Потомок Елизаветы I

Глава 1.

– «Видимо, свою жизнь, по понятиям Бога, я прожил хреново, если после смерти возродился в облике обезьяны», – в который уже раз со вчерашнего дня, думал я, горестно вздыхая и разглядывая своё отражение в воде.

Вернее, не совсем обезьяны, а некоего человекообразного существа, сильно смахивающего на… Да, что там, «на». Горилла, – она везде горилла. Только не особо почему-то волосатая.

Сидя в воде по мощную грудь, я пытался поймать рыбу. Сложив не очень длинные ноги «по-турецки» и положив на колени локти, непропорционально, по человеческим меркам, длинных рук, покрытых от локтей золотистым «пушком», я расслабленно ждал жертвы.

Рыбы было много, но мелкой, и она охотно приплывала на приманку – шарик глины, перемешанной со здешними дождевыми червяками, но я ждал подходящего для моих бамбуковых копей размера жертвы.

Бамбук был не совсем бамбук, как и черви – не совсем черви, и рыба – не совсем рыба. Да и горилла, в моём обличии, – не совсем горилла.

Моё новое тело имело скорее коричневую, чем чёрную пигментацию, похожую больше на загар, прямую, но слегка сутулую спину, крепкую шею и развитый торс. Длинные, русые, вьющиеся волосы на голове, слегка украшали моё тяжёлое суровое лицо со слабо выраженной нижней челюстью, выдающимися надбровными дугами и скулами, и носом с короткой переносицей.

Вода в этом месте реки стояла, закрытая от основного течения отмелью, и образовывала заводь. Каменистое дно почти не давало мути, если не сильно тревожить донные камешки, слегка припорошенные илом.

Солнце светило со спины и в тени своей мощной фигуры я хорошо мог рассмотреть своё новое отражение и то, что происходило в воде. Шарик прикормки был крупным и плотным, примерно с теннисный мяч, и «рыбья» мелочь не могла раздерибанить его своими передними плавниками, больше похожими на лапки, и клювастыми мордами.

Крупные «рыбины» прятались в ближайших кустах водорослей и наблюдали за мной и мелочёвкой. Видя, что та мирно кормится, выковыривая из глины маленькие кусочки «червячков», предусмотрительно разрезанных мной на много мелких частей, одна из рыбин подплыла к приманке, попутно лениво пытаясь поймать кого-нибудь из мелких сородичей.

Только двойной удар двух копей гарантированно должен был привести к насаживанию рыбы на импровизированные «гарпуны». Первым било копьё со стороны головы, а вторым, то, что к хвосту. «Рыба», прижатая к камню первым копьём, двигаясь назад, сама насаживалась на второе копьё, легко проникавшее под громадную, почти с кулак ребёнка, чешую.

Первое копьё урона не наносило, скользя по чешуе, и только следующим ударом в большой плоский глаз, оно добивало рыбину.

Вчера, попав в этот мир в тело и разум здешнего аборигена, я так ничего себе на обед и не добыл, пытаясь орудовать одним деревянным копьём один конец, которого, я заточил на камне, и довольствовался корнеплодами, которые тоже добыл не я. Тоже, кстати, вполне съедобными, но не насытившими меня.

Моему новому телу этого было бы достаточно, но мой разум отказывался удовлетворяться двумя сырыми, хоть и большими, картофелинами и требовал кусок колбасы или, хотя бы, шмат сала с большим куском хлеба.

Тело и разум моего «донора» быстро справились с выкапыванием глубокой норы для ночёвки в крутом глинистом берегу реки, нарвало и наносило травы, по запаху похожей на полынь, и застелило ею пол нового жилища. Потом моё новое тело пробежалось по берегу реки и, найдя подходящий по размеру камень, докатило его до входа.

Я всё это время выступал в роли стороннего наблюдателя. Мой разум доминировал, и сначала я взялся за устройство жилища сам: пытался подыскать для житья яму, натаскав туда веток, но тело стало самопроизвольно трястись, и я понял, что от страха.

Расслабив свой разум, и отдав себя на волю хозяина тела, я и пообедал, хоть и не плотно, и поимел очень даже неплохое жилище.

Когда жилище уже было построено, а до темноты ещё оставалось время, я прошёлся по берегу и нашёл несколько крепких, гладких камней. Используя найденный «мной» валун, как наковальню, я довольно быстро расколол найденные мной камни и попытался сделать из них острое холодное оружие.

Чужие громадные руки слушали мой разум плохо. Пальцы с крепкими когтями хорошо сжимали палку, но камни правильно сжимать, в нужном направлении и под нужным углом бить, отказывались. Оставив их развитие на потом, я кое как вырубил из камней подобие наконечников и вогнал их в расщеплённые палки «бамбука». Закрепить мне его было нечем.

