спросил:

– Ты какие фильмы предпочитаешь?

– Советские.

– Я имею в виду – жанр?

– Зависит от настроения.

– Ясно, – сказал я.

Мне действительно всё было ясно…

А вот на улице, наоборот, было пасмурно…

Я приподнял воротник куртки. Кепку надвинул на глаза, руки засунул в карманы…

Ненавижу осень… Хотя, будучи несостоявшимся поэтом, я должен был бы любить эту пору года…

5

Мы встретились у входа в кинотеатр «Киев».

Она была без головного убора, в кожаном плаще цвета какао и в сапогах того же цвета.

– Есть мультфильм о какой-то обезьяне, три дэ, и два триллера: «В погоне за смертью» и «Приговорённый». На что пойдем?

Она выпятила нижнюю губу:

– От одних названий уже жить не хочется. Может, лучше пройдёмся, поболтаем?

Я утвердительно кивнул. И мы двинулись в сторону Майдана…

Она взяла меня под руку.

– Чтобы избежать неловкого молчания, – сказала Ева, – ты сначала расскажешь о себе – всё, что пожелаешь нужным рассказать, а потом я – о себе.

Она явно привыкла брать инициативу в свои руки, отметил я. Можно предположить, что у неё свиданий было куда больше, чем у меня, несмотря на то, что я намного старше.

Я поведал о себе следующее:

– Родился в Киеве. В неполной и, как говорится, неблагополучной семье. Рос без отца. О чём нисколько не жалею. Да… Мать всю жизнь болела бронхиальной астмой и ничего в этой самой жизни, кроме больниц и грёбаной мебельной фабрики, на которой проишачила двадцать с лишним лет, не видела. Она умерла, когда мне едва исполнилось шестнадцать. За пару лет до смерти пристрастилась к спиртному.

Скоро моя квартира, по словам участкового, превратилась в притон. Любой, кто приходил с едой и выпивкой, мог рассчитывать на моё гостеприимство. Почти каждую ночь квартира наполнялась звуками дребезжащей гитары, весёлыми голосами и звоном посуды.

Ну, в двадцать я неожиданно женился. Я был вынужден это сделать, как честный человек. Появились дети. Пришлось идти работать. Сменил целую кучу разных профессий, но – веришь – ни об одной из них не сохранил в себе тёплых воспоминаний. К двадцати четырём я возненавидел физический труд настолько, что теперь я без особой надобности палец о палец не ударю. Я поступил в театральную студию и начал писать прозу, чем обрёк семью на нищенское существование. Жена пыталась меня образумить. Но тщетно. В результате я попросту ушёл из дому. И теперь у меня ни семьи, ни прописки. Я кочую по съёмным квартирам и мечтаю о домике у моря. В общем, ничего интересного.

Шагов двадцать прошли, храня молчание.

– Твоя очередь, – напомнил я.

– Моя история, – начала она, – ещё скучнее твоей. До пятнадцати лет я была послушной дочкой и отличницей. Ходила в музыкальную школу по классу фортепиано. Потом мне всё это осточертело, и я сбежала из дому с профессиональным каталой по кличке Ворон. Знаешь, кто такой катала?

– Картёжник?

– М-гу… Через год в Сочи он проиграл меня армянам, но отдавать не захотел. Их было трое, он один. Началась драка. Одному Витя проломил череп, второго пырнул ножом, третий, слава Богу, убежал… Вите дали пять лет за превышение самообороны. Я вернулась в Киев. Предки мои надумали эмигрировать на историческую родину, но я уезжать не захотела. Вот вроде и всё.

– А почему ты не уехала с родителями?

– А что мне там делать среди евреев?

– Мне нравятся евреи, – заметил я.

– Спасибо, я поняла.

Заморосило.

– А как же твой Витя… Ворон этот… мог на тебя играть?

– Ему не везло в тот день… Денег уже не было… А армяне аж облизывались, глядя на меня…

– Ты его не осуждаешь?

В ответ она сказала:

– Я замёрзла. Давай зайдем в кафе.

– Конечно.

6

– Я буду мартини, – сказала Ева. – Закажи себе коньяк.

– Так я ж не пью.

Моё возражение снова вызвало на её лице уже знакомую мне гримасу обиженной девочки.

– Ты же не хочешь, чтобы я пила одна. Это не по-мужски.

Да Бога ради, думаю. От ста грамм коньяка ничего страшного не случится. Могут же люди выпивать в меру… без продолжения… без ухода в глубокий штопор… Ведь всё хорошо… С чего мне напиваться?

Я заказал напитки, включая апельсиновый фреш. И горячие бутерброды – закусить.

Около часа я потчевал Еву байками из жизни. Она смеялась. Этого мне было вполне достаточно, чтобы почувствовать себя уверенней.

Всё-таки мужчины – примитивный вид.

Что нужно делать женщине, чтобы приручить мужчину? Всё просто. Если он бугай – восхищаться его силой; если интеллектуал – слушать его с открытым ртом и удивляться каждой новой информации; если он остроумен – безудержно смеяться…

Мы повторили заказ…

Играла музыка, и я пригласил Еву на танец.

Она замахала руками:

– Упаси меня Бог!

Потом я вызвал такси…

– Куда тебя отвезти?

– Дурацкий вопрос, – ответила Ева. – К себе, конечно.

– Даже так?

– Ты против?

