Гарем. Реальная жизнь Хюррем

Глава 1

Стамбул, 1522 г.

Когда в гареме Старого дворца появлялась новая юная рабыня, ее незамедлительно начинали обучать азам османского языка, принятого при дворе, и основам учения Корана. А также препоручали одной из распорядительниц гарема для подготовки к исполнению конкретных обязанностей.

Хюррем в наставницы досталаськяхья,хозяйка Шелковой комнаты, желчная черкешенка с лицом цвета дубленой кожи. Старуха все цеплялась за воспоминание о своей единственной бесплодной ночи с султаном Баязидом, дедом нынешнего султана Сулеймана. С тех пор она коротала свои дни в гареме в роли главной портнихи, затерявшись среди гор парчи, дамаска и атласа, – но, по кротости нрава, не роптала.

Пальцы у Хюррем были ловкие, глаз – меткий, и носовые платки с ее вышивками снискали дошедшие и до нее похвалы самой валиде-султан, то есть матери султана. Работала она, тихо напевая, над вышивкой золотой и серебряной нитью по отрезу зеленого атласа из Дибы затейливого орнамента из листьев и цветов. Напев же этот девушка в детстве переняла у отца; это была татарская песня о степных просторах и северном ветре.

Вот и не услышала она, как сзади подкралась тихо вошедшая в комнатукяхья, а очнулась сразу от жгучей и звонкой оплеухи. В шоке отпрянув и выронив иголку, Хюррем замахнулась, чтобы дать сдачи…

Глазакяхьи недобро блеснули:

– Ну давай, бей меня! Капы-ага тебе живо устроитбастинандо!

Хюррем опустила руку.

– И не петь мне тут, сколько раз тебе говорила! Это же гарем, и здесь всегда стоит полная тишина.

– Мне нравится петь…

– Тут имеет значение только то, что нравится повелителю нашему.

– Но его же здесь и близко нет сейчас. Можно хоть из пушки во дворе палить, и он об этом даже не прознает.

– Дерзкая проказница! – с этими словамикяхья влепила подопечной еще одну пощечину, но на этот раз Хюррем была к ней внутренне готова. Правда, удар оставил пунцовый след на ее щеке.

Затем старуха подобрала платок и принялась высматривать изъяны в вышивке. Не обнаружив ни единого, она брезгливо бросила его обратно на лавку и приказала:

– Возвращайся к работе.

Светелку для вышивания Хюррем делила на двоих с вороно́й масти еврейской девушкой. Куплена она была на невольничьем рынке в Александрии, икяхья по этому случаю к ней иначе нежели по кличке «базарное мясо» не обращалась. На самом деле звали ее Мейлисса, и теперь Хюррем внимательно, хотя и краем глаза, наблюдала за тем, как та склонилась над собственной вышивкой, тщетно пытаясь затаиться и прикинуться невидимой за сорочками и чадрами, сложенными на столе перед нею. Но слишком уж заманчивую цель она собою являла для кяхьи в ее нынешнем настроении.

– Дай-ка посмотрю, – сказалакяхья и выхватила работу из рук Мелиссы. – Гляди сюда: лучшая парча из Бурсы, а ты ее испортила! – Размашистая оплеуха. – Ты чем думала-то?!

Мейлисса молчала, понурив голову. Старуха швырнула ее отрез материи на пол и приказала:

– Спарывай все до последнего стежка и начинай заново.

– Жирное смрадное дыхание из зада верблюдицы, – прошипела Хюррем вдогонкукяхье и вернулась к вышивке, напевая громче прежнего.

Услышав позади придушенные всхлипывания, обернулась. Мейлисса плакала, уронив голову на руки.

– Нечего из-за нее так расстраиваться.

Мейлисса покачала головой и разрыдалась пуще прежнего.

– Мейлисса? – Хюррем встала и обняла ее за плечи.

– Это не из-за нее…

– Из-за чего же тогда?

И тут же прочла очевидный ответ прямо в глазах девушки. Ужас голый и дикий. Внушенный невесть чем или кем, но никак некяхьей.

Мейлисса вглядывалась ей в лицо в поисках поддержки.

– Нужно же мне хоть кому-то сказать, – жалобно произнесла она.

– Уж мне-то ты можешь довериться, – сказала Хюррем. – Что бы то ни было, я никому не проболтаюсь.

– Они меня убьют, – прошептала Мейлисса, комкая подол кафтана.

– Скажи на милость, за что, иначе как я тебе помогу?

– Я беременна.

Хюррем подумала было, что ослышалась.

– Быть того не может, полная чушь, – проговорила она.

– Правда. Срок давно прошел, а крови все нет.

Хюррем рассмеялась. Забеременеть? В этой тюрьме?

– Мейлисса, все в порядке, всякое случается. Бывают задержки, бывает, месячные и вовсе не приходят. Это же не значит, что ты беременна.

Мейлисса покачала головой.

– Нужен же мужчина, чтобы забеременеть.

Мейлисса бросила взгляд за плечо Хюррем: не подслушивает ли кто? До этого мгновения Хюррем считала себя более опытной в мирских делах, но тут, когда всякая защита была отброшена, она вдруг усмотрела в Мейлиссе знание и хитрость, которых ранее за ней не замечала.

– Капы-ага, – шепнула Мейлисса.

Капы-ага! Капитан стражи и главный белый евнух. У Хюррем даже рот открылся от изумления. Хотя капы-ага и возглавлял стражу гарема, наедине с любой из поднадзорных дев ему оставаться было строго воспрещено, поскольку полным скопцом он не был – в отличие от евнухов-негров. Она слышала, что большинство белых евнухов кастрировали не полностью, а просто перевязывали или придавливали им яички, как ягнятам.

Она была ошеломлена. Покуда она сражалась с пониманием нового языка, считая себя всяко выше этой селянки, та изыскала себе путь на ложе.

– Говорят, мужчины бывают способны вроде как восстановить их, – сказала Мейлисса. – Даже черные. Потому их раз в год и проверяют, чтобы убедиться, что они у них заново не отросли.

– Чушь! Ведь когда жеребца оскопят, он так и остается мерином!

– Так белые-то евнухи – они же и не скопцы вовсе; им же их штуки не отбривают напрочь в отличие от нубийцев.

– Ну и где у тебя с ним это вышло?

– Да есть тут один дворик в северном крыле дворца – в окружении высоких стен под сенью платанов. Дверь в стене туда всегда заперта, но никогда не охраняется.

– И чем ты там занималась?

– Изучала Коран, как нам велено. Он меня, должно быть, заприметил с северной башни. Я вдруг услышала ключ в замке́. Хотела убежать, но тут…

Хюррем склонила голову в ожидании продолжения «но тут…», но Мейлисса лишь пожала плечами:

– Он сказал, что я самая красивая женщина в гареме. И что он поможет мне сделать так, чтобы султан положил на меня глаз.

– Сколько раз это происходило?

– Всего единожды. Может, дважды. – Глубокий вздох. – Шесть раз.

– Шесть раз! Да ты хоть понимаешь, что бы они с тобою сделали, если бы ты попалась?

– Так я ведь и так им попалась. Разве нет?

Тут Хюррем чуть задумалась о том, как бы она сама себя повела, если бы сидела в тенистом дворике над Кораном, «но тут…». Даже смертельная опасность может показаться прельстительнее удушающей скуки дворца.

– Они меня собираются прикончить, – прошептала Мейлисса. – Завяжут в мешок и кинут в Босфор.