Забравшись в нору и закрывшись камнем, моё тело сразу уснуло. Однако мой родной разум заснуть не мог. Это было удивительное ощущение, когда тело спало, а разум нет. Разум аборигена хоть и чутко, но тоже спал, и я попытался уснуть под его храп, но услышал шуршание речного гравия.

Надо сказать, что органы чувств аборигена были более развиты, чем мои, и я ещё не мог полностью их контролировать. А абориген мог. Он принюхался, зашевелив носом, но так и не проснулся. Шуршавшие гравием существа его не насторожили. Постепенно успокоился и я, перестав раз за разом вспоминать свои последние минуты жизни в том мире и перекатывая в чужой голове одну и ту же мысль: дар – это, наказание или бред?

Проснулся я в своё первое утро в новом мире и новом теле тогда, когда мой «абориген» окунулся в воду в поисках ракушек и улиток. Я вспомнил свой вчерашний неудачный опыт, и посвятил некоторое время утра на изготовление наконечников для копей.

Сейчас, схватив наколотую на оба копья громадную рыбину, я не заметил, как порвал её когтями и жадно впился в сочное мясо. Для моего тела эта еда была явным деликатесом. Набив утробу, я повалился на спину, довольно застонав. Тело не только не ело никогда такую пищу, но и никогда не ело так много. Оно испытывало тяжёлое блаженство, а чужой разум благодарность.

Лежа на спине и глядя на летавших высоко в небе птиц, я подумал, что, то, что я не съем, «домой» тащить не надо. Попробовать «деликатес» попытаются многие, и не факт, что только птицы.

«Подумав о «чёрте», жди чёрта», говорила одна очень неприятная мне старушка, при встрече со мной.

Птицы вдруг стали резко расти в размерах.

– Чёрт побери, – сказал я сам себе, откатываясь от рыбы.

Тело выполнило незнакомую команду неохотно. Но, перевернувшись на живот, оно отпрыгнуло сразу метров на семь от места отдыха, оттолкнувшись сразу четырьмя конечностями и приземлившись на них же.

В полёте моё тело успело нанести кулаками несколько ударов близко подлетевшей «птичке». Не один-два, а сразу очередь. Прикинув, я предположил, что около восьми.

Однако, упав на «четыре точки», тело, забыв о копьях, бросилось наутёк в гущу леса. Сначала на четырёх, а потом, сильно оттолкнувшись передними и поставив себя на задние, на двух ногах, расчищая передними «руками» дорогу сквозь кустарник.

Прямо сказать, было от чего бежать. «Птички», вооружённые полуметровым клювом и почти такого же размера когтями на лапах со «шпорами», вызвали у «моего» тела дрожь воспоминаний, а у меня чувство озноба разума.

Остатки полутораметровой «рыбы» исчезли в прожорливых клювах мгновенно. Похожие на грифов трехметровые птицы, походив по берегу и попытавшись достать меня сквозь кусты, поднялись в воздух, едва не пригнув ветром деревья.

– Птица Рух, – попытался сказать я, но из горла вырвались нечленораздельные гортанные звуки, больше похожие на тихий рёв.

– «Понятно, – подумал я. – Значит разговаривать мы ещё не умеем! А вообще, на сколько мы разумны? Да и разумны ли?»

Разум больше проявляется в стаях, чему способствует обучение, передаваемый опыт, речь и другие виды коммуникации, а существо, в которое вселился мой разум, явно вело одиночный образ жизни.

Пока я размышлял, моё тело вышло из кустов на берег и побрело в сторону высокой, почти вертикальной скалы, стоявшей у самой воды метрах в ста справа вниз по течению реки, а подойдя к ней село возле кучи больших камней и по-детски заскулило.

Из-под завала торчали части тел погибших, точно таких же, как и он существ. Посмотрев на свои содранные в кровь пальцы рук, я понял, что «я» пытался откопать тела, но не смог. В груди сгустилась тёплая тупая боль, заломило скулы, а глаза наполнились слезами.

– «Там, кто-то родной», – подумал я, и понял, почему саднит всё тело и кровит ссадина на голове.

Рядом с завалом, ближе к скале лежали не до конца объеденные зверями останки «моих» родичей. Я понял, что и моё тело лежало здесь же, брошенное племенем, посчитавшим «меня» убитым.

Останки тел были крупнее моего.

– «А! Да ты, то есть я, – детёныш», – подумал я. – «Фига себе! И сколько же мне?»

По размерам получалось, около десяти лет, но кто их тут разберёт?

– «А мне не по барабану?»

Подумав, я понял, что нет, не по барабану. Чем моложе, тем легче будет научить это тело моим приёмам и навыкам, подчинить разум. Физической кондиции, первобытных инстинктов для этого у него было в излишке.