– Напротив, я – за.

Был момент, когда я хотел сказать, будто мне кажется, что мы слишком торопим события, но на самом деле меня всё устраивало, поэтому я не стал говорить эту чушь.

– Тогда вперёд, – сказала она. – Только надо заехать в магазин и купить бутылку шампанского.

Алкоголь двухсот капель коньяка уже разогнал мою кровь. Я больше не опасался нежелательных последствий. Я был готов к подвигам и веселью.

– Надо – значит, купим.

И уже у меня дома, откупоривая третью бутылку шампанского, я поинтересовался:

– Ты всегда так легко заводишь… э… отношения?

– Не всегда, – ответила Ева. – И не так легко.

Её щёки горели, а глаза сияли температурным блеском. Язык слегка заплетался.

– А «план» ты куришь? – спросила Ева.

– В смысле – марихуану?

– Её.

– Пробовал пару раз. Не понравилось.

– Покурим?

– У тебя есть?

– Немного.

– Давай.

Она довольно ловко и быстро выпотрошила из сигареты табак и забила «косяк».

Наблюдая за её действиями, я тянул из бутылки шампусик и поражался тому, как при такой ангельской внешности – а она мне в те минуты казалась ангелом – можно иметь такую сильную тягу ко всему порочному.

– А более тяжёлые наркотики ты пробовала?

– Героин – лишь однажды. А кокаин – раз десять. А ты?

– И я.

– Если есть деньги – могу достать.

– Хорошо, посмотрим.

Она прикурила, глубоко затянулась, передала «косячок» мне… Сознание затуманилось…

…Утро было невесёлым. Язык наждаком царапал нёбо. Голова раскалывалась от малейшего движения…

Я лежал в постели, рядом валялась обнажённая Ева. Я засунул руку под одеяло, чтобы удостовериться и в собственной наготе.

Я приподнялся, опершись на локти. Наша одежда была разбросана по всей комнате.

Неужели у нас всё было?..

Последнее, что я помнил, – как мы целовались на кухне. А потом она шепнула мне в ухо:

– Отнеси меня на диван.

Я поднял её на руки, сделал три шага, споткнулся, и мы полетели навстречу линолеуму, покрывавшему твёрдый пол.

Ева спала, лёжа на животе. Я притронулся к её плечу. Она застонала.

– Ева, что вчера было?

– Не парься, – ответила она, не открывая глаз, – ты был на высоте… Два раза…

Но я ничего не помнил. А ведь не так уж много я выпил. Двести грамм коньяка да полторы бутылки шампанского, может, две – не больше. Или мы ещё выходили за добавкой?

Не помню. Белый лист.

Я повернулся на правый бок, прижал Еву к себе и закрыл глаза.

Когда я снова проснулся – её уже не было.

7

Она позвонила мне днём и попросила приехать вечером к ней.

– И никаких отказов, – предупредила она, – у меня сегодня день рождения.

– Ладно.

Это, конечно, свинство – сообщать о таком важном событии за несколько часов до встречи.

И тут меня вдруг осенило – мы с ней похожи!

О том, что противоположности притягиваются, знают все без исключения, но ведь и похожих людей тянет друг к другу. Не правда ли?

Со своими друзьями, с родными и близкими я веду себя, как ведёт себя Ева со мной, а порой ещё хуже.

Мы с ней похожи. Безусловно. Наше отличие только в том, что я её люблю, а она меня – нет. Стало быть, она в гораздо более выигрышном положении.

Я заварил крепкий кофе и принял – с риском для сердца – контрастный душ. Всё это взбодрило меня: я если и не почувствовал себя совершенно здоровым, то, во всяком случае, уже мог здоровым выглядеть.

Перед самым выходом мне позвонила Лиза – мой литературный агент.

– Книга, – сообщила она голосом сытой Багиры, – выйдет через две недели.

– За эту книгу я получу хоть какой-нибудь гонорар?

– Ты же говорил, что деньги тебя не волнуют.

– Деньги меня и сейчас не волнуют, меня волнует их отсутствие.

– Могу выдать тебе семь тысяч хоть сейчас.

– Сейчас не время. Пока они пусть лежат у тебя.

– Что-то я не слышу энтузиазма в голосе.

– Просто я скуп на эмоции.

– Предположим, что так. – Она выдержала паузу. – Нужно будет обязательно устроить презентацию.

– Когда?

– Я тебе сообщу.

– Буду ждать. Только загодя. Не за два дня.

– Само собой.

– Договорились.

– Оревуар.

– Аналогично.

Сперва я отправился в цветочный магазин. Там я долгим выбором себя не мучил. Купил великолепный букет из двадцати пяти роз.

С основным подарком было сложней. Что купить? Кольцо? Но ведь это своего рода символ предложения. А мы едва знакомы (что не помешало нам переспать). Может, серьги? Так я не имею понятия, что она предпочитает – золото или серебро… Книга – банально. В косметике не разбираюсь. Что делать?

Короче, купил… мягкую игрушку. Зайца размером со взрослого ротвейлера. Синего цвета.

Мягкая игрушка – подарок тоже не оригинальный, но хотя бы не дешёвый.

Выйдя из магазина, с синим зайцем наперевес, направился к проезжей части. Поднял правую руку, в которой держал осточертевший букет; остановил такси.

Сел в машину, назвал адрес.

