Ржавчина

Часть 1. Ржавый город

– Анна!

Уже в третий раз новый учитель химии обращается ко мне.

– Анна, я жду ответ.

Все смеются. Очевидно, им кажется забавным то, что ее, неопытную и пока еще жутко стесняющуюся девушку, перевели в нашу школу, но забыли предупредить о таких, как я.

– Анна!

Ее руки трясутся. Она не может понять, над кем смеются, – над ней или надо мной. Подростки жестоки. Школа – место для выживания, вам ли не знать, мисс.

С последней парты раздается самодовольный голос:

– Она отвечает только по вторникам и пятницам.

Я стискиваю зубы.

Август.

И это не сожаления о том, что в отличие от России, где я родилась, учебный год здесь начинается в конце лета. Это имя. Имя парня, которого я – теперь – ненавижу. Парня, который – теперь – ненавидит меня.

Наши взгляды встречаются. Карандаш, который он сжимает пальцами, с хрустом ломается. Отовсюду раздаются смешки. Кто-то прикрывает рот ладонью, а кто-то даже не думает сдерживаться.

От злости и обиды в горле встает ком. Хотела бы я его проглотить, но увы. Как сильно могут меняться люди? Когда-то мы мечтали, что закончим школу вместе. Август, обязательно первым, получит права, и мы объедем за лето всю Америку. На границе каждого штата будем делать по одному фото, чтобы оклеить ими всю стену в нашей общей комнате где-нибудь в Университете Калифорнии. Видимо, жить мы тоже собирались вместе. Но никто не предполагал, то наше «вместе» закончится так скоро.

– Анна? – снова повторяет учитель. Уже почти умоляюще.

Мне так хочется подойти к доске, вырвать мел из ее дрожащих пальцев и написать: «Простите. Я. Больше. Не. Могу. Говорить!», но я не двигаюсь с места.

Все взоры, словно мячик в пинг-понге, скачут от нее ко мне, ну и иногда к Августу. Он отворачивается. Родинки на его щеке все также образуют идеальный треугольник. Созвездие Дельтотон. Ясными вечерами мы лежали на крыше дома, и я учила, как отыскать его на небе. Подняв руки вверх и прищурив один глаз, мы чертили пальцами путь от звезды к звезде и ели Скиттлз, доставая из пачки по одной конфете, угадывая, какого она на этот раз цвета. Игра продолжалась до последней конфеты, или пока нас не загонят домой. А потом каждый скрывался в своем окне, пока с неба, опустив свой острый нос, на нас глядел Дельтотон. Благодаря ему я и узнала Августа, когда он появился в нашей школе три дня назад. До этого мы не виделись пять лет.

– Анна!

Лицо затравленной учительницы уже как флаг Советской революции. На фоне стен, что в нашей школе специально выкрашены в белый цвет чистоты и порядка, оно словно фонарь.

– Я прошу вас покинуть урок!

Класс взрывается приступом хохота. Три ноль. Таким же образом сегодня был побежден историк и учитель биологии. Все трое новенькие.

«Как вам угодно».

Естественно, я не говорю этого вслух. Молча бросаю вещи в сумку и выхожу. Не остается ни единого шанса, что кто-то расскажет этой бедолаге о том, что девочка, сидящая за пятой партой второго ряда совершенно нема. Зачем лишаться такого веселья?

– Откройте страницу три… – доносится позади, когда я «случайно» хлопаю дверью, выскакивая сначала в коридор, а потом и на улицу. Прикрываю глаза козырьком из ладони, чтобы привыкнуть к яркому свету, и прищуриваюсь. Последние недели лета всегда аномально жаркие.

«Вудсайд Хай» выглядит как обычная школа – гигантская белая коробка из пластика и стекла. Напротив главного здания полощутся флаги и расставлены лавочки, позади стадион и площадки для баскетбола, на соревнованиях по которому мы из года в год разгромно проигрываем.

Спрятавшись за углом школы, я смотрю, как на парковке останавливается большой желтый автобус. Он отличается от других лишь табличкой «Ржавый Город», но каждый знает, эти люди – чужаки. Ржавчина, проникшая на нашу территорию.

Двадцать пять человек из пригородного гетто перевели в нашу школу на прошлой неделе. И теперь это самая обсуждаемая новость месяца, потому что таких, как они, вы не встретите на наших улицах. Они – печать позора на умытом лице нашего благополучного общества.

Звенит звонок. К автобусу подтягиваются парни. Учиться здесь для них – щедрая привилегия, но по выражению их лиц – сущее наказание.

Засмотревшись, я не замечаю, что пялюсь на парней не одна. Протягивая овсяное печенье, рядом встает Ив. Мы неразлучны с тринадцати. С тех же пор она носит высокий хвост на затылке и красит ногти в ядовито-оранжевый.

– Слышала последние новости?

Я с хрустом отламываю кусок и принимаюсь жевать.

– Мне рассказала Хлоя, которая ходит со мной на тренировки. Помнишь ее? У нее еще грудь четвертого размера, из-за нее она не может бегать.

Я киваю, потому что бюст Хлои – местная знаменитость.

– Тренер хочет собрать новую баскетбольную команду из этих ребят, гляди, – она толкает мне в руку объявление. – Представляешь, что это будет за игра? Они ведь настоящие звери.

«Может в конце концов нам удастся Ричмонд обойти? – на языке жестов показываю я. За столько лет, что мы дружим, Ив научилась понимать. Языки вообще ее сильная сторона. – Впрочем, плевать».

Парни занимают места в автобусе. А потом я замечаю его.

Темно-зеленая толстовка с капюшоном, наброшенным на голову, а руки – в карманах джинсов. Перебросив одну лямку рюкзака через плечо, он спускается по ступенькам школы. Тело у него сухощавое, хотя и крепкое. Жилистые руки, длинные пальцы. Улыбка теперь появляется на его лице крайне редко, я видела лишь однажды, когда он смеялся над кем-то со своими новыми друзьями.

Я отрываю взгляд от листовки, незаметно прикрываясь ей же, но он все равно замечает.

– Рот закрой, Суворова. И хватит на меня пялиться!

А потом занимает свое место в желтом автобусе, следующем в Ржавый Город. Теперь Август О’Доннел – его король.

Глава 1. Анна

– Давай, Анна, постарайся еще. Нам нужно удлинить фазу выдоха хотя бы до двенадцати секунд, – просит Амара, мой фониатр1 и по совместительству психотерапевт.

Мы начали работать с ней спустя полгода после случившегося. Не то, чтобы я все еще верю, что мой голос каким-то магическим образом вернется, в конце концов, я не героиня слащавого романа, где певица теряет голос, бегун – ноги, а музыкант – свои гениальные пальцы. Я простая девчонка, у которой повреждены связки. Результат несчастного случая. Но даже до него я не могла достать ни одной ноты свисткового регистра или пародировать трель птиц. Не планировала стать диктором теленовостей или ведущей на детском празднике. Так, может, судьба решила, голос мне не так уж и нужен?

– Я устала, – показываю жестами. И это чистая правда.

Механизм восстановления после травм гортани – сложен. Все, что мне доступно – короткий шепот, который тут же прерывается кашлем. Ужасно, знаю. Я звучу, как заржавевший пропеллер Спитфайра2 времен второй мировой.

Амара убирает мои бумаги в сторону:

– Прошло всего пятнадцать минут.

«Иногда их достаточно».

Мне не нужно продолжать дальше, она и так знает.