Попытавшись успокоить его, я понял, что он ко мне прислушался и перестал скулить. Я принюхался и услышал чуть заметный запах, принесённый ветром. Запах моих родичей, ушедших по берегу, вниз по реке.

– «Пойти за ними?», – подумал я.

Мой зверёныш понял мою мысль и снова заскулил, но теперь уже от страха.

– «Я с тобой», – сказал я ему. – «Не бойся!»

Подавив его волю, я встал и пошёл к норе. Надо было отдохнуть после обеда и подумать. Еда была сытная, желудок полный, и заснул я быстро, проснувшись под вечер одновременно с «пасынком». Немного подумав, я решил задержаться здесь, на берегу этой «рыбной» речки, чтобы немного проникнуть в сущность своего донора и самому поднабраться опыта «выживальщика».

Походив по бережку и насобирав кремня, я принялся учиться правильно скалывать его, и после часа работы получил очень приличный наконечник для копья и несколько наконечников для дротиков. Кое-как приладив к тонким бамбуковым отросткам и испробовав дротики, я понял, что и в таком виде они годятся для охоты на «речную дичь».

Мои огромные мощные руки всаживали снаряжённые острыми и тяжёлыми наконечниками палки в тушки «рыбы» легко и ловко. Убив таким образом ещё две рыбины, и снова слегка перекусив, я успокоился. День был прожит не зря.

Слегка передохнув, я продолжил изготовление орудий труда, а именно топора. Темнело и я заметил высекаемые кремнем искры.

– «Огонь», – подумал я. – «А он мне нужен? Нужен! От хищников, да и вообще… Прогресс, опять же. Что-нибудь сварить».

Тут же захотелось чаю или кофе.

На следующий день я углубил и расширил свою нору. Копать было легко. Мои ладони точно неоднократно занимались этим трудом и без особых повреждений гребли твёрдую глину, как тяпки. А с помощью небольшой деревянной лопатки, вытесанной из куска, расколотого молнией дерева, похожего своей продольной структурой на ель или сосну, работа двигалась очень быстро.

Не то чтобы мне было плохо в норе, но представив себя придавленным тоннами глины, я понимал, что из-под такого завала не выберусь. Пробив трёхметровый «потолок» и установив в нём бамбуковые воздуховоды, я полностью успокоился и спал ночью хорошо. Моя новая комната позволила моему двухметровому телу расслабиться и отдохнуть так, как оно ещё никогда не отдыхало.

Утром я снова услышал мысленную благодарность от своего «пасынка», причём он обращался ко мне почти официально, как к старшему родственнику. Прислушавшись к нему, я стал понимать его мысли. Его звали Урт. Причем «т», произносилось, скорее, как «ф». Я долго тренировался, чтобы воспроизвести этот звук.

У места наших обедов уже паслись и не улетали грифы. Их было трое. Держась ближе к кустам, я подошел ближе и понял, что могу всадить пару дротиков в ближайшую особь, стоявшую ко мне своей задницей.

Под перо дротики вошли, как в масло, прошив тушу насквозь. Птица, не ожидавшая такой подлости от «кормильца», подпрыгнула, но тут же рухнула на землю.

– Рух, – сказал пасынок. – Пц Рух. Урф – Рух!

– «Молодец», – подумал я, и понял, что дротики метали мы вместе с Урфом.

Я побежал на оставшихся птичек сжимая в левой руке копьё, а в правой каменный топор. Оба оружия были смертельно остры. В три прыжка, я пересёк каменистую отмель и в последнем, самом высоком, всадил копьё одной из них сверху прямо вдоль шеи в межключичную ямку. Клюв щёлкнул рядом с моей рукой, перерубив пятисантиметровый бамбук.

Увернувшись от удара лапой и отпрянув от удара клювом, я резанул толстую шею третьего «грифа» топором. Шея надломилась и повисла, однако «птичка» продолжала наносить хаотичные удары лапами и крыльями, но уже лёжа на боку.

Я мысленно «отпустил» Урфа.

– Урф! – Зарычал он и застучал кулаками по груди. – Урф!

Он приник к ране на шее Руха и стал пить пульсирующую кровь.

– Хорошо! – Сказал я и у меня получилось «Хрша!».

Сходив за ножами мы с Урфом стали разделывать добычу. Я подсказывал, Урф резал.

Аккуратно сняв шкуру и срезав с костей мясо, стараясь не повредить жилы, мы насадили его на тонкие бамбуковые палочки и развесили в лесу. Было прохладно. Мух не было. Трава и лист желтел. И я понял, что наступает зима. И ещё я понял, почему и куда уходило племя Урфа. И ещё я понял, из чего я сошью себе первую в этом мире шубу и тёплые сапоги. И ещё я понял, что без огня могу и не выжить.