Таксист, сорокалетний мужчина с веснушками на лице и на лысине, всю дорогу косился на мягкую игрушку.

Наконец, не выдержав, задал тревожащий его вопрос:

– А почему заяц синий?

– Потому что он не за рулём. Может себе позволить.

– Счастливчик!

Невероятно, что в такое время, в самый час пик, нам удалось избежать пробок, и очень скоро, минут через пятнадцать, такси подъехало к дому Евы.

– А ты знаешь, – спросил таксист, когда я расплачивался, – сколько живут зайцы?

– Что?

– Сколько живут зайцы?

– Откуда мне знать?

– Ну, мало ли…

Я покинул автомобиль, и он незамедлительно умчался, резко завернув за дом.

На лавочке у подъезда сидели два небритых грустных мужика.

– Эй, с цветами! – прохрипел один из них. – Хочешь выпить?

Я не хотел, но профессиональное любопытство взяло верх.

– А что?

– Добавь пятёрку ради Христа, купим пол-литра.

То есть меня приглашали «сообразить на троих». Вот такой анахронизм.

Я дал им десятку и двинулся к дверям парадного входа.

За спиной отчётливо услышал:

– Побрезговал, значит.

А я действительно полагал, будто между нами нет ничего общего. Потому как они люди второго, а то и третьего сорта. Я выше их. Я не такой и никогда таким не буду…

И не подозревал, что уже вступил на скользкую тропу, ведущую к очередной пропасти.

8

Вся обстановка Евиной квартиры говорила о том, что здесь жили очень зажиточные люди, но это было давно. Мебель вышла из моды, ковры протёрлись, бытовая техника устарела…

В гостиной сидели трое: костлявая девица с побитым оспой лицом, жгучий брюнет лет под сорок и рыжий паренёк в очках.

Ева любезно представила собравшихся:

– Моя подруга Лариса. Её брат Толик. А это – она указала на жгучего брюнета – мой двоюродный брат Лёва.

– Очень приятно, – сказал я. – Леонид.

– Мой ухажёр, – добавила Ева, слегка улыбнувшись.

Она взяла у меня зайца.

– Что означает этот подарок?

Я растерялся:

– Не нравится?

– Нравится. Просто я решила, что он что-то олицетворяет.

– Только моё к тебе расположение, – сказал я. – Как и цветы.

Ева приняла букет и равнодушно передала его Ларисе.

– Ларочка, поставь это в вазу.

Затем Ева отвела меня в сторону и шёпотом спросила:

– У тебя есть деньги?

– А сколько надо?

– Сто долларов. Только не спрашивай, зачем. Это сюрприз.

– Ладно. Держи.

Она взяла стодолларовую купюру, кивнула Лёве, и они оба вышли из комнаты.

Я остался с Ларисой и Толиком.

Мы помолчали. Я делал вид, будто с интересом рассматриваю корешки книг, стоящих за стеклом серванта.

Неожиданно Лариса сказала:

– Ева хотела послушать, как Толик поёт.

– Что?

– Я рассказывала Еве о том, что Толик пишет песни, и она захотела их послушать.

– Интересно, – буркнул я, не найдя, что ещё я могу сказать.

– Правда интересно? – спросила Лариса и обратилась к брату. – Толя, возьми гитару и спой.

– Это не обязательно, – возразил я, но тихий Толик уже расчехлял гитару.

– Все его песни, – щебетала Лариса, пока Толик настраивал инструмент, – мы выкладываем в ютубе. Возможно – кто знает – его заметят продюсеры. С возникновением интернета шанс прославиться появился у каждого. Пути Господни неисповедимы. Ведь были же случаи…

Настроив гитару, Толик откашлялся и начал самовыражаться.

Он запел высоким тонким голосом:

Невесёлая была песня.

На моё спасение, ко второму куплету вернулась Ева и замахала на Толика руками:

– Нет-нет, не сейчас. Я же просила! Сначала поедим, выпьем… Лёня, выйди со мной на кухню.

Я с готовностью поднялся и пошёл за ней.

На кухне она протянула мне зеркальце и коротенькую трубочку. На зеркальце приютились две ровные тонкие дорожки белого порошка.

– Сюрприз? – спросил я, взглянув в её блестящие стеклянные глаза.

Мягко улыбнувшись и медленно прикрыв веки, она кивнула.

– А где этот? Лёва?

– Ушёл.

– И часто ты устраиваешь себе такие сюрпризы?

– Какая разница?

– Любопытно.

– Ты не хочешь?

Я всунул в ноздрю трубочку и втянул в себя первую дорожку кокаина.

В голове пульсировала всего одна тревожная мысль: «Всё это плохо кончится…»

9

Мы пили вонючий виски, поедая горячую пиццу, заказанную Евой по телефону.

Толик пел. Все его песни были на одну тему – мертвецы, могилы, черепа… Лишь последняя песня была о живом человеке. О водителе-дальнобойщике, но и тому оставалось недолго – у него был рак.

Когда Лариса с Толиком ушли, мы с Евой занялись любовью. От кокса и выпитого я минут сорок не мог финишировать.

Потом я упал рядом с ней, мокрый и обессиленный, стараясь привести дыхание в норму.

Мы закурили.

Она спросила:

– Ты часто думаешь о смерти?

– Часто, – ответил я, – и это была чистая правда.