Каждый раз, возвращаясь в тот самый день, я думаю, почему не вышла из дома на пятнадцать минут раньше. Или позже. Почему наша соседка, миссис Пирс, обычно встречающая закат с чашечкой кофе, и каждый раз проливающая его себе на тапочки, на этот раз замешкалась. Почему накануне я забыла рюкзак в машине брата?

– Что мы говорили о бесконечном сожалении?

Я поднимаю руки – теперь мой главный инструмент общения.

«Что с помощью него удается прекрасно прятаться от реальной жизни».

– Рада, что ты помнишь.

Мне нравится ее голос. Он похож на распускающиеся цветы жасмина. Не могу сказать, почему у меня такая ассоциация, но когда все время молчишь, будничным вещам невольно начинаешь подбирать кажущиеся наиболее подходящими оттенки.

«Люди вокруг такие идиоты, – жестами «говорю» я. – Иногда даже одноклассники, стоящие буквально в паре метров, обсуждают меня, думая, что я не слышу. Почему-то ни одному из них не приходит в голову, что если бы не могла, то и не ходила бы в обычную школу».

Амара ласково улыбается.

– Будь к ним снисходительна. Ты же понимаешь, твой случай особенный. Иногда людям сложно перестроиться. Возможно, если бы ты попыталась с ними поговорить… – она делает паузу, глядя на то, как я сжимаю пальцы в кулаки. – Голосом…

«Нет».

За что я люблю язык жестов – за быстроту и краткость. И вот такие демонстративные знаки, как «нет».

«Но я не жалуюсь. Иногда это даже забавно».

Оказывается, чтобы узнать о себе много нового нужно просто… замолчать.

«Да, и кое-что случилось». – Я подхожу к окну, опираюсь на подоконник и подтягиваюсь, забираясь на него с ногами. Обычно пациентам не позволяется подобная наглость, но Амара всегда делает для меня исключения.

«Тот мальчик, о котором я рассказывала. Он вернулся. Три дня назад».

В то утро я, как обычно, опаздывала. Прыгая на одной ноге и напяливая школьные балетки, вытащила телефон, чтобы напомнить о себе сводному брату.

– Да иду я, иду, – раздраженно проорал он со второго этажа и одновременно в трубку.

Тобиас старше меня на четыре года и противнее на сорок пять жизней. Он учится в университете Северной Каролины и обычно дома не бывает, что крайне упрощает «дружбу» между нами. Но на этот раз ему пришлось везти меня в школу, потому что на автобус я опоздала.

– Не была бы такой трусихой, сама бы давно водила, – как обычно возмущался он, шнуруя кеды. Не я была виновата в том, что произошло, но Тобиас все равно пробухтел: – Ладно, будем надеяться, к концу семестра у тебя парень хотя бы появится, и мне больше не придется с тобой возиться. – Но я, как обычно, пропустила его слова мимо ушей.

– Давай быстрее! – поторопила я его, выключая радио. Только так можно заставить этого парня пошевелиться и обратить на меня внимание, потому что обогнать нас на дороге было под силу даже восьмидесятилетней бабуле на старом Додже, как пить дать, ее ровеснике.

– Не трогай мой приемник. – Тобиас шлепнул меня по руке. Музыка – единственное, что в этом мире все еще имело для него хоть какое-то значение. Раньше она раздавалась из его комнаты почти круглые сутки. Как я его за это ненавидела! Его песни были до того невыносимыми, что предметы, расставленные на моих полках, тряслись и звенели. Я доставала найденный в подвале костыль и стучала в стенку, но Тобиас специально прибавлял в усилителе громкость. А потом все исчезло. Он сорвал со стен плакаты и разбил собственную гитару. Никто не спрашивал, почему. Мы это и так прекрасно знали.

Высадив меня недалеко от школьных ворот, Тобиас уехал. Я огляделась. На площади перед входом собралась толпа народу. Я подошла ближе, выглядывая из-за спин, и проверила время, потому что Ив обещала встретить без четверти восемь. На часах же щелкнуло без пяти, а ее все не было.

Кто-то толкнул в спину.

– Анна-банана! – заверещала Ив на всю округу, вытряхивая из меня воздух.

– Задушишь, – зашипела я, смеясь и выпутываясь из ее рук. С Ив я позволяла себе говорить. Иногда. Обычно это были односложные ответы, не требующие напряжения связок.

«А чего столько народу?» – спросила я. В американских школах нет торжественных линеек, бантов и приветственной речи директора. Из динамиков не доносится «Учат в школе», и не звенит звонок. Потому толпа выглядела предельно странной.

– Все хотят посмотреть на новичков, – ответила Ив, возбужденно потирая руки и едва ли не подпрыгивая. – Представляешь, там только парни. Они не брали девушек, потому что в Ржавом городе с транспортом проблемы.

– В смысле?

– Туда не ходят автобусы, – вставая на носочки, чтобы видеть из-за голов, ответила Иви.

И тут я заметила его, беззвучно прошептав, не в силах поверить:

– Август… – Дыша слишком резко и хаотично. Так, так мне дышать нельзя, без риска закашляться.

– Рыжий, ты идешь? – окликнул его кто-то.

Парень повернулся, и мое сердце принялось скакать как заведенное. Радостно выкрикивая, что это точно он. Мой американский мальчик. Родинки на его щеке – слишком яркий признак.

Я впитывала его новый облик, буквально вбирая каждую черту. Волосы цвета осенних листьев, завивающиеся кольцами, как и в детстве, слегка растрепанные, белая футболка на загорелой под южным солнцем коже, веснушки, красная кепка на голове. Интересно, вспомнит ли меня? Ведь прошло уже пять лет.

– Иду.

Его голос изменился. Стал низким и глубоким.

Но это был он. Мой Август.

Я откашлялась, до боли напрягая связки, чтобы произнести его имя, но ничего не вышло. Из горла вырвался только хрип.

«Боже, какая глупая», – отругала я себя. Знала ведь, ему будет плевать на голос. Я скучала по нему. Скучала безумно, поэтому сама не заметила, как ноги повели навстречу. Коснулась его локтя, обращая на себя внимание. Он обернулся, будто теряясь на миг, а я улыбнулась так, что еще немного и порвутся щеки.

– Чего надо?

Выдох получился слишком шумным. «Неужели не узнал?».

Вытащив из сумки черный маркер и блокнот, что все время таскаю с собой, я написала: «Анна. Забыл?» и развернула, чтобы он мог прочитать. На мгновение его взгляд замер.

– Что за дурацкие шутки?

Я покачала головой и медленно поднесла ладонь к горлу, изображая крест. Моя шея в шрамах. И несмотря на то, что я закрываю их бархатными чокерами, Август заметил и вдруг сделал шаг назад, будто увидел что-то отвратительное. Не понимая, почему он смотрит так, я написала: «Как ты?» – но только протянула блокнот, он грубо перехватил мою руку. Сжав слишком сильно. Если бы я могла, я бы вскрикнула, но вышло только поморщиться.

– Скажу только один раз, – прошипел он, наклонившись, чтобы никто нас не услышал. Настолько близко, что я могла рассмотреть все крапинки в его глазах. Почему сейчас эти глаза пугали? – Больше ко мне не приближайся.

«Что?»

– А лучше, вообще переведись в другое место. И молись, чтобы оно находилось как можно дальше.