Следующие три дня я пытался разжечь огонь, но у меня ничего не выходило. Искру кремень давал слабую. Сам бы я уже давно бросил, но Урф, поняв задачу «хреначил» кремнем о кремень без устали. Я только успевал менять предмет розжига, выбор которого в этом лесу был мал, и продолжал вспоминать рекомендации по добычи огня своими руками. Мха не было, трутовик не попадался. Лес, в основном, был хвойный, а грибы на таких деревьях, как я думал, не растут. И ошибался.

На четвёртые сутки, оставив попытки «поженить» два кремня, я пошёл вдоль берега реки за «проклятую скалу». Дискомфорта от холода я не ощущал и переправлялся через водные преграды, возникающие на левых поворотах реки, легко, хотя пар изо рта уже шёл. За пятым поворотом я увидел его. Жёлто-коричневый гриб. Громадный гриб-трутовик на стволе хвойного дерева.

Я стал чувствовать к этому миру благодарность.

Перекусив и насадив гриб на оба дротика, я отправился обратно, не забывая смотреть себе под ноги, ища что-нибудь с металлическим блеском, и у самой скалы я увидел окаменевшую спиралевидную раковину какого-то здешнего моллюска, имеющую явно стальной блеск.

Так бывает, когда один минерал замещается другим. Так объясняют учёные, но как это происходит, по-моему, и они не знают. Но, факт остаётся фактом. У меня был кусок сульфидного железа, называемый пиритом проявившийся в «амоните1». А вечером у меня был огонь.

Мы так долго высекали его, дули на зародившуюся искру, поэтому пламя, появившееся из неё, Урф воспринял, как нечто рождённое им лично. Он снова зарычал:

– У-у-у-у-рф!

Я переложил огонь в специальный глиняный горшок с небольшими отверстиями в стенках и занёс его в «нору».

Утром я очнулся от паники, обуявшей Урфа. Он метался с горшком по берегу реки, пытаясь разжечь, раздуть, загасший за ночь, огонь.

Взяв его волю под контроль, я некоторое время успокаивал его, потом, разозлившись, «плюнул», и разжёг огонь снова. Получилось быстро.

Практически отключив Урфа, я занялся лепкой различных глиняных емкостей. К вечеру у меня получилась большая ванна для замачивания кож, несколько кувшинов и кружек.

Лепкой я занимался четыре дня. Пока подсохли, растянутые на палках птичьи шкуры. Выделкой шкур я не занимался никогда, что-то смутно помня про использование в этом процессе мочи и очистки кожи от соединительной ткани и жира. Я скрёб кремневыми скребками и мял одну шкуру до вечера, практически добившись её чистоты. Потом положил её в ванну для замочки, пером вверх и оставил до утра. Утром снова растянул на палках и оставил сохнуть. Попутно, отрубил, психанув, мешающие процессу, крылья и повырывал перья, оставив только пух. Без своего перьевого богатства шкура стала значительно легче. В каждую я мог бы завернуться два раза.

На оставшиеся шкуры я потратил ещё три дня, периодически включая Урфа для мездрения. Урф понимал меня с полуслова и выполнял команды беспрекословно. Я даже успевал немного вздремнуть, пока он шкрябал и мял.

Первую шкуру высушив и промыв в реке от мочи, высушили, снова размяли руками и ногами и положили в «нору» на пол пухом вверх. Эта ночь была ночью блаженства, и для меня, и для Урфа.

Холодало быстро. Дней через десять налетел ветер с дождём и сорвал лист с немногих лиственных деревьев, повалив несколько сухостоев, обеспечив меня дровами на зиму.

Осознав необходимость, я отрыл ещё два помещения. Одно для пищевых запасов, другое для дров. Я же не знал, какие здесь зимы и снега.

Вход в мою «нору» так и оставался круглым, но запирался теперь большой, овальной, глиняной дверью-пробкой, запиравшей лаз снаружи. Выходя, я выдавливал «пробку» и закатывал её в боковую нишу.

Нора моя была очень сухой, с гладкими обожжёнными полом и стенами, в которых я вырезал полки для посуды и сухих запасов: кореньев, травяных сборов, сушёных ягод.

В своей свежей моче я засолил и мясо птицы, чтобы оно не испортилось. Его было очень много. Вывялил его, закоптил и оставил на экстренный случай. Как говориться: «Случай бывает разный». Пробовать «засоленное» мясо я пока не стал, хотя Урф так и порывался продегустировать.

О таком способе засолки я слышал от чукчей. И помню их хвалебные отзывы о качестве получаемого продукта, но оставил дегустацию на чрезвычайный случай.

Река стала дымиться туманом и однажды утром, выйдя из «норы» я увидел застывшую воду реки. А я как-то ночью мороза и не заметил. Течение у реки было спокойным, поэтому река «встала» вдруг.