Впервые я задумался о смерти в семилетнем возрасте. Помню, я даже спросил маму:

– Я когда-нибудь умру… и всё? И больше ничего никогда не будет?

– Да, – спокойно и просто ответила мать.

Эта мысль ужаснула меня.

С тех пор я почти каждый день, более четверти века, думаю о смерти. О том, как и когда лучше умереть; есть ли жизнь после смерти; стоит ли жить до старости или лучше уйти самому в расцвете сил; какая смерть предпочтительней; сколько мне ещё осталось…

Все люди живут так, будто у каждого из них впереди целая вечность. Я удивляюсь этим людям, но и сам живу точно так же.

Множество людей не готово к смерти. Хуже того. Множество не готово к жизни.

Всё время чего-то ждём. Вот, мол, окончу школу и начну жить. Затем – вот женюсь… Вот найду престижную работу… Вот разведусь – и уж тогда поживу по-человечески…

Часто думая о смерти, я тем не менее её не страшусь… Так мне кажется… Ведь все умрём – рано или поздно.

– Я боюсь, что скоро умру, – сказала Ева.

– Для таких страхов есть основания?

– Вроде нет… Я молода, здорова… Но ведь что-то может случиться…

– Например?

– Да что угодно… Собьет машина или у меня обнаружат лейкемию… Или меня укусит какая-нибудь чёрная мамба…

– К сожалению, эта тварь у нас не водится.

– Какая тварь?

– Чёрная мамба.

– При чём здесь мамба! Может случиться что угодно. Вот о чём я говорю. И что страшно. Ты живёшь себе, никого не трогаешь, строишь планы на будущее, вдруг – откуда ни возьмись – приползает грёбаная чёрная мамба, которая даже не водится у нас, кусает тебя, и ты умираешь. Бац – и тебя нет! Понимаешь?

Я не ответил. Потому что где-то на этих словах я бац – и уснул. А лучше сказать: бац – и отключился.

10

Когда я снова «включился» – за окном уже было светло.

В комнате я находился один.

Второй раз я не просыпаюсь, когда Ева встаёт и уходит, хотя обычно сплю очень чутко.

Поднялся, натянул джинсы. Потрусил башкой, но туман в голове не рассеялся. Лишь слегка заныл затылок.

Отворилась дверь – вошла Ева. С двумя банками пива. Одну протянула мне.

Я открыл банку и вылил в себя за раз половину её содержимого. И только затем сказал: «Доброе утро».

Ева уселась в кресло. На ней был махровый халат. А на ногах мохнатые тапочки.

– Отлично выглядишь.

– Спасибо, – кивнула она и отпила глоток из своей банки. – Я опять проспала на работу.

– Опять?

– Да, вчера и сегодня. Всё идёт к тому, что меня уволят.

– Но ведь вчера у тебя был день рождения.

– Это не повод для прогула, – сказала она.

– А что ж тогда повод? День смерти?

– О, это серьёзный повод.

– Тебе нравится работать официанткой?

– Зарплата маленькая. Спасают только чаевые. Но половину из них забирает бар. А вообще – тяжело. Целый день на ногах.

Пиво слегка горчило. Зато в голове постепенно прояснялось.

– Думаю, тебе нужно сменить профессию.

– Легко сказать.

– У меня есть кое-какие связи на телевидении…

– Ой, я тебя умоляю.

Я допил пиво. Скомкал банку.

– А ещё есть?

– В холодильнике три банки.

– Прекрасно.

Когда допили всё пиво, я неожиданно предложил:

– Давай съездим в «Нептун» и всё объясним.

Эту идею Ева поддержала с энтузиазмом.

– Заодно и пообедаем, – сказала она.

Мы вызвали такси и уже через полчаса были в ресторане.

Вместо официантки к нам подошёл импозантный мужчина с внешностью стареющего Джеймса Бонда. Он шагнул к нашему столику и склонил голову набок.

– Ева, что происходит?

– Я проспала, Эдуард Родионович.

– А вчера, – вклинился я, – у Евы был день рождения.

– Насколько я помню, – сказал Эдуард Родионович Еве, – вы родились в марте.

Ева вспыхнула:

– Откуда вам знать?! Вы что, присутствовали при родах?

– Допустим, вчера был день рождения… а сегодня?

– А сегодня день смерти, – вдруг сообщила Ева.

– Что?

– Ничего, – говорю. – Что не ясно? Человек желает отметить день своей будущей смерти.

Эдуард Родионович улыбнулся одними губами, натянуто и фальшиво, и язвительно проговорил:

– Поздравляю вас, Ева… Вы уволены.

– Спасибо, это мы тоже отметим, – я приосанился. – Меню, будьте любезны…

Эдуард Родионович с подчёркнутым достоинством закинул голову вверх и, глядя куда-то в потолок, высокомерно бросил:

– Я пришлю официантку.

И с запрокинутой головой Эдуард Родионович унёс себя прочь от нашего столика.

– Какой самовлюблённый индюк, – восхитился я, глядя ему вслед.

– Скорее петух, – возразила Ева. – К тому же он светло-синий.

– Что это значит?

– Ну, голубой… Гомосексуалист.

– Да ну?

– Ну да.

Я закурил и, сощурившись, посмотрел на Еву сквозь дым:

– Ты вчера обманула меня.

– Я тебя умоляю, – отмахнулась она. – Нужна была веская причина для приглашения. Но смерть мою мы отпразднуем по-настоящему. По-взрослому. Ты это отлично придумал.