Он отпустил меня, развернулся и ушел, подводя итог этому отвратительному разговору, а я смотрела, как мой бывший лучший друг скрывается за дверьми школы, и не верила собственным глазам…

Когда я заканчиваю рассказ, мои щеки полностью мокрые, и я отворачиваюсь к окну, чтобы Амара не заметила. Иначе она обязательно упомянет это в одном из своих отчётов, заставляя меня переживать эту ситуацию снова. А я не уверена, что мне хватит сил.

Но Амара молчит…

***

– Что нового в школе? – спрашивает вечером мама, открыв банку оливок и нарезая их тонкими колечками на салат. Мы проводили Тобиаса в университет и собрались на кухне за ужином. – С кем-нибудь подружилась? Как одноклассники?

Несмотря на то, что я уже несколько раз рассказывала, мама до сих пор не понимает, что американская школа отличается от той, что она запомнила. Здесь не делят подростков на классы и не заставляют изучать одинаковые предметы. Мы выбираем сами, и поэтому состав людей, с которыми ты учишься, постоянно меняется. Но мне лень объяснять снова, поэтому я резюмирую шепотом и по-русски:

– В нашу школу теперь ходят ребята из Ржавого города.

Мама замирает с ножом в руке, потом откладывает его в сторону.

– Это шутка?

– Нет, – спокойно отвечаю я.

Она поворачивается к Майклу и переводит мои слова, добавляя уже от себя:

– Там самый высокий уровень преступности в штате. О чем они вообще думали?

Я бы объяснила, в чем дело, рассказала бы, что их собственная школа закрылась, но в мою сторону никто не смотрит. Правда, Майкл тоже не принимает все близко к сердцу.

– Анна – хорошая девушка, она не станет общаться с такими отбросами, – говорит он и снова утыкается в газету. – Не вижу смысла переживать.

– Это не подростки, а настоящие звери. Нужно поговорить с управляющим советом.

Мама снова начинает уничтожать маслину, раскромсав ее до черной крови, приговаривая:

– Там ходит столько заразы. Гепатит, СПИД, сифилис. Это не район, а свалка. Сборище крыс.

Эх, мама, знала бы ты, что среди сборища крыс живет тот самый мальчик, с которым много лет назад нас было не оторвать друг от друга. И который теперь почему-то делает вид, что я для него никто.

– В твой класс попали какие-то ребята оттуда? – поворачивается ко мне она, снова забыв.

Я киваю. Плевать.

– Иди руки помой! – командует она. – Антибактериальное мыло возьми на полке. Кто знает, чем они больны.

– Хорошо, – отвечаю я, вдруг задумываясь о том, что завтра перед школой надо зайти в аптеку и купить санитайзер. На всякий случай.

Глава 2. Август

Семь утра, солнце палит нещадно, а идти до ближайшей остановки теперь приходится долго. Под подошвами посеревших кед клубится пыль. Тоже ржавая. Словно напоминая о том, где ты находишься. Хотя никто из местных об этом никогда и не забывает.

Разруха и нищета. Бедность и насилие. Злоба и безысходность. Вот он, Ржавый город во всей красе. Если верить рассказам, много лет назад здесь был авто концерн, который когда-то процветал. А потом завод закрыли. Специалисты и служащие переехали, а простые рабочие разбрелись кто куда. С тех пор район все больше приходил в упадок, пока не превратился в пристанище тех слоев населения, которые позволить себе что-то иное оказались просто не в состоянии. Вообще у этого места есть официальное название, но им уже много лет никто не пользуется. Да и зачем?

Я натягиваю козырек кепки ниже, но все равно прищуриваюсь от яркого света, выходя на пустырь. Справа остается моя бывшая школа. Выбитые окна заколотили. Двери заварили тяжелыми металлическими балками, хотя лучше бы с землей сравняли, и дело с концом.

Когда-то давно в Вирджинии велась подработка, и земля просела. Каркас здания треснул. Это случилось прямо во время урока в конце прошлой весны. Пол надломился, словно приоткрылась голодная пасть, сверкая из-под сломанных досок капающими трубами. Здание закрыли, а учеников раскидали. Девчонок – по классам других школ, парней – в соседний город. И лишь часть попала в прибежище снобов и чистоплюев – «Вудсайд Хай». Нас, таких «счастливчиков», двадцать пять.

Они нас за глаза называют нас Ржавыми. Прячут поглубже в карманы свои новенькие телефоны, а при встрече опускают взгляд и обходят по дуге. Боятся. Не зря, наверное.

Из-за поворота полуразвалившегося дома выруливает Сет.

– Как оно? – спрашивает, не ожидая ответа, и пристраивается рядом. Походка у него расхлябанная, наглая и вызывающая, если такими словами вообще можно описать то, как человек ходит. Словно специально стирает резину подошв о землю. Так что теперь наш путь сопровождается звуками шарканья. Мы идем почти в ногу. Спичка, зажатая между его зубов, гуляет из одного угла рта в другой.

С Сетом мы познакомились пару лет назад, когда из Ричмонда он переехал в Ржавый Город. Сет наполовину пуэрториканец. Смуглый и жилистый, сразу проканал за своего. Он всегда больше подходил этому району, чем я. И сейчас больше подходит.

– Слушай, Рыж. – Ненавижу эту кличку. Особенно в сокращенном варианте. Но все лучше, чем быть Белоснежкой, Бланко или еще одним из десятка прозвищ, которые так любят давать здесь белым. – Все хотел сказать, а эта вчерашняя… ничего. – Он усмехается, не обращая внимания на то, что я демонстративно закатываю глаза.

– Не понимаю, о чем ты.

Я пинаю носком кеда камень. Тот летит вперед и ударяется о железный лист. Настроение со вчерашнего дня ни к черту.

– Волосы длинные, ноги, губы, все дела. Задница, правда, мелковата. Но в целом хорошенькая.

– Нормальная.

– Чего она от тебя хотела? – Он проводит рукой по волосам, которые, как бы коротко не были острижены, все равно умудряются виться мелким бесом, смотрит на небо, расслабленно, словно мы на прогулке.

– Ошиблась, – небрежно бросаю я.

Вижу, не верит, но больше не достает, а я не хочу о ней говорить. Она – прошлое. Теперь кажущееся глупыми сопливыми фантазиями, а не реальностью. Прошлое, в котором меня убили.

Славная, добрая девочка Анна.

Забавно, когда-то я мечтал встретить ее снова хотя бы раз. Сейчас же даже видеть не могу. До сих пор перед глазами ее испуганное лицо. Как она смотрела на меня своими глазищами, пытаясь понять, почему отталкиваю.

«Держись от меня подальше, и лучше тебе никогда этого не узнать».

Мы идем молча. Оставляем позади Поля Атланты – район одинаковых трехэтажек, построенных стена к стене квадратами. Если смотреть на них со спутника, понимаешь, задумка должна напоминать цветы, но что-то пошло не так, проект забросили и теперь у половины не хватает «лепестков». Стены там из кирпича и кажутся настолько хлипкими, что ударь – и развалятся. Но это только на первый взгляд. Внутри этих домов – металл. Хребет, который так просто не сломить.

Потом идет Плаза – большая площадь, по сути являющаяся демилитаризованной зоной между Ржавым городом и Сити. Все стрелки по ночам забиваются здесь. Все разборки и побоища тут же проходят. Каждый местный знает, Плаза – это граница. И если ты ее нарушаешь, оказываясь на нашей территории, – пеняй на себя.