– Я тебе помогу, – сказала Хюррем. – Поверь мне.

Глава 2

Спальня была все той же, какой он ее помнил. Только через три дня после триумфального вступления в Стамбул Сулейман вновь почувствовал себя снова дома. Откинувшись на диван, снял и отложил в сторону шелковый тюрбан, нащупал и расстегнул защелку султанской короны.

Вот уже три года тому назад он унаследовал отцовский трон, но не переставал ощущать себя актером театра теней. И если поначалу думал, что это чувство пройдет, как только он привыкнет к новой роли, то сейчас понимал, что с течением времени оно лишь усиливалось. Даже в собственных дневниках он теперь величал себя в третьем лице.

Почему-то «носителем бремени» принято было называть его великого визиря. Но ведь великий визирь – не более чем ловкий жонглер в поисках баланса между лестью, расчетом и двуличием. А в действительности именно он, султан, несет на своих плечах воистину тяжкий груз ожиданий не только шести миллионов турок-подданных, но и всего исламского мира.

Лишь в тиши гарема находил он себе отдохновение. Сандаловое дерево горело в медных очагах, наполняя воздух умиротворяющим ароматом, отблески пламени расходились рябью по кафельным стенам. Ни тебе визирей, ни генералов, ни обязанностей.

Зато здесь есть Гюльбахар.

Тут он как раз и услышал шелест ткани, а в дальнем конце комнаты из-за камчатного занавеса появилась она – в прозрачной сорочке с двумя алмазными пуговицами, танцующими поверх ее плоти. Жилет из парчи; белый шелковый водопад шаровар; волосы, заплетенные в одну длинную косу, которая струится по спине.

Она подобна солнечным бликам на воде, подумалось ему. Гюльбахар – «Весенняя роза». Идеальное же имя тебе дали.

Она упала на колени и коснулась лбом ковра.

– Салам, Властелин моей жизни, султан султанов, повелитель мира, царь царей.

Султан нетерпеливо отмахнулся. Сколько раз можно повторять, что нет в этом нужды? Он – муж, вернувшийся домой, и никем иным тут быть не хочет этой ночью. Но она всякий раз приветствовала его все той же издревле устоявшейся фразой.

– Иди сюда, – позвал он.

Пробежав оставшиеся несколько шагов, она прильнула лицом к его шее. У себя под щекой Сулейман почувствовал влагу ее слез и вдохнул аромат сухого жасмина, исходивший от волос.

– Когда снега на минаретах не осталось, а ты не вернулся, я подумала, что уже никогда не вернешься, – проговорила Гюльбахар. – Мне без тебя было так страшно. Много ведь чего шепчут. – Она отстранилась от него и пристально взглянула ему в глаза. – Тебя ведь не ранили?

– Ни единого шрама не останется. Как Мустафа?

– Скучал по тебе. Он часто о тебе говорит.

– Дай с ним повидаться.

Гюльбахар взяла султана за руку и проводила через покои в спальню сына. На одном углу кроватки в золотом подсвечнике горела свеча, за нею присматривал паж в тюрбане. Другой паж стоял в полутьме напротив него в ожидании. Всякий раз, когда мальчик во сне переворачивался с боку на бок, свечу на той стороне, куда он оказывался лицом, тушили, а свечу за спиной у него зажигали.

Мужчина склонился над постелью. Светлыми волосами и умиротворенными чертами лица Мустафа пошел в мать. Этот высокий для своих девяти лет мальчик был преуспевающим учеником, одинаково искусным и в метании копья, и в усвоении Корана, и в математике.

«Следующий османский султан», – подумал Сулейман. Радуйся детству, пока можешь. И славно, что плечи у тебя растут широкие.

Какая же все-таки ирония в том, что сын его внешне так мало похож на него, а еще меньше – на турка, представителя народа, которым ему со временем предстоит править! Но в жены себе султаны брали девушек исключительно из неверных, поскольку Коран запрещал продавать в рабство мусульманок. Так что каждый султан был сыном рабыни, но тем не менее избранным свыше хранителем великой веры. Воистину велика была раскинутая Аллахом сеть.

– Он здоров? – спросил Сулейман.

– Крепок и силен. И больше всего желает походить на своего отца.

Он нежно погладил локон волос на лбу сына.

– Благословляю тебя, Мустафа, – сказал он. Затем обернулся к Гюльбахар. Ее силуэт был будто подчеркнуто обрисован пламенем свечи. Прилив желания был подобен физическому удару. Ему захотелось овладеть ею немедленно. Но так не пойдет.

– Нам надо подкрепиться, – сказал он вместо этого.

Гюльбахар сама подала ужин – нарезанную кубиками тушеную баранину со специями, кусочки курицы, запеченные на медленном огне, и фаршированные рисом баклажаны. Затем был инжир в сметанном соусе. Пажи молча пополняли их чашки и миски.

– Что говорят в гареме? – спросил ее Сулейман. Сплетни его всегда развлекали.

– Говорят, ты герой, – ответила Гюльбахар. – Когда пришла весть о том, что ты взял Родос, все стали говорить, что ты войдешь в историю как великий завоеватель, подобно твоему прадеду. А некоторые говорят, что тебе судьбой уготовано и вовсе стать величайшим из всех султанов.

– Слава эта обошлась дороговато. Слишком уж много людей мы потеряли.

– Не нужно тебе об этом думать, – сказала Гюльбахар. – Наша армия скоро снова станет сильной.

Замечание это вызвало у него раздражение. Что она вообще знает об армиях? Он омыл пальцы в серебряной чаше с розовой водой. Паж тут же подоспел с полотенцем.

– При свете дня об этом легко забывается. Но в ночной тиши куда труднее не слышать их криков.

«Как мне это до нее донести? – думал он. – То, что я не такой, как мой отец или дед. Они же жили лишь войной и ради войны, а я – нет. И мне это бремя теперь придется нести в одиночку».

Глава 3

У ее собственного народа купание было не в чести, его чуть ли не страшились. Все знали, что оно чревато простудой, болезнью и смертью.

Но тут девушек заставляли купаться дважды в день и сбривать с тела все волосы до единого. Хюррем все это ненавидела от и до. Ей казалось, что турки будто специально нагромождают одно унижение на другое.

В банях было три помещения: раздевалка, зал для разогрева и большая парная в самом центре. Она разделась, одна изгедычлы, рабынь-негритянок, подала ей надушенное полотенце, Хюррем надела сандалии из розового дерева и отправилась в теплый зал. Посреди него высился массивный мраморный фонтан, из которого била горячая вода, подаваемая из котельной снизу. Вокруг бассейна сидели и стояли девушки, черпали из фонтана воду медными чашами и лили ее себе на головы. Хюррем присоединилась.

В степи все женщины внешне похожи до неразличимости. До попадания в гарем Хюррем и не догадывалась, насколько обширен мир и как он богат на самые разнообразные человеческие типажи. Вот и теперь, оглядываясь вокруг, она видела и будто выточенную из черного деревагедычлы, и кареглазых гречанок с вьющимися тысячами колечек волосами, и златокудрых черкешенок с голубыми глазами и ярко-розовыми соска́ми, и персиянок с волосами цвета ночи и глазами глубокими и темными, как колодцы.

Оглядев себя, по-мальчишески тонкую и маленькую, она еще раз удивилась, как и почему выбрали сюда и ее.