– Да, придумщик из меня – что надо!

– Ты не сердишься?

– Сердиться на людей – себе дороже. Я стараюсь принимать человека таким, каков он есть. Каким бы он ни был.

– Это удобно.

Подошла бывшая в недавнем прошлом коллега Евы.

11

Мы быстро наелись и напились.

Денег я не жалел. Сделанный нами заказ намного превышал наши чревоугоднические возможности.

Мы были сыты и пьяны, но выпивку и еду всё подносили и подносили. К десерту мы даже не притронулись.

Тосты провозглашал я, и мы выпивали не чокаясь.

Я говорил:

– Друзья, о покойниках либо хорошее, либо ничего. Я с лёгкостью следую этой неписаной традиции. Ибо я, как и многие из нас, любил покойную. Правда, я не знал её так близко, как вы, но я убеждён, встреча с ней была не случайна. Так было уготовано судьбой. Согласитесь.

– Однозначно, – заметила виновница нашего «торжества».

– Я мог бы часами перечислять достоинства покойной…

– Давай, мы никуда не спешим!

– Хорошо, – я скорбно помолчал, собираясь с мыслями. – Во-первых, покойная была красива. Она клёво целовалась и была неутомима в сексе. Она имела чувство юмора, а среди женщин это огромная редкость.

– Точно! – живо подтвердила покойная.

– Она любила жизнь во всех её проявлениях, и я, если честно, не мог бы представить её постаревшей. Случись с ней это – она бы сильно страдала от несовместимости весёлой бесшабашной натуры и возраста. Поэтому я рад, что Ева останется в наших сердцах и в нашей памяти вечно молодой. За Еву! Пусть земля ей будет пухом!

Ева и я поднялись и выпили стоя.

– Земля пухом – вряд ли, – сказала Ева, когда мы снова уселись. – Я хочу, чтоб после смерти меня сожгли.

– Ладно, – согласился я. – Учту.

– А прах мой пусть развеют над городом.

– Постой, а куда же приходить людям, которые пожелают тебя помянуть?

– В том-то вся и прелесть. Люди, которые захотят меня помянуть, смогут это сделать в любом месте города.

– Славно придумано.

– Ещё бы.

– Слово покойной. Пока есть такая возможность.

– С удовольствием скажу. – Она протянула рюмку. – Плесни-ка мне, живчик.

Я наполнил наши рюмки.

– Буду краткой. Я ни о чём не жалею. До встречи в аду!

12

Зачем я так много пил?

Этот вопрос всегда задаётся в прошедшем времени. Что совершенно бессмысленно. А в настоящем времени… А в настоящем времени – зачем я так много пью? – его никто себе не задаёт. Хотя в ту минуту его актуальность трудно переоценить.

После ресторана мы с Евой отправились к её подруге, которая пила за троих и материлась, как старые актрисы провинциального театра. Она тоже, как и Ева, была еврейкой, её звали Сима.

Помню, она смешно рассказывала о своих старших братьях-близнецах:

– Их зовут Алик и Геночка. Все, от мала до велика, всегда их так называли – Алик и Геночка. Только в такой последовательности. Как Зита и Гита, как Том и Джерри, как Лёлик и Болек, мать их так! Сначала именно Алик, потом Геночка – никогда наоборот. До сих пор. Им сейчас уже восемьдесят на двоих, поседели, как снега Килиманджаро, а всё ещё Алик и Геночка, едрит-карбит.

Прошлой осенью Алик встретил на редкость приличную девушку Тину, и та Тина засосала его настолько, что спустя буквально месяц он предложил ей и руку, и сердце, и все остальные немаловажные органы своего организма. На свадьбе присутствовала вся родня, включая бабушку Иду, которая с юности всем кишки крутила так, что я не знаю, как с ней бедный дедушка не нажил рак и нервное расстройство себе на голову. Так вот, на той свадьбе у Алика и Тины бабушке дали слово, и она начала свой грёбаный тост привычным: «Дорогие Алик и Геночка…». Господь не даст соврать. Я ржала так, что у меня лопнула резинка на трусах.

Мы пили всю ночь. Сима, казалось, не пьянела, но потом вдруг взяла и отрубилась. Сидела, пила и смеялась, а потом закрыла глаза и медленно завалилась набок.

Мы тоже пошли спать. В другую комнату.

Проснулись вечером и снова всю ночь фестивалили. Под утро уехали к Еве домой.

На следующий день, часам к трём, Ева снова позвонила своему лже-племяннику Лёве.

Наркотики сменяли алкоголь, алкоголь – наркотики…

В таком же духе прошло ещё три дня.

Жизнь то обретала новые краски, то совершенно теряла цвет. Сутки больше не делились на день и ночь. Время остановилось для нас… Свет сменялся тьмой, а тьма светом, но они не оказывали никакого влияния на наше существование.

Пару раз мы ездили в ночной клуб, где я однажды устроил драку с розовощёким блондином из Германии. Мне показалось, будто он приставал к Еве. В результате нас троих выставили из ночного клуба. С немцем я тут же помирился, хотя он ни слова не понимал по-русски. Да и я с немецким не в ладах.

Я ему говорил:

– Гитлер капут?

А он с воодушевлением подтверждал:

– Я, я, капут.