Пройдясь по берегу босыми ногами, я холода не почувствовал. Наоборот, тело горело внутренним теплом.

– «Неужели обойдусь без шубы и чёботов?», – подумал я, однако за шитьё обуви сел. Скроив из трёх частей что-то типа валенок, я стал сшивать шкуры дратвой из хорошо выделанных птичьих кишок парусным швом, стык в стык, который не оставляет ненужной для обуви кромки. Потом я сшил для них непромокаемые сапоги из «рыбьей» шкуры.

Сапоги получились такие, что я не постеснялся бы надеть их и в том, своём мире. Толстая рыбья кожа, лишённая чешуи серебрилась. Швы, промазанные рыбьим клеем, вываренным из рыбьих голов и тех же шкур, не протекали.

Однако Урфу мои унты не понравились. Когда я надел их он запаниковал и мне пришлось их быстро снять.

Урфом всё порывался забежать на неокрепший лёд, но я его останавливал несколько раз, а потом просто кинул камень на лёд, предварительно высоко его подкинув вверх. Камень почти отвесно ударился о поверхность реки и исчез, оставив отверстие, из которого выплеснулась вода. Урф обалдел.

– Вода, – сказал я. – Лёд.

У меня уже очень хорошо получалось управлять своим речевым аппаратом. Я зашёл в реку, взломав тонкий лёд и дал его потрогать Урфу руками. Процесс таяния льда в его горячей ладони Урфа завораживал. Он снова и снова брал лёд в ладонь и говорил:

– Лёд. Вода. Лёд. Вода.

Опасаясь за своё здоровье, я вывел его из ледяной воды и заставил надеть унты. Но, как не странно, он принял их спокойно и с интересом наблюдал за своими ощущениями, но потом всё же снял.

– Огонь, – сказал он.

А ночью начал падать снег. Днём мы с Урфом побегали босыми ногами по чистому покрывалу. Холодно не было. Снег падал до вечера, а потом вдоль реки задул ветер и началась метель.

Закрыв наружный вход «дверью-пробкой» изнутри, а внутренний, как обычно, я лёг спать, поручив Урфу вынюхивать угарный газ. Дымовые и вентиляционные трубы были вынесены далеко, но в метель снегом может забить что угодно.

Я проснулся от вдруг наступившей тишины и понял, что все отверстия залеплены снегом. Пошевелив специально вложенной в вентиляционную трубу палкой я пробил снежную пробку и снова услышал шум вьюги.

Холода я не чувствовал даже голым и видя, что огонь в моём «тандыре» затухает, подбрасывать дров не стал. И расшевелил дымовую трубу, из которой посыпался снег.

– «Лучше накроюсь пуховой кожей. Не хочется угореть.», – подумал я, подождал пока погаснут все угли и уснул.

Проснулся я снова от тишины и от холода. Из вентиляционной трубы бил луч света. Я машинально сунул ноги в унты, накинул тулупчик на «птичьем меху» и выполз из «норы», прокопав в снегу проход около двух метров.

Снег лежал чуть ниже моих вентиляционных труб.

– «А это больше двух метров», – подумал я. – «И это только первая метель. Ай-яй-яй!»

В воздухе висел морозный туман.

– Градусов двадцать, не меньше, – прорычал я вслух.

Я подумал, что, раз получается, надо разговаривать. Пусть «малыш» учится русскому языку.

– Ну как, малыш, тепло? Огонь?

– Нет огонь, – сказал Урф. – Тепло. Хорошо. Хорошо-хорошо.

– Ну вот, а ты не хотел. Хотя… Всему своё время. Вот и для шубы время пришло.

Морозы стояли суровые и если бы не шубейка до земли и не пуховые штаны то я бы «дал дуба». Мой организм хорошо вырабатывал необходимое тепло, если был сыт, но его явно не хватило бы для спасения от сорокоградусных морозов.

С забивкой труб снегом я порешал просто, выдвинув конец палки-прочищалки наружу, сантиметров на двадцать и прикрепив к нему пучок перьев. На ветру она крутилась и колотилась по трубе, счищая снег.

С дымоотводными трубами я поступил точно так же, хотя придумал закрывалку от ветра, тоже основанную на принципе флюгера. Но для воплощения изобретения в материальную форму нужно было ждать весны. Трёхметровый конец дымовой трубы едва торчал из-под снега.

Однако, дел у меня особых не было, и я принялся расчищать свой «двор». Попробовал кидать его своей маленькой лопаткой, которой ковырял стены, и понял, что лучше грести снег руками. Я откопал доски, заготовленные загодя из притащенных из леса брёвен, и из одной сделал большую лопату. Махать ею Урфу очень понравилось. Ему вообще нравилось всё новое, что бы я ни придумал. А мне всё больше нравился мой «пасынок».