Пар обжигал легкие и лип к коже шпарящей вуалью. Пот тут же проступил тысячами капель из всех пор. Гибкими ивами проступали из влажной горячей мглы и растворялись в ней девичьи фигуры. Тишину изредка нарушали лишь клацанье медных чаш да всплески воды из купелей.

Свет из высоко расположенных под купольным сводом окон рассеивался так, что пар и серый мрамор стен перетекали друг в друга до полной неразличимости границ, так что казалось даже, будто и нет тут вовсе никаких стен.

Хюррем погрузилась в купель потеплее и сомкнула веки, чтобы полнее испытать ощущение от воды, смыкающей объятия на ее плечах. Откинув голову на мраморную губу, она зачерпнула ладонью воду, омыла лицо и откинула мокрые волосы с глаз.

Тут вода вокруг нее всколыхнулась. По соседству на бортике купели нарисовалась высокая фигура светловолосой женщины, а при ней пара рабынь, черпающих воду, омывающих тело и массирующих плечи. Сама же она сидела, откинувшись назад и уставившись в потолок, почти касаясь концами своих дивных волос мрамора позади нее. Гюльбахар.

Хюррем накрыла волна зависти. Ну почему, подумала она, имея всех этих женщин в своем распоряжении, султан выбрал именно ее? Она ли такая соблазнительная или это он настолько падок именно на ее чары?

Мраморные колонны с арками вели от парной к примыкающим покоям, гдегедычлывсячески обхаживали и прихорашивали девушек – делали им массаж, досконально осматривали уши и носы, ноги и руки, лобки и промежности, дабы убедиться, что ни следа волосяного покрова на их теле не осталось. Хюррем давно перестала противиться этой непристойности.

Еегедычлызвали Муоми. Это была угрюмая молодая негритянка с густыми и плотными донельзя кудряшками. Другие наложницы говорили о ней между собой только шепотом, подозревая в ней ведьму и всячески стараясь ее избегать. Ладони у Муоми были большие и сильные, а своими костяшками она добиралась до всех суставов и сухожилий и мяла их так, что девушки криком кричали.

Для начала Муоми размяла ей мышцы шеи и плеч. Хюррем, поглубже вдохнув и замерев, вытерпела. Затем негритянка принялась терзать ей мышцы спины.

– Говорят, ты ведьма, – сказала Хюррем.

– Кто говорит?

– Другие девушки.

– Их сюда берут за красоту, а не за ум. Они все тупы как верблюдицы.

– Так ты ведьма или нет?

Ладони Муоми продолжали бегать по ее спине. Ощущение было такое, будто она вгоняет свои костяшки между всеми ребрами и позвонками. Хюррем почувствовала, что у нее сейчас слезы хлынут из глаз ручьем, и закрыла ладонями лицо, чтобы их скрыть.

– Ну так ты ведьма или нет? – переспросила она.

– Была бы ведьмой, давным-давно бы сказала какое-нибудь заклинание и смылась отсюда.

С этими словами она обоими кулаками воткнулась глубоко в ягодицы Хюррем. Та стиснула зубы, чтобы не заплакать.

– А мышцы-то у тебя крепкие, прямо как у парня, – снисходительно признала Муоми.

– Да покрепче будут, – ответила Хюррем. – Я ведь почти и не почувствовала ничего.

Мейлисса застала Хюррем лежащей на спине, пока негритянка проделывала над нею депиляцию. Процедура заключалась в нанесении на кожу негашеной извести с последующим сбриванием размякших волосков острым краем створки раковины мидии. Груди девушки вздымались и опадали в такт с бритьем и дыханием. Щеки были мокры от слез.

– Ты в порядке? – спросила Мейлисса.

– Отныне Муоми – новый главный палач при нашем султане.

Муоми, не обращая внимания на эту реплику, властно раздвинула ноги Хюррем и принялась тщательно обследовать ее промежность на предмет ненароком сохранившихся волосков.

– В чем смысл-то всего этого? – спросила Мейлисса. – Разве кто-то, кроме Муоми, хоть когда-то увидит, выбриты мы или нет? Султан уж точно в жизни не увидит.

– Мы должны быть всегда готовы, – ответила Хюррем. – Мы не можем себе позволить упустить золотую возможность из-за случайно пропущенного золотистого волоска!

Мейлисса, присев на мраморный бортик, будто на насест, понизила голос до шепота и сказала, положа руку на втянутый смуглый живот:

– Скоро проявится. – Глаза ее при этом наполнились слезами.

– Что с ней не так? – встрепенулась Муоми.

– Да просто припомнила, как ты ей в последний раз спину терла, – нашлась Хюррем и, схватив Мейлиссу за руку, шепнула ей: – Ни слова об этом тут!

– А что мне делать?

– Не волнуйся. Есть у меня один план.

Глава 4

За два месяца капы-ага успел испытать поочередно лютый ужас, трепетное ожидание и лихорадочное наслаждение. Он знал, что с ним сделают, если его секрет откроется. Но остановиться он теперь не мог. Ведь собственно секс, – а женщина эта была воистину красива, что делало ее вдвойне запретной, – был лишь частью того, чем он наслаждался.

К нему вернулась мужская сила!

По четвергам за час до заката она приходила в сад читать Коран. Все его существование теперь вращалось вокруг ужасающе-изысканного мгновения, когда он поворачивал ключ в ржавом замке двери и вступал в этот сад. Всякий раз, толчком распахивая дверь туда, он не мог знать наверняка, ждет ли его там Мейлисса с улыбкой котенка на устах или его собственные подчиненные с острыми как бритвакылычаминаголо. Даже будучи начальником дворцовой стражи и главным надсмотрщиком гарема, капы-ага не смог бы остановить свору своих собственных псов, если бы те его раскрыли.

Железная решетчатая дверь с лязгом распахнулась, будто пушечным выстрелом прорезав тишину гарема. Начальник стражи прокрался внутрь, запер за собою дверь и бросил взгляд наверх, на северную башню. Единственным местом, откуда его могли заметить, была самая верхняя смотровая этой башни, – оттуда, собственно, впервые и заметил Мейлиссу, – но он ведь собственноручно запер вход в эту смотровую на замок перед тем, как спуститься сюда.

Но все равно мужчине чудилось, будто каждый член Дивана зорко следит за ним и теперь отдает приказ главному палачу заточить поострее стальные крюки, которыми его разорвут на куски.

Сад был погружен в тень от высоких стен, дорожки обставлены колоннами паросского мрамора и обсажены кипарисами и плакучими ивами так, что не просматривались сверху. Под сенью деревьев царил вечный сумрак. Предзакатное солнце окрасило облицовку минарета мечети при гареме в розовый цвет.

Капы-ага огляделся в поисках Мейлиссы, рассчитывая обнаружить ее, как обычно, на мраморной скамье под колоннадой, но ее нигде не было. Он затрепетал от страха, затаил дыхание, прислушался, но единственным звуком была нежная трель распевающегося соловья в кроне ивы у него над головой.

– Она сегодня прийти не сможет.

Голос раздался из-за спины. Он рывком обернулся, инстинктивно выхватывая из кожаных ножен свойкылыч.

Девушка скрестила руки перед собой и рассмеялась ему в лицо.

Он ее не признал, но ведь тут теперь столько новеньких. Эта была маленькой и стройной, рыжеволосой и зеленоглазой. Одета в желтый хлопковый кафтан и золотую парчовую блузу, на голове – маленькая зеленая тюбетейка с единственной жемчужиной, вплетенной в кисточку.