– Ну тогда, – говорил я, – хэнде хох и шнеля к нам в хаус, у нас есть шнапс.

– Гуд! Гуд!

Когда приехали к Еве, я сказал:

– Это наше волчье логово. Вольфшанце. Бите-дритте.

Звали его Адлер, что в переводе означало, как я понял, орёл.

Тост я говорил один и тот же:

– За победу! – И, словно герой советского блокбастера, добавлял многозначительно: «За нашу победу».

– Я, я…

– Ага, поддакиваешь, хитро сделанный ты фриц, а сам, небось, думаешь: «Германия превыше всего».

Помню, я доказывал ему:

– Гадом буду, Адлер, если б нас не разняли, я б тебе устроил Курскую дугу. Ты понял меня, внучатый племянник Гиммлера?

Короче, вёл себя, как наши солдаты в Германии. Но у них хоть какое-то право было на такое поведение. А вот чего раздухарился я – непонятно. Говорят, наши пьяные туристы в присутствии немцев почти все себя так ведут. То ли им гордиться больше нечем, как только победой дедов, то ли это юмор такой…

Впрочем, Адлер, очевидно, ни слова не понимал, ничуть не обижался и скоро уснул.

13

Меня разбудил солнечный свет, по которому я успел соскучиться. Осень в этом году выдалась особенно мрачной – пасмурной, сырой и промозглой. Убеждён, что число самоубийств значительно превысит прошлогодние показатели. При такой погоде осень обычно даёт щедрый урожай по суициду.

Осознав ничтожность нашего существования, я прищурился на свет, льющийся из окна, и охрипшим голосом обратился к Еве:

– Знаешь, киця…

Её веки дрогнули, она открыла глаза.

– Что случилось?

– Киця, так жить нельзя…

Она домашней кошкой прильнула ко мне:

– Что ты предлагаешь?

– Может, сходим в зоопарк?

– Зачем?

– Хочу прикоснуться к истокам.

– Ничего не понимаю.

– Да я тоже. У нас есть что-нибудь выпить?

– Сейчас гляну. Но перед этим сгоняю в душ.

Не стыдясь своей роскошной наготы, она откинула одеяло в сторону, потянулась до хруста в позвоночнике и отправилась в ванную.

Я встал и подошёл к окну.

Ярко светило солнце, отражаясь в лужах, которые пешеходы по возможности старались обходить.

Кто они? Куда спешат? О чём они думают? И чего ждут от жизни?

К небесному светилу медленно подкрадывалась хмурая туча.

Я задёрнул штору.

Прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Спиртного не было.

Я обрадовался и огорчился одновременно. Мне хотелось выпить, но я понимал – пора чуток попридержать коней. Хватит бухать, хватит…

Ещё не поздно остановиться. Я не в пике. Мой самолёт пока управляем.

Так думал я, уткнувшись взглядом в кухонный стол, на котором черствели хаотично рассыпанные хлебные крошки.

– О чём задумался, Аль Капоне?

Я обернулся.

На пороге стояла Ева, завёрнутая в голубое полотенце. С кончиков волос капала вода.

– Почему Аль Капоне?

– Мне кажется, ты на него похож.

– Аль Капоне был толстоват. С заплывшим лицом, как у свиньи.

– Милый, ты тоже далеко не Аполлон.

Эти слова сопровождались всегда умилявшей меня гримасой обиженной девочки.

Я подошёл к ней и чмокнул её в родинку.

– У нас не осталось горючего, киця.

– Могу сходить купить пива. Вот только обсохну.

Я нашёл в себе силы сказать «нет».

– Не надо никуда идти. Обойдёмся. Лучше сделай что-нибудь на завтрак.

– Завтрак? Уже три часа дня.

– Считай, что мы аристократы девятнадцатого века. Они просыпались не намного раньше.

Из комнаты донеслись звуки бодрой мелодии.

– Тебе звонят.

– Слышу, – сказала она. – Поставь воду, свари пельмени.

– Не волнуйся, я справлюсь…

Она отсутствовала минут десять. Закинутые пельмени уже всплыли.

Вернулась Ева несколько напряжённой. Так мне показалось. Она не произнесла ни слова, но я почувствовал – что-то произошло.

Я как-то сразу связал её изменившееся настроение со звонком. Поэтому спросил как можно небрежней:

– Кто звонил?

– Да так… – почти столь же небрежно ответила Ева.

Но когда мы уселись за стол, она сообщила:

– Мы больше не увидимся.

Я не донёс до рта наколотую на вилку пельменьку.

– Кто это решил?

– Видишь ли… Мой парень освободился.

Я отложил вилку с нетронутой пельменькой. Неокрепший аппетит совершенно улетучился.

– Этот… как его? Ворон твой?

– М-гу.

– А… что это меняет?

– Давай без этого. Мы ведь взрослые люди.

– Взрослые – означает пофигисты?

– Прости, что так получилось…

Однако сказано это было, что называется, «на отцепись» (я подобрал эвфемизм). Мне захотелось её ударить, не для проформы, а сильно, с размаху…

– Я люблю его.

Моя агрессия по отношению к ней прошла. Ведь она ни в чём не виновата. Как говорится, сердцу не прикажешь. Она его любит, а меня нет. Всё крайне просто. Она была со мной, пока… он находился в заключении. Наверное, было бы глупо сообщать заранее о том, что мы расстанемся, как только Витя освободится. Это бы омрачило наши отношения. Она мудра не по годам.