Мы усаживаемся на уцелевшую лавку на остановке и откидываемся плечами на стену. Автобусы в Ржавый город не ходят. Поэтому приходится топать по несколько миль пешком. И так каждое утро.

– Эй, народ, чё с лицами?

Рядом плюхается Доминик Двойка Декс, картежник-катала и мелкий карманник из Вегаса – самого безумного района Ржавого, где лишь по ночам просыпается жизнь. С подпольными играми и ночными барами, девчонками, готовыми на все перед заглядывающими сюда иногда мажорами, выпивкой и громкой музыкой. Двойка живет в коммуналке, где в одной комнате на матрасах вместе с ним ютятся еще пятеро парней. Все работают в местном игорном доме. У них там строгая иерархия. Номер, нанесенный на шее, запястье или виске, не что иное, как статус. Чем выше цифра, тем влиятельнее перед тобой человек.

– Долго ждете, братаны?

Я отворачиваюсь.

Он словно дворняжка, что вечно вьется где-то у ног, виляя хвостом. Клянусь, для меня до сих пор загадка, как он выжил здесь с такими замашками, тонкими руками-ногами и этой гусиной шеей. Каждый раз при виде его хочу спросить об этом Сета, но забываю.

– Никакие мы с тобой не братаны. Сваливай на ту сторону лавки, – рявкаю я. Лучше держаться подальше от этих шулеров, но только от Двойки катастрофически сложно отвертеться.

– Вот за что я люблю тебя, Рыжий, что хотя ты и на голову отбитый, но все-таки нормальный пацан, – похлопывает он меня по плечу и тут же находит новую жертву, у которой еще целы уши, чтобы выслушивать его очередной бред. Сет лишь смеется, поглядывая на мое недовольное лицо.

Спустя еще десять минут, остановка заполняется почти полностью. Я поднимаюсь в автобус и сажусь на самый последний ряд у окна. Широко развожу колени, засовываю руки в карманы толстовки и откидываю голову на подголовник. Следующие полчаса я позволяю себе поспать, и когда открываю глаза, автобус уже наполовину пуст.

– Идем, – окликает Сет и исчезает в передней двери. Я тру лицо, прогоняя остатки сна, и вдруг в окно вижу Анну. Она болтает с какой-то чудаковатой девчонкой на языке жестов. И улыбается.

Не зная, зачем это делаю, я фотографирую ее. Мне почему-то хочется сохранить ее улыбку. Может потому, что возможно скоро она исчезнет. Как и ее хозяйка из этой школы. И я сам приложу к этому все усилия. Но как только картинка застывает на экране, я заношу палец над кнопкой удалить. Смотрю на Анну, потом снова на ее фото. Снова на девушку. А потом перемещаю изображение в одну из папок. Пусть побудет. Пока. На всякий случай.

Из автобуса я выхожу последним, лезу в карман, но не нахожу бумажника. И только тогда понимаю, как меня развели.

– Декс, скотина, – кричу я, озираясь по сторонам, но его уже и след простыл.

Глава 3. Анна

У Паолы Мендес из класса мисс Хилл пропадает кошелек. За несколько лет, что я учусь здесь, подобное случается впервые. Нас выстраивают в спортивном зале рядами, почти так же, как когда-то в моей русской школе на линейке, спрашивая о том, кто и что видел. Все молчат. Хотя каждый из присутствующих знает точно, кто виноват.

Ржавчина.

Двадцать пять человек стоят отдельно, словно заразные. Они здесь, но никогда не смогут стать частью нашего общества. Судя по лицам, им плевать.

– Считаешь, это затишье перед бурей? – незаметно спрашиваю я Ив. Она лишь неопределенно жмет плечами.

Директор читает лекцию о совести и морали, но я теряю нить его речи. Знаю, зря, но меня так и тянет повернуть голову. Туда, где вместе с парнями из Ржавого города стоит Август.

Стараясь не привлекать внимание резкими движениями, я чуть оборачиваюсь, делая вид, что хочу поправить волосы, и разглядываю его издалека. Так странно узнавать в нем крупинки того Августа, которого я знала, но при этом видеть совершенно другого парня. Он встречает мой взгляд, с предельной точностью выхватывая из толпы. А потом внезапно кивает в сторону задних ворот. «Поговорим?» И не дожидаясь ответа, незаметно задними рядами покидает зал.

Что мне делать? Пойти за ним? Но ведь в прошлый раз он более чем ясно дал понять, чтобы я к нему не приближалась.

Я трогаю Ив за плечо и показываю: «Прикрой меня, если что». А потом осторожно выскальзываю из зала, но не успеваю зайти за поворот, меня тотчас ловит дежурный – сегодня это мисс Эверли. Когда-то она стала моей первой американской учительницей в средней школе, поэтому у меня к ней лишь самые теплые чувства. Теперь же работает здесь, в «Вудсайд Хай».

– Анна, удели мне минутку пожалуйста, – говорит она.

«Но…»

Я мотаю головой по сторонам, вот только Августа и след простыл. Следом за мисс Эверли захожу в пустой класс и закрываю двери.

– Я все знаю.

Вот такая простая фраза, но она заставляет меня замереть.

«Что именно?»

Мисс Эверли тут же отвечает, будто услышав мой вопрос:

– Я знаю, что Август О’Доннел теперь учится здесь. И вижу, как ты цепляешься за вашу с ним дружбу.

«От нее остались лишь обломки».

– Не надо, – продолжает она. – Мало кто в курсе, но мне довелось целый год проработать в школе в Ржавом городе. И тот год оказался самым кошмарным в моей карьере. Так что лучше держись от этих ребят подальше.

Почему в этот момент мне кажется, будто она говорит совершенные глупости? Разве учителя не должны избегать разделения учащихся по социальному статусу?

– Он сильно изменился, и ты даже не представляешь, на какие жуткие вещи теперь способен.

Повисает пауза. А затем она вдруг протягивает руку, но я не принимаю ее.

– Я видела своими глазами, Аннет. Отпусти его. Он уже не тот, что раньше.

Ее слова ранят, не вдохнуть, но я лишь стискиваю зубы, киваю – «Посмотрим» – и, не оборачиваясь, выхожу из кабинета. В голове все еще крутятся сказанные напоследок слова: «Все, на что он теперь способен – лишь разрушать и ненавидеть».

Несмотря на старания, кошелек так и не находят. Зато спустя два дня находят трех парней. Побитых в туалете на цокольном этаже.

«Ржавчина». Предупреждение разносится быстрее чем «вирусные» картинки котиков по интернету. Возможно для каких-то иных муниципальных школ драка – дело не столь существенное, но для «Вудсайд Хай» все равно что приговор. Безапелляционный и пожизненный. Тут и за оскорбление-то попадают к директору на ковер, а уж за драку и вылететь запросто. Вот только некоторым и на это плевать.

А потом и Ники Вазовски, участницу группы поддержки нашей баскетбольной команды, застают в подсобке с одним из Ржавых парней. Еще и травку находят. Новость в считаные минуты облетает школьные паблики, а следом и родительские. Парня отчисляют, в школу заявляется полиция с собакой, и та целый день обнюхивает шкафчики. Управляющий комитет организовывает внеочередное собрание. Строго настрого наказывает не ходить по школе по одиночке и у Ржавых ничего не брать. Всем раздают листовки с подробным описанием наркоты, которую толкают у них на улицах. Больше всего пугая GHB – наркотиком «для изнасилования», популярным в подпольных клубах. Он вызывает спутанность сознания и кратковременную потерю памяти. А что может быть страшнее, чем если тебя опоят и увезут в Ржавый город?