Потратив день на расчистку прилегающей к «норе» территории, я с чувством самоудовлетворения лёг спать. Прямо в шубе и унтах. Урф не возражал.

Проведя в борьбе со снегом, который шёл каждую ночь, около недели, я подумал, что надо бы озаботиться о пополнении продуктовых запасов, и отвёл один день для рыбалки.

Лёд на реке встал крепко. Проверив у береговой кромки его толщину, и убедившись, что она точно не менее десяти сантиметров, я, взяв лопату, копья, «удочку» и приманку, пошёл на рыбалку.

Расчистив снег на «прикормленном» месте в лагуне, я увидел «пасущиеся» стайки мелких рыбёшек. Крупной рыбы видно не было.

Расчистив замёрзшую лагуну до самой реки, я увидел и крупную рыбу, стоящую на водостоке ближе к речному течению.

– Понятно, – рыкнул я. – Рыба тут есть.

На входе в лагуну глубина была меньше полуметра, и я решил «задолбиться» здесь. Раздолбив своим большим копьём приличную лунку и забросив несколько комьев глины, перемешанных с мелко нарезанным подпорченным мясом, я стал ждать.

Рыба, распуганная долблением льда, к приманке не приходила, и я решил пройтись по расчищенному от снега льду лагуны. Каково же было моё удивление, когда на «прикормленном месте» я обнаружил три крупные рыбьих особи, мирно кормящиеся в водорослях.

Я решил «задолбиться» и здесь. Распугав рыбу и пробив лунку диаметром около полуметра, я пошёл дальше по лагуне, и снова увидел ту же «троицу». Вспугнув их топаньем ног, и пройдя по направлению их бегства, я вернулся к первой лунке. Беглецы были там.

Аккуратно и осторожно подкравшись к лунке я поднял копьё и со всей силы ударил им чуть выше рыбины, учитывая угол преломления. Копьё вонзилось точно в спину добычи и пригвоздило её ко дну.

– Рыба! – Закричал я.

– Рыба! – Застонал от восторга Урф.

Рыба билась, прижатая копьём, пробившим её на сквозь. Я взял «удочку», и накинул верёвочную петлю, сплетённую из скрученных полосок рыбьей шкуры ей на голову за передние лапы-плавники, которыми она сучила не переставая. Через минуту большая рыбина лежала на льду.

Ходя по реке и топая ногами, я сгонял рыбу к моей лунке и бил её. После второй, добытой мной рыбины, я отключил себя и позволил «порыбачить» Урфу, у которого, надо сознаться, рыбалка получилась даже лучше моей. Он делал всё гораздо быстрее. Движения у него были чётче и экономичнее.

После каждой добытой рыбины он вскидывал руки вверх и кричал:

– Рыба! Урф!

Съев половину одной, самой маленькой рыбины, я подвесил остальные девять штук на деревья, чтобы они вымерзлись. Хотелось строганины.

Урфу понравилась охота на рыбу, и я не стал лишать его маленькой радости. Мне интересно было наблюдать за «своим» телом, которое выполняло работу самопроизвольно, как бы – машинально. Такое бывает, когда ведёшь машину и о чём-то думаешь, а потом замечаешь, что, и тормозишь, и поворачиваешь руль, не включая разум.

То же происходит во время боя, драки, когда разум отключается, а включается что-то внутреннее, глубинное. Твоя сущность.

Жизнь меня била и кидала, как говориться, и я переживал такое неоднократно, поэтому сейчас просто испытывал кайф, как бы переводя сознательно свой разум в «изменённое состояние».

Урф «рыбачил» самозабвенно и на следующий день добыл двадцать две крупные рыбины и пять поменьше.

Каждый день нам приходилось начинать свой день с откапывания «норы» и зачистки территории от снега. Если бы мы не стали его чистить с первого дня…

* * *

Верёвка, изготовленная из рыбьей кожи, скрученная из пяти жгутов, была, на мой взгляд, самой прочной для использования её в качестве тетивы для арбалета. Верёвки из птичьих кишок тоже были ничего себе, но быстро высыхали. У меня не получалось сделать её эластичной. Попытка сделать верёвку из птичьих сухожилий, успехом не увенчалась.

Заготовив несколько образцов арбалетных «плеч» из трёх видов деревьев, я выдержал их в «жёлтой воде» и слегка выгнул. Над плечами я работал долго и усердно. Гладкие и приятные на ощупь они блестели, как известные причиндалы.

Когда я их уложил в пазах, закрепил через сквозные отверстия круглыми колышками в ложе, я притянул плечи снизу друг к другу за специальные крючья распаренной птичьей кожей и высушил её на огне. Кожа задубела и плечи застыли на арбалетном ложе «мёртво».