Она была настолько миниатюрной, что, казалось, ее сметет первым же дуновением ветра.

– Где Мейлисса? – спросил он.

– В гареме, конечно же, вдали от мужских глаз.

– Над чем смеешься-то?

– Ты бел лицом, как твой тюрбан. Всё в порядке, видишь же, что я не из султанских янычар. Я простая швея. Вот, смотри, я же без оружия. У меня даже иглы при себе нет.

– Ты с кем, по-твоему, разговариваешь, девчонка? Я же тебя набастинадоотправлю. – Он схватил девицу за руку и поднес острие сабли ей прямо к глазам, дабы припугнуть. Хюррем лишь улыбнулась в ответ и сомкнула пальцы на том, что у него в паху.

– У Мейлиссы будет от тебя ребенок.

Он отпрянул и выронил саблю, звонко клацнувшую о мрамор.

– Ты думаешь, это невозможно? Вот и она так думала. Но я тебе клянусь, капы-ага, ты посрамил их усилия лишить тебя мужественности.

– Ты кто? Чего ты хочешь?

– Я подруга Мейлиссы. Всё в порядке, я хочу тебе помочь.

– Кто еще об этом знает? – спросил он.

– Проще простого сплавить нас обеих в Босфор под покровом ночи – и дело с концом. Ты же об этом сейчас подумал, так? Вот поэтому-то мы и рассказали еще одной. Но имени ее ты в жизни не узнаешь.

Он вложилкылыч в ножны.

– И чем ты мне можешь помочь?

– Помочь я хочу Мейлиссе, но это и тебе пойдет на пользу. Или, может, тебе от меня помощи и не нужно вовсе? Женишься на ней, будете вместе растить детей…

– Хорош глумиться! – с новой решимостью подступился он к ней.

– …а однажды ночью заявится в ваши хоромы султан с двумя мешками. Один – для моей подруги Мейлиссы, чтобы утопить ее в Босфоре. А в другой мешок соберут ошметки того, что останется от бывшего капы-аги после того, как палач раскромсает его в крошево.

– Что ты предлагаешь?

– Могу устранить твою проблему.

– Как?

– Не твоя забота. Но взамен ты кое-что для меня сделаешь.

Ему хотелось убить ее на месте, но он понимал, что тогда ему точно несдобровать.

– Лады́, – сказал он наконец. – Чего хочешь? Повышения? Нарядов? Денег?

– Не слишком ли дешево ты оцениваешь свою жизнь?

Солнце садилось, и минареты из розовых сделались кроваво-багровыми.

– Ну так чего же тебе нужно-то?

– Чтобы ты подложил меня в постель к султану.

– Этого я не могу. Немыслимо!

– А ты замысли и устрой. Иначе султан однажды точно прознает о твоем вероломстве, вздернет на крюк и оставит вялиться на солнце. Слыхал о такой казни?

– Султан не спит ни с кем, кроме Гюльбахар. Исполнить твою просьбу не в моей власти.

Улыбка на ее лице вмиг погасла.

– Ну тогда приятной смерти! Они тебе это удовольствие растянут.

И она ушла.

Тени расползались по саду, и капы-ага в леденящем душу ужасе взирал на подступающий мрак.

Глава 5

Гарем появился в стародавние времена, когда турки-османы были бродячими торговцами и кочевали по плоскогорьям Анатолии и Азербайджана. Саму идею гарема они позаимствовали у персов. После того как османы осели и создали султанат со столицей сначала в Бурсе, а затем в Стамбуле, гарем их султана постепенно превратился в самодостаточное учреждение со своим уставом, протоколами и системой управления.

Во главе этого замкнутого сообщества евнухов и дев стояла валиде-султан – мать верховного правителя. Правой рукой ее являлся капы-ага, главный белый евнух, совмещавший обязанности начальника стражи и посредника между валиде и самим султаном.

Любая из сотен наложниц могла дослужиться до высокого положения в администрации гарема и собственными трудами. Но путь к истинной власти был один-единственный – привлечь к себе внимание султана.

Если тот приглашал наложницу в свою постель, ей полагались собственные покои и жалованье. Она могла провести с господином жизни хоть одну ночь, хоть тысячу и одну. Всё это ей в зачет не шло до тех пор, пока она не родит султану сына. Родившая же сына наложница становиласькадын, одной из жен султана. Всего же их у султана могло быть четыре и не более. После появления четвертой кадынвсякая беременность в гареме прерывалась абортом. Каждая из четырех жен затем оказывалась в шаге от истинной власти, но лишь одной из четырех суждено было в один прекрасный день стать следующей валиде-султан, если именно ее сын унаследует титул султана Османской империи.

Но Сулейман решительно порвал с традицией. Хотя ему было уже тридцать лет от роду, у него до сих пор была одна-единственнаякадыни единственный сын. Слишком уж тонкая нить для столь буйного рода, как Османы, и мать Сулеймана тревожилась из-за воздержанности сына по части приумножения числа наследников.

Валиде приняла капы-агу в своей палате для аудиенций, необъятном вместилище мерцающего оникса и паутинистого мрамора.

Желтой молнией струился из-под высокого остекленного купола косой сноп солнечного света.

Она взирала на начальника стражи, сидя на кресле черного дерева с высокой спинкой и пурпурной парчовой обивкой.

– Хотел меня видеть, капы-ага?

Главный белый евнух облизал пересохшие губы. Он до глубокой ночи отрабатывал речь, но теперь слова вдруг покинули его, будто смытые нахлынувшим потоком черной паники.

– О, царица покрытых никабом головок… – выдавил он из себя официальное обращение.

– В чем дело? Нездоровится тебе?

– Познабливает.

– Так может, тебе лучше к аптекарю?

– Как скажете, Ваше Высочество.

– Тебя что-то тревожит?

– Прослышал о смуте среди девушек.

– Какой такой смуте? – нахмурилась валиде.

– Ну, кое-кто из них вроде как…

– Короче, капы-ага!

– Ревность их обуяла.

– Девы в гареме всегда ревнивы.

– Это не мимолетная зависть, а растущее недовольство. Думаю, надо бы нам обратить на это внимание.

Валиде пристально вперилась взглядом ему в лицо. Это еще больше нервировало.

– Давай дальше, – приказала она.

– Дело в Гюльбахар. Ее все любят, конечно…

– Кроме меня.

«Ну а то, – подумал капы-ага. – На это у меня и расчет».

– Часть девушек чувствуют себя несправедливо обиженными тем, что полностью обойдены вниманием Властелина своей жизни. Они делаются почти совсем неуправляемыми.

– Так это же твоя работа – твоя и кызляр-агасы – управлять ими.

– Конечно, госпожа моя. Только вот если бы мне было чем их приободрить на словах…

Валиде-султан приставила к щеке указательный палец с драгоценным перстнем.

– И чего бы им, по-твоему, хватило для ободрения?

– Того, верно, что Властелин жизни воспользуется ими в один прекрасный день, и день этот не за горами?

– Да кто ж его знает, что и когда он соизволит сделать или не сделать?!

Задел-таки он ее за живое. Если кто и был недоволен тем, что Сулейман такой однолюб и кроме Гюльбахар никого знать не хочет, так это его мать.

– Все они только и ждут дражайшей возможности сослужить своему господину службу, как только могут, – заверил он.