– Никогда в жизни к таким, как они, не подошла бы, – заявляет Ив. Мы сидим у нее дома и красим ногти на ногах в очередной цвет безумия. – Спорим, у них можно подцепить вши или еще что похуже.

– Фу, – морщусь я, тут же измазывая цветом фуксии не тот палец.

– Не удивлюсь, если Вазовски вообще из команды выгонят, – протягивает жидкость для снятия лака Ив. – Все-таки нельзя быть такой неразборчивой. В связях.

Мы хихикаем. Пусть подруга и считает себя скорее книжным червем, чем знойной тусовщицей, в команду чирлидерш она вписалась на удивление легко, словно только и создана прыгать по полю, радостно размахивая помпонами. Несколько раз Ив предлагала попробовать и мне, но я отказалась.

– Как ты представляешь себе немую девушку, скандирующую кричалки?

С тех пор мы эту тему закрыли. А я так и не призналась, что сама могу дать фору в трехочковых бросках многим из нашей команды. Как и в том, кто меня этому научил.

– Завтра после игры тренер определит основной состав, – заявляет Ив, подбирая для ногтей на руках лак в цветах команды «Росомах». В «Вудсайд Хай» это зеленый и фиолетовый. Будут играть наши и Ржавчина. – И ты должна прийти. Просто обязана. Нельзя же пропустить, как наши опозорятся!

Я морщусь – заранее знаю, кого там увижу, – но, чтобы поддержать подругу, обещаю, что приду. А потом, рисуя на большом пальце сердечко, добавляю:

– Из всех буду болеть только за тебя!

Глава 4. Анна

У каждого из нас имеется список отвратительных привычек, от которых мы не можем избавиться. Такой есть и у меня. И пока в нем числится лишь один пункт, но очень веский – опоздания. Главная проблема в том, что я не могу нормально извиниться. Поэтому, пока еду в школу, открываю блокнот и пишу крупно маркером: «Простите. Обещаю, больше это не повторится».

Я забегаю в класс уже со звонком, все сидят на местах, а мисс Остин, наш учитель – молодая женщина в костюме, словно вынырнувшем из эпохи шестидесятых, – стоит у доски.

Открыв дверь и не пересекая порог, я поднимаю самодельную табличку, сложив брови домиком и вжав голову в плечи. Мисс Остин пробегает по мне взглядом весьма укоризненным, но все же кивает, позволяя войти. Но стоит сделать шаг в кабинет – раздается хохот.

– В чем дело, класс? – спрашивает учитель.

Я судорожно пытаюсь понять, что со мной не так. В поисках поддержки ловлю взгляд Ив – она кивает на последний ряд. Перед партой Августа, там, где должна стоять моя парта, – пустота. Квадрат голого пола, на котором остался пыльный след от металлических ножек. Вокруг – ни одного свободного стола. Призрак доброго мальчика из моего детства ухмыляется, делая вид, что он тут совершенно не при чем.

– Анна, займите свое место, и мы начнем урок.

Я застываю в нерешительности, не зная, что делать. Слова учителя прерываются новой волной смеха.

– Она, кажется, не может.

Мисс Остин оборачивается, кладет мел на подставку и отряхивает руки.

– Повторите, пожалуйста, мистер О’Доннел, я не расслышала вас, – обращается она к Августу весьма вежливо. Хотя, очевидно, он этого не заслуживает.

Август лениво поднимает голову, отрываясь от тетради, в которой он что-то выводил, и отвечает:

– Я сказал, что она этого сделать не может.

– И почему же?

Снова этот противный смех. Я закрываю глаза. Все, чего мне хочется, чтобы это представление поскорее прекратилось, потому что все взгляды снова устремлены в мою сторону.

– Мистер О’Доннел, почему мисс Суворова не может этого сделать?

Август откидывается на стуле и, скрестив руки на груди, хмыкает:

– Очевидно, потому что ее парты нет. Как и других свободных. Естественный отбор.

По классу прокатывается клубок из смешков. Я же хочу под землю провалиться. А вот мисс Остин ситуация, кажется, совершенно не напрягает.

– Август, – ласково обращается она к парню. – Не принесете ли вы из учительской распечатанный к уроку материал?

Я не смотрю в его сторону, но буквально кожей чувствую на себе взгляд.

– Я еще плохо ориентируюсь здесь, – отвечает он. – Отправьте кого-то из местных.

– Спросите у дежурного учителя, он вам подскажет.

Опустив глаза в пол, я мечтаю, чтобы Август заблудился. Вижу, как он недовольно поднимается, но все-таки уходит. А я так и стою, словно к полу приклеенная, пока дверь на закрывается.

– Садитесь, Анна, – как ни в чем не бывало, говорит учитель. – Место свободно.

«О, нет. Теперь он точно меня убьет». Я поворачиваюсь в поисках поддержки к Ив, и она поднимает вверх большой палец. Я сглатываю. Вдруг слышу чей-то шепот.

– Не переживай. Мы после урока вернем твою парту.

Поворачиваюсь и вижу незнакомца. По крайней мере я его не замечала раньше. Скорее всего из-за того, что смотрела все время в другую сторону.

Внешне он выглядит совершенно обычным: короткие русые волосы, чуть вздернутый нос, тонкие губы, но взгляд его мягок и приветлив. И я улыбаюсь в ответ.

– Эрик Фрайзер, – представляется незнакомец и совершенно неожиданно продолжает на языке жестов: «У меня брат глухонемой. Я рад, что теперь есть с кем поболтать на уроке».

«Приятно познакомиться!» – отвечаю я, присаживаясь за парту Августа. Здесь везде его вещи, и я не знаю, что с ними делать. Отодвигаю книгу на край стола, кладу сверху карандаш и ластик, беру тетрадь, в которой он даже не удосужился тему урока записать, и вдруг вижу в углу листа несколько слов знакомым почерком: «Станешь ли ты меня ненавидеть?». Написано и обведено минимум трижды. Надпись свежая, я касаюсь ее подушечками пальцев, и на них остается след. Неужели это то, о чем он думал, пока я стояла у доски?

Я провожу пальцами по буквам, словно рассчитывая, что так мне откроется их истинный смысл, но распахивается дверь, и я едва не подскакиваю. Закрыв тетрадь, прячу ее под книгу и замираю.

– Спасибо, мистер О’Доннел, можете садиться.

Вот только Август не двигается с места.

– Что за…

Видимо решил, что мисс Остин пошутила.

– Вы находитесь на уроке, так что попрошу не выражаться. Какие-то проблемы? – спрашивает она у застывшего в дверях парня. – Надеюсь, вы помните правило про естественный отбор? Занимайте свободное место.

Я смотрю на нее с теплотой и благодарностью, хотя замечаю и то, как перекатываются желваки на щеках Августа, пока он медленно идет ко мне. Судя по всему, избавляясь от моей парты, он точно не рассчитывал остаться без своей.

Одним махом он сгребает свои вещи и усаживается передо мной прямо на пол, скрестив ноги по-турецки. Класс смеется, но мисс Остин не обращает на это внимания. Я же весь урок сижу, почти не дыша, то и дело упираясь взглядом в ржавую вихрастую макушку.