Я встал.

– Ладно, Родинка, пока.

– Ну, хоть поешь.

Я усмехнулся и сказал:

– Давай без этого. Мы ведь взрослые люди.

14

Мне хотелось выпить. И я не осознавал истинной причины этого желания.

Похмелье было вполне терпимым. Что касается моральных мук, то их не было. Я не страдал. С чего бы? До сих пор меня никто не бросал. Это было обидно. Но обидней всего то, что меня оттолкнула та, которую я любил. Ну и что с того? Обидно – да. Даже больно, не скрою. Но… жить можно.

Я говорил себе: мы были вместе. Нам было хорошо, весело… Она остроумный собеседник. У неё красивое тело, мягкие аппетитные губы… Длинные пушистые ресницы… Глаза, как у оленёнка Бэмби… И, конечно, родинка… А ещё она так забавно выпячивает нижнюю губу…

Всё это волнительно. И трогательно до умиления. Но ведь я жил как-то до встречи с Евой. Значит, смогу жить без неё и дальше. Правильно? Да. Но выпить, тем не менее, хотелось.

Пить в одиночестве я не люблю. Поэтому позвонил старому товарищу Косте Танелюку по прозвищу Седой. Мы когда-то работали вместе в театре. Пока его не уволили за систематическое пьянство. В театре нам его не хватало. Не мне судить, каким Танелюк был актёром, но собутыльником он был что надо.

Костя не заставил себя долго ждать. Буквально через час после звонка я уже имел удовольствие лицезреть родную небритую седую рожу.

– Инсульт-привет! – громогласно воскликнул он с порога.

Ему было сорок с лишним, но, словно желая оправдать своё давнее прозвище, он был полностью седым. Седым, как лунь.

– Не ори, – сказал я. – У меня сосед-сердечник. Проходи.

Он вошёл. Мы обменялись рукопожатием.

– Как ты вовремя позвонил. Я и сам собирался тебя разыскать. Но дела-дела-дела…

– Седой, из тебя деловой человек, как из меня архиепископ.

– Аминь, – сказал Седой. – Видишь ли, я наконец-то созрел стать писателем. Беллетристом.

– Чего-чего?

Он нырнул рукой во внутренний карман потёртого пиджака и вытянул измятые листы бумаги, сложенные вчетверо.

– Прочти мои рассказы, – попросил он и протянул мне листки.

– Может, сперва хлопнем по рюмочке?

Танелюк хитровато прищурился:

– А есть повод?

– Само собой, – ответил я, усмехаясь. – Без повода гудят лишь пароходы.

– Нет, сначала прочти.

– О’кей, но пока я буду знакомиться с твоими опусами, ты сооруди какую-нибудь закуску. Всё необходимое в холодильнике.

– Только читай вдумчиво.

– А ты не переусердствуй с перцем.

– Положись на меня, командор.

15

Мне известно, что некоторые доктора, попадая в новую компанию, предпочитают по возможности не распространяться о виде своей деятельности. Потому что каждый норовит тут же рассказать ему о собственной болячке и попросить его профессионального совета. И мало кого волнует, что у врача может быть узкая специализация, что, может, он стоматолог или гинеколог, главное – врач, а значит, обязан выслушать и чего-нибудь посоветовать.

Вот так и со мной. Как только меня стали издавать, каждый второй мой знакомый и также малознакомый, а порой и вовсе незнакомый приносил или присылал мне по электронной почте свои рассказы, эссе, новеллы, повести и даже романы. Чтобы всё это читать и давать замечания по прочитанному, я должен был бы сам бросить писать, потому что времени ни на что другое уже б не оставалось. К тому же основная часть присылаемого была полной фигнёй. Но кто из начинающих литераторов способен принять неприятную правду?

Обычно я не читаю чужие работы. Вернее, читаю лишь страничку-полторы – этого достаточно, чтобы составить мнение.

Для Танелюка я готов был сделать исключение. Я решил прочесть всё, что он принёс, от начала до конца.

Первый рассказ «Тёща» начинался превосходно:

«Николай не мог уснуть от стекавшихся к переносице мыслей и лёгкой пульсации в правом указательном пальце. Жена с дочкой на море. Тёща убирается по дому. Николай лежит и думает о том, что в заблуждениях он жил, а в искушённости существовал. Вечер был светел. Бурчала хмурая тёща».

Дальше шёл рваный и бессвязный диалог Николая с тёщей. Николай раздражался, и вскоре пульсация распространялась по всему телу. А он хотел оставаться ироничным и холодным…

Завершался рассказ так:

«Николай взглянул на часы. Разделся догола. Взял на кухне нож. Вошёл в комнату к тёще. Застыл у изголовья. Мгновение колебался, глядя на спящую. Взмахнул рукой, державшей нож… За окном бледнолицая луна пряталась за кроны деревьев».

Простенький такой, коротенький рассказ. Ничего шедеврального. Второй оказался ещё короче. Назывался он «Одноклассники».

Некий Николай явился к однокласснику Мише, чтобы возвратить долг. Миша неудержимо хвастался своим положением и богатством. Подшучивал над Колей. Стал раздражать. Финал обескураживал.