– Но есть ли среди них хоть кто-то сравнимый с Гюльбахар?

– Сами себя они все считают и вовсе несравненными, – ответил он с натянутой улыбкой.

Валиде перевела взгляд за окно, на сверкающие купола гарема. Перебрав большим пальцем левой руки остальные, она будто пересчитала в уме заветное число жен своего сына.

– Я переговорю с Властелином жизни, – сказала она. – Спасибо за то, что привлекли мое внимание к этому предмету.

Капы-аге хотелось крикнуть ей: «Постойте, я еще главного не сказал!». Но было поздно. Его отпустили. Он отвесил поклон и попятился к выходу.

– И последнее.

– Да, Ваше Высочество?

– Есть у тебя конкретная девушка на примете?

Он едва скрыл облегчение. А то ведь подумал было, что и не спросит.

– Есть одна достойная, по моему разумению, того, чтобы наш господин обратил на нее свой высочайший взор. Она смышлена и жива по своей природе, и он вполне может найти ее более чем приятной.

– Звать ее как?

– Хюррем, Ваше Высочество. Имя ей Хюррем.

Глава 6

Всякий раз по приходу в гарем в старом дворце Сулейман прежде всего посещал свою мать. Таково было требование.

Валиде-султан приняла сына на террасе. На ней был цветистый парчовый кафтан, а весеннее солнце искрилось на вычурных узорах из перламутра и гранатов в ее волосах. Ей же эти безделицы были милее настоящих драгоценных камней.

– Мать. – Сулейман поцеловал ей руку. Он присел на диван подле нее, а одна из служанок поспешила за шербетами и розовой водой. – Ты в порядке?

– Мерзну сильнее, чем раньше. В моем возрасте ждешь не дождешься весны.

– Да не так уж ты и стара.

– Я бабушка, – сказала она. – Правда, внук у меня один-единственный. Не впечатляет.

Сулейман, закинув голову, залился смехом:

– Только не это, сколько можно-то?

– Я опечалена твоим легкомысленным отношением к страхам старухи-матери. – Отняв руку, она взяла ею отборную фигу из стоящей перед нею чаши с фруктами. – А что покоритель Родоса? Куда тебя призывает Диван нанести следующий удар?

– В этом году военных барабанов ты больше не услышишь. Мои генералы пока зализывают раны. Пройдет какое-то время, прежде чем они изготовятся снова выпустить когти.

– Ну а ты?

– Мысль о еще одной кампании претит моей душе, – сказал он, тяжело вздохнув.

– Султан, отказывающийся идти на битву под знаменем Мухаммеда, надолго в султанах не задержится. Янычары за этим проследят.

Сулейману вспомнились слова отца, которыми тот напутствовал его, отправляя в Манису на первый в его жизни официальный пост губернатора: «Если турок слезает с седла ради того, чтобы рассесться на ковре, он обращается в ничтожество».

Ну так отец-то его в ту пору был воистину дик нравом.

– Не нужно напоминать мне о моем долге ни перед ними, ни перед Аллахом. Но на этот сезон я сыт войной по горло.

– Долг султана лежит не только на поле брани.

Так вот в чем дело: первые слова матери должны были его насторожить. Им снова предстоит разговор о Гюльбахар.

– У Османов есть наследник, – сказал он.

– А что, если он занеможет? У султана должно быть много сыновей.

– Чтобы они друг друга поубивали после моей кончины?

Сулейман снова вспомнил об отце. Ведь Селим-султан недаром получил в народе прозвище Грозный, а начал свое правление со свержения с помощью янычар собственного отца, которого затем еще и отравили по дороге к месту ссылки. Затем он порешил еще и двух своих братьев, и восемь племянников, дабы никто не оспаривал его власть. И даже трех других собственных сыновей он повелел казнить, дабы не обременять самого Сулеймана столь грязным делом, как учинение расправы над родными братьями. Или сомневался, не тонка ли у его наследника кишка на это?

– У тебя есть долг.

– Он включает множество обязанностей.

– И ни единой из них тебе не должно пренебрегать.

– Но я счастлив с Гюльбахар.

– Не о счастье речь, а о наследниках по линии Османов.

Сулейман отвернулся и уставился на панораму минаретов и куполов поверх нагромождения деревянных домов над Золотым Рогом.

– На этот миг в доме Османов бьются лишь два сердца, – сказала валиде. – Этого мало.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я не прошу тебя отказываться от Гюльбахар. Естественно, у тебя должна быть любимая жена. Но в гареме много девушек. Кто-то из них вполне может послужить усладой для твоего взора.

– А я, значит, должен заступить на роль быка-производителя ради дома Османов?

– Грубо сказано, тем более перед пожилой-то женщиной, но да, именно в этом твой долг. Другое дело, если бы Гюльбахар родила тебе больше сыновей. Но она ведь уже девять лет твоякадын…

– Мне с нею хорошо.

– А с другой разве не может быть хорошо?

Сулейман вскочил с дивана. Одна из материных служанок робко состроила ему подведенные сурьмой глазки. Его вдруг обуяло нетерпение поскорее покончить с этим разговором. Что с ним действительно не так? Ведь большинству мужчин исполнение такого долга было бы не в тягость, а в радость. Или, может, это он так доказывает всем и самому себе, что не такой, как все те грубые животные, что восседали на троне до него?

– Сделаю, как ты просишь, – сказал он и поцеловал матери руку. «Всех их покрою по очереди, если тебе так хочется, – подумал он. – Пусть дворец ломится от колыбелей с моими детьми».

А потом вернусь к своей Гюльбахар.

Кяхья вырвала из рук Мейлиссы подушку, швырнула ее на пол и принялась топтать.

– Это что такое?! Ты меня нарочно доводишь?

Мейлисса жалобно покачала головой.

– Ты только погляди на эти стежки! Я бы такое крестьянке в поле под задницу не дала подложить – не то что валиде-султан под голову!

– Простите.

– Что вообще с тобою? В последние недели ты сделалась просто несносной! – С этим словамикяхья больно ущипнула Мейлиссу за щеку. Девушка взвыла, старухеэто понравилось, и она ущипнула ее и за другую.

Хюррем вскочила со своей рабочей лавки и выхватила шелковую подушку из-под ног укяхьи.

– Вовсе не плохо. Оставьте ее в покое.

– Не сидится смирно, когда перья летят, дорогуша? – переключила свое внимание на нее женщина.

– Ей нездоровится.

– Ну так в лазарет ее тогда! А у тебя, смотрю, все стежки-то ровные да гладкие, вот и выполнишь всю работу и за себя, и за нее.

Хюррем швырнула старшей в лицо свою вышивку.

Кяхья замахнулась на нее, но на этот раз Хюррем оказалась проворнее и едва не сбила старуху с ног мощной оплеухой. За звоном пощечины последовала гробовая тишина.

Лицокяхьи медленно расплылось в победной улыбке.

– А вот за это тебе точно причитаетсябастинадо, – шепнула она. – Капы-ага тебе своими батогами подошвы-то до костей обдерет. Теперь у нас весна на дворе. Почитай за счастье, если к зиме снова ходить начнешь.

На пороге появилась пара стражей. Один вошел и взял Хюррем за руку со словами:

– Тебе со мною. И шитье свое прихвати.

Хюррем была ошеломлена. Разве могла стража прийти за нею так скоро? Разве что караулила за дверью… Она сделала, что было велено: собрала свои иглы, пакетик с наждачным порошком и отрез зеленого шелка, который вышивала.