В детстве Август терпеть не мог свои кудряшки. Помню, как однажды Тобиас, чьи черные тонкие пряди, уже достающие до плеч, всегда выглядели идеально гладкими, убедил его, что волосы вьются из-за лактозы. Августу было восемь, и он поверил. С тех пор его волосы так и не распрямились, а вот молоко он больше никогда не пил.

С характерным треском он вырывает из тетради лист и что-то на нем пишет. А потом, не поворачиваясь, комкает в шар и перекидывает через плечо. «Бомбочка» падает прямо на стол. Я разворачиваю бумажку.

«Для того, кто так много нарывается, ты слишком медленно бегаешь, Лягушка. Даю тебе пять секунд после звонка. Не успеешь – пеняй на себя».

Глава 5. Анна – прошлое

Шесть лет назад…

Воздух здесь горячий и влажный, будто сотканный из невидимых капель. Каждый раз, открывая поутру створки окон, я заново привыкаю к тому, как дышать.

Вирджиния в мае похожа на баню. Настоящую русскую баню, в которой мы парились в деревне у бабушки. Именно она говорила, что перемены всегда случаются стремительно. Вписываются в тебя, как поезд на полной скорости. У нашего оказалось имя Майкл Олридж.

Он прилетел рано утром, я не успела даже в школу уйти. Вошел, окидывая придирчивым взглядом скромную малогабаритную квартирку, и даже не снял ботинки. Мама, носясь по кухне, суетилась и краснела, он же был расслаблен, явно стараясь произвести впечатление, а я, присев на край подоконника, смотрела угрюмо и хмуро.

«Майкл в разводе, нас с тобой здесь тоже ничего не держит, к тому же, Анют, это Америка, – что-то подобное сказала мама тогда, улыбнувшись уголками губ, но не глаз. – Мы о таком и не мечтали».

«Да ты же впервые его видишь!» – хотела съязвить я, но промолчала. Знакомства в интернете в наши дни стали почти нормой. В тот вечер Майкл остался у нас, а мама впервые закрыла дверь в спальню.

И вот я молча собираю вещи, прощаясь с прежней жизнью. Перекладываю с места на место книги и игрушки, в которые давно не играю, решая, что взять, а что оставить. Выкидываю старые школьные тетради – они-то уж точно не нужны; вместе с ними собираю пять мешков хлама и оттаскиваю все в коридор. В одном из ящиков стола, который, как оказалось, мама уже успела продать, лежит коробка с разбитыми бабушкиными часами. Я вытряхиваю ее содержимое на пол и достаю оттуда две небольшие шестеренки, сцепившиеся зубьями. Когда-то я специально оставляла их для скрапбукинга3, теперь же мне почему-то отчаянно хочется их спрятать, чтобы никто не увидел. Увести частичку прошлого с собой. Я расстегиваю цепочку и вешаю их на шею. Вся остальная моя жизнь, до сих пор тщательно собираемая и хранимая, отправляется в мусор.

Закрывая в последний день дверь, я на мгновение останавливаюсь, крикнув, что завязываю шнурки, но на самом деле мне хочется запечатлеть в памяти мой дом таким, каким я его запомню навсегда. А потом мы летим в Америку.

Майкл не становится мне ни отцом, ни другом, но никому из нас это особо и не требуется. У него уже есть сын, Тобиас. Он старше меня на четыре года, мрачный, грубый и никогда не улыбается, зато его глаза всегда прищурены так, будто что-то замышляют. Чаще всего какую-то гадость – «подарок» для меня или родителей. К счастью, большую часть времени Тобиас торчит у себя в комнате, играя на гитаре. Такой же черной, как и его душа.

– Анют, иди сюда, – кричит снизу мама. – Познакомься с нашими соседями!

После недели, за которую я так и не решилась заговорить хоть с кем-то из детей на улице, я полностью оставила попытки, решив спрятаться в спальне. В конце концов, у меня есть своя комната с широкой кроватью, розовым покрывалом, столом и огромным шкафом, куда поместились все мои вещи. Обычно я лежу на кровати – читаю или просто смотрю в окно. Но, кажется, моему затворничеству приходит конец.

Я спускаюсь вниз, где в гостиной рядом с мамой на диване сидит незнакомая женщина, за ее спиной топчутся два подростка: девочка лет пятнадцати и мальчик, мой ровесник. У обоих медные, как проволока, волосы и пронзительно яркие глаза цвета морского шторма. Оба, в отличие от меня, явно чувствуют себя здесь в своей тарелке.

– Анна, иди к нам, – на идеальном английском произносит мама. По образованию переводчик, она без труда обосновалась в новой стране. Мне же языки всегда давались со скрипом. – Это миссис О’Доннел и ее дети, Джули и Август.

– Здравствуйте, – улыбнувшись, отвечаю я, пряча потные ладони в карманы и надеясь, что на этом меня отпустят, избавив от необходимости рассказать о себе, но девочка вдруг подходит и обнимает меня.

– Тебя зовут Анна? – спрашивает она, тут же протягивая руку. – Какое красивое имя. Я Джулс. Но ты можешь звать меня Джей-Джей.

Я выдавливаю улыбку.

– Хорошо.

– Надо же, у меня никогда не было друзей из России. Говорят, там жутко холодно?

– Нормально.

– Уфф, я бы точно не выжила. Даже местную зиму с трудом выношу. А про белых медведей на улице, правда?

Я хочу сказать, что если в России и есть медведи, то только бурые и уж точно они не ходят и в окна не заглядывают, но упорно не могу вспомнить слово «бурый», поэтому ограничиваюсь лаконичным:

– Нет.

– А ты отлично говоришь по-английски, – поднимает она большой палец. Я смущаюсь, но внутренне ликую. – Идем на кухню, сегодня такая жара, я просто умираю от жажды. – И словно бывала здесь уже не раз, ведет за собой мимо лестницы в зону столовой.

Наш дом – один из самых больших на улице. В первый раз я даже умудрилась в нем потеряться, но Джули точно знает, не только куда идти, но и где что лежит.

– На самом деле меня зовут не Джулия, – говорит она, вытаскивая из холодильника пакет с лимонами и открывая один за другим ящики в поисках ножа. – Мое имя пишется как Джулай4, то есть июль. Угадай, когда у меня день рождения? – Не дожидаясь ответа, сообщает: – Двадцать седьмого июля. А у него – тринадцатого августа. – Она кивает на брата. – Еще у нас есть младшая сестра Эйприл5. Вот так, да. Если ты скажешь, что наши родители странные, я не буду возражать.

Я улыбаюсь, выхватывая из ее речи обрывками смысл, понимая, что эта девочка мне уже нравится. По большей части потому, что говорит за нас обеих.

– Август, тебе со льдом?

Она оглядывается на молчаливого брата – тот, сложив руки на груди, рассматривает наш двор. Но надолго мой взгляд на нем все равно не задерживается, потому что Джули протягивает мне лимонад. Хотя она старше на несколько лет, я от всей души надеюсь, что мы станем друзьями. Пряча улыбку за стаканом, делаю глоток – и мои мечты разбиваются вдребезги. Потому что по лестнице спускается Тобиас.

На мгновение у меня даже дыхание перехватывает. Мало того, что он вылез из своей норы – еще и голову вымыл. Вот так новость. Нацепил на руки свои кожаные приблуды и до снежной белизны начистил подошвы кед. Даже я, прожив тут всего неделю, знаю, что эти конверсы Тобиас надевает только по особым случаям.

– Привет, – окликает он всех. Господи Боже, я впервые вижу, как этот парень улыбается. – А где предки?