«…Коля выпрямился и сильно ударил Мишу головой в лицо. Тот упал и потерял сознание. Николай выдернул из розетки шнур удлинителя, обмотал им шею одноклассника и принялся душить Михаила… Вечерело».

Последнее предложение меня улыбнуло.

Третий рассказ назывался «Сосед».

Главный герой заходит к соседу за солью. Казалось бы, совершенно безобидное начало. Но я подозревал – без крови не обойдётся. И точно! Главного героя охватило привычное раздражение.

«На белоснежный кафель с топора стекала кровь… С улицы пахнуло пьянящим запахом сирени».

Последний рассказ под названием «Любовница» я уже не читал. Сразу заглянул в финал. Меня интересовало только одно – каким оружием воспользовался главный герой. Бензопила? Огнемёт? Бластер?

Но я ошибся. Любовница главного героя травилась сама, узнав о том, что её Коля-Николай вернулся к супруге.

В общем, художественный образ, достойный второсортной мыльной оперы.

«Он крепко обнял холодеющее тело любимой и шептал в ничего не слышащее ухо слова запоздалого признания. Труп любимой медленно синел. Близилось утро».

Мной овладел приступ неудержимого смеха.

16

Танелюку я сказал:

– Это некая сублимация, Костя. Ты выплёскиваешь на бумагу свою агрессию, и в результате тёща, одноклассник, сосед и прочие живы-здоровы, а ты доволен. Литературой это назвать нельзя. Хотя, конечно, есть сногсшибательные фразы. К примеру, «жизнь – это попытка утереть нос собственным родителям».

– В моём случае, – заметил Седой, – это неудачная попытка утереть нос родителям.

– В целом, – солгал я, – не так уж плохо. Но надо работать. Много работать.

Я не мог выложить ему всей правды. После тридцати начинаешь ценить тех немногочисленных людей, которые хоть отчасти претендуют на звание друзей.

Однако мой осторожный ответ не удовлетворил Седого.

– Ты мне конкретно скажи, – попросил он, – тратить мне на писанину своё время или лучше не морочить голову ни себе, ни людям.

– Ну как тебе сказать…

– Говори как есть.

Я решил, что толерантность тут ни к чему, и резанул прямо:

– Литературного дара у тебя нет. А писать без него – всё равно что трахаться без эрекции.

– Ладненько, – согласился Танелюк, нисколько не огорчившись. – Тогда я подарю тебе свою записную книжку. Вдруг что-нибудь из моих набросков и записей ты сможешь использовать в своей работе.

– Это не обязательно.

– Нет-нет-нет, она мне больше не нужна. Я подарю её тебе, это и будет моим скромным вкладом в русскую литературу.

– Весьма благородно с твоей стороны.

Мы сидели на кухне. Выпивали, беседуя, закусывали и курили…

Невесёлые мысли понизили свою активность. Зато выпитое активировало знакомое по детским годам ощущение беспечности.

Приговорив полтора литра водки, мы основательно охмелели.

Наш диалог начал вязнуть и распадаться на не связанные между собой куски.

– Интересно, чего ты развязался? – спросил Седой.

– А мне интересно, почему ты не пробуешь завязать?

– Я алкоголик, Лёня. Буду я бухать или нет – не имеет значения. Это диагноз. И он на всю жизнь.

– Ты веришь в любовь? Такую… о которой пишут в книгах…

– Мне сорок четыре года… Я просрал карьеру бухгалтера… Великого актёра из меня тоже не получилось… Теперь ты говоришь, что литературного дара у меня нет… Я больше ни во что не верю.

– Самое время поверить в Бога.

– Самое время выпить.

– Знаешь, я устал быть один.

– Помнишь, о чём писал Монтень?

– Да не важно, кто о чём писал! Мы не можем жить по написанному. В книгах люди ищут лишь подтверждение своим мыслям.

– Монтень писал…

– Если неприятности я научился переносить сам, то хотя бы чёртов успех я могу разделить с кем-то… С кем-то, кто мне дорог…

– Монтень писал: «Каждый человек может быть самим собой, только пока он одинок». Конец цитаты.

– Хрен тебе. Это сказал Шопенгауэр.

– Шопенгауэр сказал «хрен тебе»?

– Нет, про то, что человек может быть самим собой, пока одинок. Так что… нечего наводить тень на Монтень…

– Какая разница, кто что сказал… Главное, что сказано хорошо.

– Подай зажигалку.

– Ты пить-то будешь?

– Конечно. Можешь не сомневаться. Буду. Пока не свалюсь.

– Тогда вперёд!

– И пошли все на х^*й! Конец цитаты.

– Вот это здорово сказано. Запиши.

17

При чём тут любовь? От любви люди в запой не уходят. Даже от безответной. Дело не в любви…

Однажды, после очередного срыва, я обратился за помощью к психотерапевту. А что? В Америке, говорят, каждый второй посещает психоаналитика. Годами ходят. Бешеные бабки на это тратят. (Боже, храни Америку – страну адвокатов и психоаналитиков.)

Наши отечественные специалисты тоже стоят недёшево. Оплата почасовая. Сто долларов в час. На минуточку!

Впервые в жизни я платил за то, чтоб меня выслушали.

Она изредка задавала вопросы – доктор была женщиной – и с интересом выслушивала мои монологи. Ещё и получала за это деньги.

Ёлы-палы! Когда мне надоест писать, подамся в психоаналитики. Работа – и лентяй позавидует.

Я пр