– Куда это вы ее уводите? – спросилакяхья.

– Куда капы-ага приказал, туда и уводим, – ответил стражник и увлек Хюррем за собою на выход.

– Ее же нужно в темницу, набастинадо! – кричала им вслед кяхья.

Хюррем же позволила стражам побыстрее увести ее прочь по коридорам. Ведь если за нею послал сам капы-ага, это могло означать лишь одно – и отнюдь небастинадо.

Глава 7

Над вымощенным миндалевидными булыжниками двором владений валиде господствовал мраморный фонтан с вычурной резьбой. Со всех сторон внутрь двора выходили окна.

Стражники спешно вывели Хюррем на середину двора и оставили там.

– Капы-ага велел тебе ждать. И петь не забывай.

– Петь? Зачем? Что происходит-то?

Но мужчины поспешили удалиться, не обронив более ни слова, и Хюррем лишь проводила их взглядом.

Наверно, капы-ага устроил ей смотрины у матери султана, подумала она.

Найдя у фонтана место, где камни попрохладнее, девушка уселась там по-турецки, разложила на коленях прихваченный с собою из мастерской платок, достала иголку и принялась за вышивание. А напевать при этом начала любовную песню, которой ее научила мать, – от лица парня, придавленного павшей лошадью в заснеженной степи. Замерзая и чуя близкий конец, юноша рассказывает ветру, как сильно любит одну девушку и как не смог набраться храбрости ей в этом признаться. Вот он и просит ветер донести его слова через равнину до любимой, чтобы она всегда помнила о нём. Глупая сентиментальная песенка, думала Хюррем, но ей всегда была по душе сама мелодия.

Она даже не заметила высокую стройную мужскую фигуру в белом тюрбане, до тех пор пока тень от нее не легла на шитье у нее на коленях.

– Первый закон гарема – тишина.

Вздрогнув, она подняла глаза. Мужчина стоял со стороны солнца, и девушке пришлось защищать глаза ладонью от слепящих лучей, чтобы хоть как-то его рассмотреть. Судя по голосу, не евнух, а по светлому цвету кожи – никак не нубиец. Оставался единственный мужчина, который волен был здесь разгуливать.

– Так может, нам и всем здешним соловьям глотки перерезать? А потом, опять же, пчелы. С ними же тоже нужно что-то делать. А то всё гудят и гудят без умолку. Или для них правила не писаны? – Слова эти сорвались у нее с языка прежде, чем она успела себя одернуть.

Мужчина смерил ее долгим взглядом. Тут только Хюррем вспомнила, что, прежде чем открывать рот, она должна была склонить голову в земном поклоне в знак повиновения. Она отложила вышивку и встала на колени. Она подумала, что следовало бы сразу попросить у султана милостивого прощения за нарушение тишины, но теперь как-то поздновато.

Позади Сулеймана стоял, обливаясь потом и обмахиваясь белым шелковым платком, старый кызляр-ага, главный черный евнух. Выглядел он так, будто его вот-вот хватит солнечный удар.

– Ты хоть знаешь, кто я? – спросил Сулейман.

– Властелин жизни.

– Что ты пела?

– Песню, которую узнала от матери, мой повелитель. Она о любви. И о неловком юноше, придавленном лошадью.

– Он что, лошади ее пел?

– Едва ли. Осмелюсь заметить, лошадь к тому времени лишилась всякого очарования.

– Как твое имя?

– Тут меня прозвали Хюррем, мой господин.

– Хюррем? Смешливая? Кто тебя так нарек?

– Те, кто меня сюда привез. Говорят, что якобы за мою вечную улыбчивость.

– А почему ты тогда все улыбалась-то?

– Да чтобы им слез моих видно не было.

Сулейман нахмурился. Своим ответом она его застала врасплох.

– Сама-то ты откуда родом, Хюррем?

Девушка снова глянула на него снизу вверх. Вот он, тот момент, на который всё поставлено, а она и думать не может ни о чем, кроме боли в коленях. Долго он еще, интересно, продержит ее перед собою коленопреклоненной на этой брусчатке?

– Я татарка, – ответила Хюррем. – Крымская.

– У вас, татар, у всех ли волосы столь дивного цвета?

– Нет, мой господин. В нашем клане я одна была такими обременена.

– Обременена? По-моему, так нет. Они у тебя весьма красивые. – Мужчина чуть погладил ее по волосам и пощупал одну прядку пальцами, будто оценивая качество и прочность ткани на базаре. – Прямо как шлифованное золото. Правда, Али?

– Красотища, мой господин, – согласно пробормотал кызляр-агасы.

– Ну, вставай, Хюррем.

Наконец-то. Она поднялась на ноги. Хюррем знала, что тут ей полагается потупить взор, и даже была этому обучена, но ее природное любопытство взяло своё. Так вот он каков – Властелин жизни, Хозяин мужских вый, Владыка семи миров… Привлекательный, как ей показалось, но не особо красивый и тем более не «великолепный», как его величают. Впрочем, намек на щетинистую бороду вкупе с орлиным носом все же придавал оттенок величия его лицу. Глаза серые…

Ими он и осматривал ее теперь с головы до пят, прямо как воины султана в тот день, когда отец Хюррем ее им запродал. Недовольства увиденным мужчина внешне вроде бы и не выказал, вот только вздохнул по завершении смотрин как-то долго и тяжеловато.

– Что вышиваешь-то? – спросил он ее.

– Платок, мой господин.

– Дай взглянуть. – Девушка протянула платок. – Тонкая работа. Ты великая искусница. Можно мне его взять?

– Он не закончен.

– Подготовь его мне сегодня же к ночи, – сказал он и бережно опустил платок ей на левое плечо. Хюррем успела заметить, что кызляр-ага от неожиданности даже выпучил глаза. Платок на левом плече означал, что отныне онагёзде – приглянувшаяся, – и Султан желает с ней спать. Ей говорили, что ни одна девушка из гарема такой чести не удостаивалась со времени его восшествия на престол.

Сулейман удалился, не произнеся более ни слова. Кызляр-агасы поспешил за ним.

Хюррем проводила их взглядом. «Не в бровь, а в глаз», подумалось ей. Теперь нужно просто так и оставаться зеницей его ока.

Сулейман быстро шествовал вдоль аркады. Он испытывал разом и злость, и некое облегчение. После прочитанной ему матерью тем утром нотации он понял, что выбора у него нет. Попросил капы-агу подогнать ему подходящую девушку. Выбранная им для него Хюррем ему глянулась своим эльфийским обликом и даже немного заинтриговала. В ней чувствовалось присутствие духа, в отличие от большинства гаремных наложниц – невыносимо пустых и тщеславных.

А теперь, если она от него забеременеет, мать его этим удовлетворится, а сам он сможет со спокойным сердцем вернуться к Гюльхабар и продолжить жить с нею в мире и счастии.

Глава 8

Полумесяц дрожал в остывающем ночном небе. Сулейман и Ибрагим отужинали осетриной, омаром и меч-рыбой утреннего улова из щедрых вод Босфора под шербет на меду с фиалками. Завершили же трапезу они распитием бутылки доброго кипрского вина.

Хотя вино и было запрещено Кораном, прегрешение это было ничтожно малым на фоне неимоверного удовольствия, которое оно приносило Сулейману, тем более что во всех прочих отношениях он неукоснительно следовал букве закона и предписаниям дворцового протокола.