– Отцы уехали в DC6, – отвечает Джули, буквально облизывая моего брата взглядом.

– Класс, значит, оставили машину. Я хочу в центр – прогуляться; ты со мной? – как ни в чем не бывало предлагает он.

– Только переоденусь во что-нибудь полегче. Идем, я у мамы ключи от дома возьму.

Вот и все. Я смотрю им вслед. Тобиасу понадобилось три секунды, чтобы увести у меня единственного возможного друга. А Джули? Как она могла так просто сбежать с этим выскочкой? Ещё и оставив своего неприветливого братца. И что мне с ним делать?

Я насупливаюсь, сложив руки на груди, и молча плачу, закрыв глаза, чувствуя себя вдруг на весь мир обиженной. Ни разу со дня переезда в Америку я не позволяла себе расклеиться. А тут – такая мелочь, но она буквально выбивает почву из-под ног.

– Чего ревешь?

Мальчишка О’Доннелов оторвался от рассматривания нашего заднего двора и теперь стоит прямо напротив, протягивая коробку Клинекса и непонимающе на меня глядя. Мой взгляд приковывают родинки у него на щеке. Они образуют до того четкий треугольник, что хочется взять линейку и проверить, на самом ли деле его стороны равны. Только потом я замечаю, что его запястье замотано бинтом и разрисовано кучей забавных картинок. Поэтому его настроение такое же паршивое как у меня?

– Если тебе станет легче, они встречаются с Рождества. Дело дрянь, знаю. Но мы, вроде как, смирились уже.

Он говорит так, будто набрал полный рот орехов. Невидимые, они перекатываются на языке, превращая его слова в непереводимую кашу.

– Язык проглотила?

Качаю головой, принимая из его рук салфетку.

– Если честно, ты первая русская девчонка, которую я встречаю. Судя по всему, тебе тут фигово. Что ж, понимаю. Будь Тобиас моим братом, я б тоже особо не радовался. Ты из-за него что-ли плачешь?

Я киваю и, хотя понимаю его через слово, рассказать что-то в ответ пока не в состоянии.

– Честно говоря, я про девчонок мало что знаю, русских тем более, – ворошит он густые, непослушными кучеряшками торчащие в разные стороны, волосы. – Как-то раз мама читала моей сестре Эйприл русскую сказку. Кажется, она называлась «Принцесса-лягушка».

«Царевна-лягушка» вслух поправляю я на родном языке, внезапно понимая, когда он говорит медленно, его речь вполне реально разобрать. А вот Август смотрит на меня так, будто я несу тарабарщину.

– Ничего не понимаю, – ухмыляется он и внезапно уверенно так большим пальцем незабинтованной руки стирает с моих щек слезы. – Ваш язык похож на грейдер. Очень грубый. Фрр, фрр, – изображает он скорее трактор. – Ладно, Принцесса-лягушка, не реви. Хватит разводить здесь болото. Умеешь играть в баскетбол?

Я качаю головой. В школе на уроках физкультуры мы обычно или прыгали через козла, или играли в лапту, а она больше похожа на местный бейсбол. Сначала потеешь, боясь не отбить мяч, потом несёшься со всех ног, чтобы тебя этим же мячом не прибили, и только пересекая линию поля, наконец, выдыхаешь. Но баскетбол…

Август, впервые улыбаясь, протягивает уцелевшую руку и заговорщически шепчет:

– Хочешь, научу?

***

В следующие несколько месяцев я понимаю две вещи. Первая: почти все американские дети разговаривают, как Август, – бегло, сумбурно, проглатывая слова и на ходу придумывая новые. И вторая: мой английский катастрофически плох. Поэтому никто не хочет со мной дружить. Поправочка. Никто, кроме Августа, с которым мы теперь не разлей вода, и даже языковой барьер не становится помехой.

– Тише ты!

Мы ныряем в растущие за домом кусты гортензии и крадемся на корточках. Я бросаю взгляд на припаркованный автомобиль отчима, который все лето злостно эксплуатирует Тобиас.

– Значит, когда мне нужно в магазин за новыми кедами, он делает вид, что занят, – возмущаюсь я. – Зато, стоит Джули помахать, он уже тут как тут!

– А я предупреждал, – вскидывает брови Август. – Твой придурочный братец у нас уже почти поселился.

– По мне так прекрасная новость. Наконец мы от него избавимся.

Август бросает в мою сторону охапку опавших листьев, а я смеюсь, уворачиваясь.

– Давай, наверх! – командует он. – Они должны быть в его комнате! – и подставляет плечо.

Мы называем их пару Джубиас. И нам очень интересно знать, чем именно они занимаются за закрытой дверью. Ведь Джей-Джей отличная девчонка, а Тобиас – кусок дерьма. Что между ними может быть общего? Ни-че-го. Много раз мы с Августом хохотали, пытаясь представить выражение лица моего братца, когда он ее обнимает, ждет у машины, чтобы пригласить в кино, или держит за руку, но не смогли. Поэтому все, что нам остается, лишь подглядывать в замочную скважину. Или в окно.

– Ты мне на голову наступишь! – шипит Август, подталкивая наверх и помогая забраться на дерево. – Окна спальни Тобиаса выходят на боковую сторону дома, и лучшего наблюдательного пункта, чем старый дуб Пирсов для этого дела не найти. – Ай, ну не на волосы же!

– Прости, – пищу я.

Ветка, на которой стою, опасно трещит под ногами, словно предупреждая, лучше бы за что-то еще схватиться для верности, и я обхватываю ствол руками, перенося вес к основанию. Беспокоясь лишь об одном – как не растерять мозги и кости, свалившись отсюда прямиком в растущий под деревом барбарис. Нагоняй от его хозяйки, мисс Пирс, старушки, у которой померанский шпиц и на носу большая бородавка, пугает даже больше колючек в заднице и сломанных ног.

Набравшись смелости, я отдираю ладони от шершавой коры, и поворачиваюсь. Тобиас с Джули сидят на кровати. Стена за ней до потолка обклеена газетами, записанными от руки нотами, портретами музыкантов, имена которых мне неизвестны, и всякой прочей чепухой. Еще пара месяцев такими темпами и никто не сможет сказать, какого цвета у Тобиаса стены.

– Ты погляди! – восклицает Август, забравшись на соседний сук. Его лохматая голова выглядывает из-за ствола с другой стороны. – Фу, гадость какая, он что, сует ей в рот язык? Напомни мне больше не пить с ней из одной кружки.

В этот момент Тобиас отлипает от своей девушки и замечает нас. Его взгляд обещает долгую и мучительную смерть.

– Бежим! – кричит Август, ловко повисая на упругой ветке и спрыгивая вниз. – Давай же!

Он резко тянет меня за край футболки, и уже в следующий миг я с воплем лечу вниз, но лечу, как всегда, в его руки, так что мы валимся, подминая куст барбариса вместе, смеясь и вскрикивая от того, что свою порцию колючек все же отхватили.

Убегая вниз по улице, мы чувствуем себя невероятно смелыми и ужасно взрослыми, но не такими взрослыми, как Джубиас, разумеется. Без всей этой слюнявой романтики. Мы догоняем друг друга, швыряясь барбарисом. И мы счастливы.

В конце лета мама везет меня в молл за обновками к школе. У нее теперь собственная машина, и она за рулем. Мы с Августом, который напросился с нами, сидим на заднем сидении и слушаем один плеер на двоих.