Использовав колышки, вбитые в доску, я чуть согнул плечи и прикрепил к ним тетиву.

– Не уж-то всё?! – Прорычал я, натянул руками тетиву и вложил «ясеневый» «двупёрый2» болт в «половинный паз»3, прижав его сверху гибким сучком.

Наведя на входную «дверь» арбалет, я спустил тетиву. С приятным и знакомым мне звуком тетива «тункнула» и заострённый деревянный болт впился в дверь.

– Урф! – Закричал Урф. – Ура!

После этого я попробовал стрелу с кремневым наконечником. Стрела вошла в дерево глубоко и когда я её аккуратно вытащил, увидел, что она не расколота. Бандаж из распаренной и высушенной кожи удержал наконечник. И вот это уже была настоящая победа.

Глава 2.

Прошло три месяца, как я жил в этом мире. Три раза по тридцать суток. Я вёл и другие наблюдения за солнцем, но кроме того, что полуденная тень стала укорачиваться, что говорило о том, что скоро будет таять снег, я ничего не замечал.

Ещё через тридцать дней Урф попросил снять шубу и унты. На берегу днём стояла жара, но с реки тянуло холодом.

Вспомнив, что я хотел сделать погреб-ледник, я принялся за работу, пробив из провизионной камеры ход-туннель под углом сорок пять градусов вниз и вырыв погреб в виде куба два на два метра. Выморозив свою нору, я наколол и натаскал в ледник льда и присыпал его речной галькой. Туда же я перетаскал мороженную рыбу, остатки копчёностей и наш НЗ.

Через пять дней река затрещала. На солнечной стороне берега расцвели бело-голубые цветы, похожие на наши подснежники. А я подумал, что нас может смыть паводком и стал рыть из моей норы аварийный выход вверх в сторону леса. Моя нора была вырыта в глиняном откосе, начинавшемся метрах в двух от уровня воды, но паводок ожидался, судя по выпавшему снегу, большой.

Я торопился, поэтому использовал для выноса глины одну из птичьих шкур. Пух на шкурах держался крепко и мне её не было жалко. Будем живы, добудем ещё.

Я успел.

Однажды ночью, проснувшись от ощущения сырости, ступив на пол, я нащупал воду. Моя глиняная кровать с пуховой периной возвышалась над полом «норы» примерно на полметра, а на полу под подошвами хлюпала вода. Немного, но со стороны «дверной пробки» слышалось тихое журчание. Подхватив свою перину я шагнул в туннель аварийного выхода.

Выбравшись наружу я увидел ближайшие стволы деревьев, белый снег и понял, что рассветает.

Аварийный выход был окружён небольшим строением из жердей, обмазанных глиной, с крышей и подобием двери, а строение окружено чем-то похожим на частокол из стасканных в круг деревьев и валежника. Волки и медведи пролезть не могли, думал я. Урф в надёжности укрепления сильно сомневался. Он не любил спать под открытым небом.

Речной поток шумел. Лёд сошёл дней шесть назад. Осторожно ступая по очищенной площадке, я дошёл до её огороженного брёвнами края, возвышающегося над рекой.

– Мама дорогая! – Непроизвольно воскликнул я.

В неуверенных лучах солнца я не увидел противоположного берега.

– «Хорошо, что река равнинная и её уровень поднимался медленно», – подумал я.

– Река! Вода! – Восхищённо сказал Урф и запрыгал, ухая, с ноги на ногу. Я бы и сам запрыгал от увиденного, если бы додумался.

– «Там болотина… Понятно, почему там и тростник – «бамбук» растёт», – подумал я. – «Сезонный разлив реки».

Рассвело и я спустился в «нору». Воды там было по мою кровать. Двери-пробки надёжно сдерживали воду. А кладовые были тоже заперты. За них я был спокоен.

– Когда река спадёт вода сама уйдёт, – пропел я. – А пока будем спать наверху.

Ночь в «хижине» прошла бессонно. Урф не спал и своим ужасом будил меня. Постоянно принюхиваясь, прислушиваясь и вздрагивая, он порыкивал, и я просыпался.

– Ну чего ты боишься? – Сонно спросил я.

– Гр-р-р! – Рычал он, держа в одной руке топор, в другой копьё.

Я тоже принюхался и уловил пряный запах кошачьей мочи. У меня зашевелились волосы на загривке.

– Тигр? – Спросил я и, почувствовав опасность, вышел из хижины.

Ночь была лунная и тихая. Вода спадавшей реки тихо журчала. Тень облака неожиданно закрыла луну, и я, упав на землю, перекатился через левое плечо в сторону завала. Там была небольшая нора. Но я туда не успел. И слава всевышнему…

Чёрная тень в лунную ночь на чёрном фоне, это всё равно чёрная тень. Кошка была чёрной и большой.