Едва он пробуждался, как тут же прибывали главные мастера по уходу за его ногтями и волосами. Затем главный смотритель его гардероба выкладывал перед ним одеяния на предстоящий день – всенепременно ароматизированные алоэ. Затем главный тюрбанщик обматывал феску на его голове причудливыми извивами белого льняного полотна.

На рассвете султан уже спешил в Диван – кроме как по пятницам, когда выезжал на намаз в Айя-Софию вместе со всем своим двором, включая великого визиря, главного охотничьего, главного блюстителя соловьев, главного ключника и сорок сотен янычар.

После полудня он, согласно обычаю, некоторое время дремал вне зависимости от того, утомился он или нет. Всё это время султана бдительно охраняли пятеро стражников. Ну а затем он возвращался в Диван – к нескончаемым государственным делам.

Бокал вина на этом фоне выглядел чуть ли не бунтом.

С Ибрагимом же был связан главный в его жизни скандал. Во время осады они спали в одном павильоне и частенько менялись одеждами. Сулейман прекрасно знал о том, что вывел весь двор из себя столь показным вниманием к презренному рабу. Но ведь для Сулеймана тогда Ибрагим был не только и не столько рабом, сколько исповедником и советником. Если кто и подставил ему плечо, чтобы помочь вынести на себе эту ношу, то уж никак не Гюльбахар, не валиде и даже не великий визирь. Исключительно Ибрагим.

После вина Ибрагим уселся, скрестив ноги, под окном и ударил по струнам своей виолы. Хотя они и были ровесниками, Сулейман ощущал себя многим старше товарища. Точнее, более усталым от множества забот.

Ибрагим родился в деревне на западном побережье Греции, откуда работорговцы похитили его и вывезли на продажу на один из невольничьих рынков Стамбула. Купившая его там вдова из Манисы воспитала из него мусульманина, а обнаружив в нем способности к музыке и языкам, устроила ему хорошее образование. Так он научился игре на виоле и овладел персидским, турецким, греческим и итальянским.

Позже она продала его с большой прибылью в слуги Сулейману, когда тот прибыл в Манису новым губернатором провинции Каффа.

Став в 1520 году султаном, Сулейман взял Ибрагима с собою в Порту и поставил главным над челядью. И совета у него он искал много чаще, чем у Пири-паши, престарелого великого визиря своего. А после Родоса султан и вовсе произвел Ибрагима в советники, сделав вторым по рангу после великого визиря.

«Вот поэтому-то мы, османы, и пришли к верховенству в мире, – думал Сулейман. – Даже рабу из христиан у нас открыта возможность возвыситься по заслугам и сделаться выдающимся лицом в величайшей из исламских империй мира всех времен».

– Что за печаль, мой господин? – сказал Ибрагим, откладывая виолу.

– А тебя, Ибрагим, сожаления никогда не гложут?

– Сожаления? Оглядись вокруг. Хорошая еда. Доброе вино. Не дом, а дворец. О чем тут жалеть-то?

– А тебе никогда не хотелось быть кем-то иным? Ты никогда не задумывался, кем бы ты мог стать, не случись пиратам в тот день напасть на вашу деревню и увести тебя в рабство?

– Знаю, что случилось бы: ел бы одну рыбу на завтрак и ужин да латал бы рыбацкие сети целыми днями. А я вместо этого обитаю во дворце, пью лучшее кипрское вино и пребываю в милости у величайшего на земле императора.

– Зато жизнь там была бы куда как проще.

– Моя жизнь там гроша ломаного не стоила бы.

– Нравится тебе всё это, как я посмотрю? И на войну тебе ходить в радость, и бесконечное политиканство в Диване услада.

– Мы в самом центре мира, мой господин. Мы пишем историю.

– Мы служим исламу.

– Ну да, и это тоже. – Он снова взялся за виолу. – Мы – величайшие слуги ислама.

«Да нет, ты всё это делаешь просто ради дела, – подумал Сулейман. – Поэтому-то я тебя и люблю и так тебе завидую. Мне бы хотелось побольше походить на тебя».

– Мне порою думается, что лучше бы ты был султаном, а я сыном греческого рыбака, – сказал он. – Так нам жилось бы счастливее. – Он поднялся на ноги.

– Идем спать, мой господин?

– Ты можешь ложиться, Ибрагим. А мне нужно выполнить еще один долг.

Хюррем препроводили к хранительнице бань на омовение и массаж. Там же ей покрасили ногти, надушили волосы жасмином, умастили кожу хной, чтобы не потела, и подвели глаза черной сурьмой.

Затем рабыню отвели к хозяйке одеяний, и та обрядила девушку в розовую сорочку и лиловый бархатный кафтан с халатом из серебристо-абрикосовой парчи. Хозяйка драгоценностей принесла ей колье с брильянтами, тяжелое, как железный ошейник, нить маслянистых арабских жемчужин для вплетения в волосы и пару увесистых серег с рубинами, достававших ей чуть ли не до плеч.

Но утром всё это нужно будет сдать обратно, объяснила она.

Гедычлыподнесла ей зеркало, чтобы Хюррем как следует себя в нем осмотрела. Она и ее отражение взирали друг на друга с выражением, близким к полному недоумению.

– Жуть какая-то.

Хозяйка одеяний положила ей руки на бедра.

– Так положено.

– Так и положу мужа на пол кататься со смеху.

– Ты хоть понимаешь, сколь великая честь тебе выпала? Мне ли не знать, каково это, я ведь и сама была некогда зеницей ока прежнего султана Баязида. Давай расскажу, чем и как его лучше всего ублажить…

– Сама знаю, – ответила Хюррем. – Мне надо забеременеть.

Глава 9

Два стража – та же самая пара, что привела ее раньше днем во двор, – препровождала ее теперь по лабиринту мрачных и холодных крытых галерей и далее вниз по узкой лестнице. Подол халата и свободные рукава кафтана ее цеплялись за деревянные ступени и перила. Щеки овеяло холодом, когда девушку вытолкнули в ночь через тяжелую железную дверь. Там ее ждала карета. Хюррем уловила запах лошади и старой кожаной сбруи, а затем чья-то мягкая, пухлая рука втащила ее внутрь.

Карета дернулась и покатилась под цокот копыт по брусчатке. Как только глаза Хюррем привыкли к тьме, ей удалось разглядеть напротив себя грузную мужскую фигуру главного черного евнуха.

– Куда едем?

– К султану. Он ждет тебя во дворце Топкапы.

Занавески были задернуты. Хюррем хотела было их раздвинуть, чтобы выглянуть на улицу, но получила за это по рукам.

– Далеко еще?

– Недалеко. – Хюррем ощутила на себе испытующий взгляд. – Это ведь всё капы-ага для тебя устроил, – сказал кызляр-агасы.

– Зачем ему это?

– Я и сам весь день этим вопросом задавался.

– Нашли ответ?

– Нет. Он в последние дни весь бледный ходит, будто в ожидании казни. Или нездоровится ему, кто знает.

– Всякое может быть.

– Ты только пойми меня правильно. Случись капы-аге впасть в немилость, я по нему горевать не буду. Но мне хотелось бы знать, что его гложет. – Он пристально посмотрел на нее. «Заподозрил что-то», – подумала Хюррем.