– А если они станут надо мной смеяться? – спрашиваю я, больше всего на свете переживая из-за знакомства с одноклассниками. Если речь Августа я уже могу разобрать и даже что-то рассказываю в ответ, получается все равно медленно и с ошибками.

– Пусть только попробуют, – подмигивает Август. – Не бойся, я тебя в обиду не дам.

Он просовывает голову между передних кресел, выкрикивая:

– Миссис Олридж, вы только что проехали поворот!

А я радуюсь, что в этот момент он не видит, как моя улыбка освещает минимум три квартала. У меня есть друг. И не просто друг, а самый настоящий защитник. О большем я не могла и мечтать.

В конце августа мы идем в школу. Вместе. Мама собирает мои длинные светлые волосы в два хвоста и украшает белыми капроновыми лентами. Вот только в американской школе никто таких причесок не носит. Прямо перед входом в класс, Август снимает с моих волос похожие на зефир банты и запихивает на дно рюкзака.

Уроков в первый день нет, а учитель дает нам свободное время, чтобы познакомиться. Девочки и мальчики расходятся в разные стороны, я же застываю посередине класса, боясь и шаг сделать.

– Иди, – подталкивает Август. Сам наверняка мечтает сбежать к своим мальчишкам, а мне так не хочется его отпускать. И тогда я говорю громко:

– Я знаю одну игру! В нее можно играть вместе. Она называется… называется…

В голову не приходит ничего, кроме старой игры в «Казаки-Разбойники», но я не могу перевести ни одного, ни второго слова, поэтому заявляю уверенно:

– Она называется «Принцессы и Пираты».

Класс в восторге. Девочкам нравится, что каждая из них теперь принцесса, а мальчикам по душе быть разбойниками. И конечно же, мы с Августом занимаем ведущие роли. Так как правила я толком не помню, мы на ходу придумываем собственные, втягивая в эту игру всех вокруг. Создавая собственный мир, полный фантастических историй. Мы вдвоем – словно тайный клуб, ведь только нам доступна тайна «той самой игры». Вступить в нашу команду – теперь привилегия.

Мы рисуем мелом на стенах стрелочки и специальные знаки. Делимся на группы. Девочки убегают и прячутся. Мальчишки стараются их поймать, а потом найти и выпытать, где спрятан клад. У нас с Августом получается лучше всех. А главное, никто не замечает моего акцента и ошибок.

Так проходят неделя, месяц, год. Календарь листает страницы, но главное – мы по-прежнему вместе. Анна и Август. Сквозь время.

– Готовы? – проносится по автобусу дружный шепот.

Наша команда насчитывает одиннадцать человек. Все мы живем по соседству, поэтому «большая игра» начнется в ту же секунду, когда автобус остановится и двери откроются, чтобы выпустить нас. Девчонки хихикают и перешептываются, кто куда будет бежать. Мальчишки хитро переглядываются. Чем старше мы становимся, тем выше ставки, ведь теперь «пытать» пойманную девчонку гораздо интереснее. Они дергают нас за юбки и выпрашивают поцелуи.

Сзади раздается тихое «пс-с». Я оборачиваюсь. Август, сидя через ряд от меня, сует мне записку. У него не почерк, а каракули, но мы так часто переписываемся на уроках, что я научилась понимать его с мимолетного взгляда. «Даю тебе пять секунд, моя Принцесса-лягушка. Не успеешь – пеняй на себя». И я чувствую, как он улыбается.

Глава 6. Анна

Звенит звонок, а я все ещё сжимаю в руках бумажку. Прошло столько лет, а он до сих пор помнит. Наши забавы. Нашу дружбу. Нашу… не хочется говорить «любовь», но даже в том возрасте, когда я не знала о ней ничего вовсе, верила – нам суждено быть вместе. Больше я не стану убегать. Хочет поймать меня – пожалуйста. Я к этой встрече давно готова.

– О’Доннел, Анна, задержитесь, пожалуйста, – очень удачно вмешивается в мои планы суровый голос мисс Остин. – Остальные могут быть свободны. – Она улыбается покидающим класс ученикам, добавляя вдогонку: «До пятницы!»

Дождавшись, пока все выйдут, подходит ближе.

– Думаю, нет необходимости объяснять, почему вы двое здесь, – говорит она. – Я беспокоюсь об учениках, посещающих мои занятия. И очень переживаю, вдруг материал остался неусвоенным.

– О, все в порядке, – отвечает Август за нас обоих. – Вы можете не волноваться.

– Вот и чудно, мистер О’Доннел. Приятно слышать. В таком случае оставьте на моем столе эссе, примерно на тысячу слов, об основных целях и темах курса математики. Тогда я буду уверена, что вы оба усвоили урок.

Я плюхаюсь обратно за парту и тяжело вздыхаю. Август же, наоборот, делает шаг вперед.

– Я не могу, – заявляет он. – Сегодня отбор в баскетбольную команду, а я один из сильнейших игроков. Мне нужно быть там, – достает из кармана джинсов телефон и бросает беглый взгляд на экран. – Через четыре минуты. Мои глубочайшие извинения, очень жаль, – и улыбается так, словно дает понять: нисколько ему не жаль.

Удивительно, но на лице мисс Остин вместо ожидаемого раздражения тоже расцветает улыбка.

– Что ж, я не вправе лишать команду «одного из сильнейших игроков», – не без доли иронии произносит она. – Правда, в таком случае Анне придется написать два эссе. За себя и за вас, мистер О’Доннел. Вас устраивает такой вариант?

«Нет! – мысленно кричу я. – Меня не устраивает!»

– Более чем. Лучшей альтернативы и придумать невозможно!

Они пожимают друг другу руки, а я позади буквально задыхаюсь от негодования.

– Ну вот видите, Август, я всегда иду навстречу ученикам, тем более настолько необходимым нашей школе. Раз вам по душе первое условие нашего договора, я позволю себе озвучить второе.

Теперь уже мы настораживаемся вместе.

– Какое именно?

– Если Анна откажется, и вместо двух эссе, я увижу одно, вы до конца года будете приходить сюда каждую среду в пятнадцать тридцать.

– Что? – буквально взрывается Август. – Но это же бред.

– Попрошу, выбирайте выражения. Вы в учебном заведении.

В тишине опустевшего класса я слышу резкий возмущенный выдох.

– Решайте, – подытоживает учитель и, подхватив со стола папки с раздаточным материалом, выходит из класса. Мы с Августом остаемся вдвоем.

Он стоит, опустив голову, опираясь на парту обеими руками. Я молчу. Хотя я в любом случае молчу, но даже если бы могла говорить, не стала бы. Я даю ему время подумать, при этом тайком его разглядываю. Просто не могу удержаться. Столько лет минуло с момента, когда я могла вот так просто подойти к нему и взять за руку, чувствуя, как он сжимает мою в ответ! Я пытаюсь воскресить в памяти нашу последнюю встречу перед его отъездом, но становится лишь больнее.

Август повзрослел и изменился. Все люди меняются. Теперь ни его лицо, ни тело не похоже на мальчика из моих воспоминаний. Его фигура стала по-мужски крупной. Слишком много резкости и грубости в жестах. Слишком тяжелый взгляд и нахальный тон. Мне бы достать чистый лист и приступить к выполнению задания, но вместо этого я рассматриваю ровную линию подбородка, широкие темные брови и густые ресницы, а еще губы. Они крупные, полные и по-мужски четко очерченные. Я изучаю кон