Цокот утих, карета остановилась, и дверца распахнулась. Девушка быстро огляделась и спустилась на мостовую. Так вот он каков, знаменитый Топкапы! Над ней нависала величественная башня Дивана, прилегающие сады были усеяны мерцающими среди кустов факелами. Воздух полнился шелестом листьев тысяч деревьев на ночном ветру.

Два стража с алебардами, в тяжелых шлемах со скрывающими пол-лица забралами провели ее через массивную дверь с железными шипами в самое сердце сераля. Кызляр-агасы сопел и пыхтел, едва поспевая за ними. Девушка была потрясена здешними простором и порядком после унылой тесноты Старого дворца. Стены все каменные, а не деревянные, а коридоры намного шире и освещены куда лучше.

Скоро они подошли к инкрустированной перламутром и черепаховой костью двустворчатой двери в личные покои султана. По обе стороны её стояло по часовому из его личной стражи.

Хюррем сделала глубокий вдох. Она столь многое поставила на эту единственную ночь. Ты уж не обмани его, внушала она себе. Просто прими его семя и дай ему вволю расцвести.

Кызляр-агасы распахнул створки двери и завел ее внутрь.

Хюррем в ужасе осмотрелась.

Стены покоев султана были украшены изникской керамикой – сине-бирюзовой с оранжевым, с диковинными узорами из цветов и фруктов. Потолок вздымался посередине высоким куполом, из-под которого свисали на длинных золотых цепях кадильницы, инкрустированные рубинами. Еще там были камин в виде медной пирамиды и мерцающие масляные лампы в стенных нишах.

На помосте в углу высилось ложе, оно было занавешено зелено-золотой парчой, притороченной к рифленым серебряным колоннам. Красные бархатные покрывала и подушки были вышиты жемчугами. По углам ложа горели конические свечи в платиновых подсвечниках.

Сам Сулейман полулежал на диване золотистого бархата. На мужчине был халат цвета зеленого яблока и ослепительно-белый шелковый тюрбан с пучком перьев цапли в пряжке, а в складках халата переливался изумруд размером с детский кулачок. Вид у султана был слегка скучающий.

Кызляр-агасы тихо затворил дверь за спиной у Хюррем, и она осталась наедине с султаном.

Мужчина долго-долго рассматривал ее в тишине. Она почти слышала его немой вопрос: «Да что же они с тобой сделали-то?»

Девушка развязала и скинула халат, расстегнула брильянтовые пуговицы кафтана и стянула его с себя через голову, сорвала с себя брильянтовое ожерелье и бросила его на халат вместе с серьгами. Наконец, она расплела жемчуга и распустила волосы.

Когда на ней остались лишь сорочка и гаремные шаровары, указав на гору нарядов у своих ног, она вымолвила:

– Хозяйка одеяний мне это лично подобрала. Понятно, что она в ее-то годы подслеповата.

Султан пожал плечами, и Хюррем поняла, что нужно его вывести из этого оцепенения. Ей был известен единственный способ расшевелить мужчину. И, рухнув на колени, она спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

– Что не так?

– Владыка жизни моей, ну почему ты выбрал именно меня? В гареме же столько красивых девушек. Я для тебя недостаточно хороша!

Он поднялся с дивана и положил руку ей на плечо. Она позволила ему поднять себя с колен.

– Я не хотела, – прошептала она. – Мне страшно.

– Тише, тише. Иди присядь. – Сулейман усадил ее на диван подле себя. – Ты неправа. На мой вкус, ты – исключительная, – сказал он и погладил ее по щеке.

Затем мужчина привлек лицо Хюррем к своему и нежно поцеловал в губы. Она ощутила пьянящий вкус вина – и стала расстегивать жемчужные пуговицы сорочки.

Глава 10

Хюррем положили жалованье в двести акче, выделили собственные покои и столько органзы, шелка, тафты, парчи и сатина, что хозяйке одеяний этого за глаза хватило бы на полное обновление гардероба. Была у нее отныне даже собственная купальня из розового мрамора с каскадным фонтаном ароматной розовой воды, а на ее личной террасе в клетках кедрового дерева заливались трелями соловьи. А еще ей позволили обзавестись и собственнойгедычлы, и Хюррем попросила привести Муоми.

Банщица восприняла приглашение без видимого удивления, но и безо всякой радости. Когда ее привели в новые покои, она встала при входе, переминаясь с ноги на ногу, с застывшей на лице маской угрюмого безразличия.

Сидевшая на диване поджав ноги Хюррем изучающе осмотрела её и спросила:

– Нравится тебе твоя работа в бане?

Муоми молча пожала плечами.

– Мне, как одной из егогёзде, положена служанка и дозволено самой ее себе выбрать. Работа тут будет много легче той, что тебе привычна. – Хюррем встала с дивана и продолжила шепотом на ухо Муоми. – Мне нужна твоя помощь. Скажи, чего ты хочешь взамен…

– Чего я хочу? – Она подняла глаза. – Когда мне было семь лет от роду, в хижину моей семьи пришел колдун со жгучей крапивой. Он раздвинул мне ноги и втер крапиву мне прямо во влагалище. Это для того, чтобы оно набухло. На следующий день колдун вернулся, промыл мне промежность, смазал ее маслом с медом, а затем отрезал всё то, через что женщина получает удовольствие, и прижег рану раскаленным углем. Мать моя притворялась плачущей от радости, да погромче, чтобы заглушить мои вопли. После того как меня выдали замуж, супруг всякий раз вскрывал меня ножом, чтобы мною овладеть, а затем меня заштопывали до следующего раза. И после рождения ребенка меня снова зашили. Когда торговцы меня выкрали, ребенка у меня отняли, потому что это был мальчик. Я понятия не имею, где теперь мой сын и жив ли он. Да если и жив, они его кастрируют, как меня. А сама я обречена до конца своих дней маяться в этом дворце. Вот и скажи мне на милость, что ты можешь здесь предложить?

Хюррем улыбнулась, погладила Муоми по щеке и коротко ответила:

– Месть.

С Окмейданы – «площади Стрел» – открывался вид через розовые сады на темные воды Золотого Рога. Близилось лето – пришло время бить в барабан войны при дворе янычар и выступать в поход за новыми земельными завоеваниями для Великой Турции.

Но в этом году война отменяется. Вместо похода Сулейман отправляет свой двор на охоту в Эдирне.

Они с Ибрагимом ежедневно выходили упражняться в стрельбе из лука и метании копий. Для этого Ибрагим расставил вдоль набережной трофейные статуи из Белграда в качестве мишеней. Милое же дело – расстреливать истуканов греческих богов, считал он.

После стрельбища приходила пора отдыха в сени раскидистого фигового дерева, а пажи подавали им маслины, сыр и шербет.

– Безупречно меток нынче твой прицел, Ибрагим. Будь я кабаном, почел бы за благо тотчас же задать от тебя деру хоть на Русь.

– Меток и твой глаз, господин.

– Не льсти впустую. Думы мои сегодня о другом.

Ибрагим опорожнил серебряный кубок и, взяв маслину и принявшись медленно смаковать ее, отставил кубок в траву на расстояние вытянутой руки от себя, а затем с превеликой театральностью выплюнул косточку точно в пустой кубок. И повторил этот трюк несколько раз подряд без единого промаха.

– Что тебя тревожит, мой повелитель?

– Позволь я первым тебя спрошу кое о чем. Когда мы с тобою впервые прибыли сюда из Манисы, тебе же сразу было дозволено завести себе гарем?

– Конечно, хотя и не столь обширный, как у тебя, мой господин.