– «Что ж я не разжёг огонь?», – подумал я.

Кошка прыгнула на меня, а я, выставив оба оружия, нырнул вперёд под неё, падая на спину.

Копьё и топор лишь скользнули по её телу, а она зацепила меня когтями левой передней лапы.

Перевернувшись, я вскочил на ноги и увидел перед собой, на фоне реки громадную чёрную тень. Мне захотелось метнуться в нору, но я не успевал.

Кошка стояла, приподняв, чуть согнутую, правую лапу.

– «Задел», – подумал я и точнее направил копьё с большим острым кремневым наконечником на силуэт, отведя правую руку с топором чуть назад, и шагнул вперёд.

Сделав ложный выпад вправо, и чуть присев на правую ногу, я оттолкнулся, взлетев высоко вверх и упал на зверя, вонзив в него копьё. Он не ждал этого от «добычи».

Отпустив копьё, воткнувшееся ему в шею, я вцепился ему в загривок и ударил топором по голове. Кот… Я почему-то понял, что это – кот, а не кошка… Кот упал на спину и кости мои хрустнули. Я сильно стукнулся головой о ствол какого-то дерева, но хватку не отпустил, держась за шерсть возле самой кожи.

Кот катался по поляне, но достать меня не мог, а я, когда оказывался сверху наносил и наносил удары ему по голове, пытаясь попасть, почему-то, в висок. Иногда, когда моё тело свисало от него сбоку, он задевал меня своими задними лапами, и я чувствовал, что истекаю кровью.

Очнулся я от крика:

– Урф!

Кот лежал посреди поляны, а Урф, то есть – я, стоял на нём, опираясь на копьё, торчавшее между его левой лопаткой и позвоночником, и держа в залитой кровью правой руке кроваво-красный топор. Я понял, что именно копьё не давало мне сваливаться под кота, а ему плотно прижать меня к земле. Падая на спину, он всё больше вгонял копьё себе в тело, пока не пробил им сердце.

– У-у-у-рф! – Раздался мой рык.

* * *

Вода сошла через пять дней, но я не стал этого ждать, так как дни стояли жаркие, и, вычерпав воду из «норы», перенёс мясо кота в ледник. За пять дней мы с Урфом очень хорошо зачистили шкуру и растянули её сушиться.

Что это была за шкура!

Короткошёрстный чёрный кот походил на тигра. У него была такая же крупная «щекастая» голова и такие же крупные лапы. Если бы не ночь… Драться бы с ним сейчас я бы, наверное, не решился.

Когти и клыки его были огромны. Он располосовал мне бёдра в семи местах так, что их пришлось зашивать. Благо, кривых игл из рыбьих рёбер у меня было предостаточно, а нити из птичьих жил, бесполезные для вязания тетивы, для шитья ран пригодились. И благо, что взошла травка, которую нашёл Урф и, разжевав смазал, её «кашицей» раны.

Раны кровили, и я больше лежал под солнышком на шкуре кота, чем утруждал себя делами.

Его кости я выварил, получив великолепный холодец, который разлил по горшкам и заложил в ледник. Кости были развешены мной на ближайших деревьях, а череп насажен на кол над моей «норой».

Раны мои ещё не зажили, как появились гости.

Мы услышали их вой и рёв возле «проклятой скалы» и Урф кинулся было в ту сторону, жадно вдыхая запах родичей, но я остановил его. Племя шло по нашей стороне реки и не могло нас миновать.

Я сидел, скрестив ноги, на верхушке глиняного холма, и ждал.

Только через полчаса, я отметил время по солнечным часам, племя подошло к холму.

Первым шёл вождь Хры – громадный самец почти трёхметрового роста. Он шёл, опираясь на дубину из цельного ствола небольшого дерева. За ним шла группа из пяти самцов совсем чуть-чуть поменьше ростом. Дальше шли самцы и самки ещё ниже и значительно хуже выглядевшие.

И проблема роста, и здоровья в племени была, как понимал я, в том, что вся добытая пища съедалась вождём и лишь остатки передавались далее по статусу. Именно поэтому я и остановил Урфа в его порыве, понимая, что ему в племени будут не особо и рады.

А ещё я подумал, что вожак, наверное, справился бы с котом легче меня.

Увидев сидящего на холме Урфа, вожак взревел и стукнул себя по груди. Пятёрка воинов выскочила вперёд и несколько присев стали втягивать воздух, медленно подбираясь к холму.

Я сидел.

Подойдя к «норе», закупоренной пробкой, «пятёрка отважных» обнюхала территорию и особенно чан для вымачивания кож.

– Урф! – Вдруг зарычал один, и его рык подхватили остальные. – Урф! Урф!

Они стали ухать и топтаться с ноги на ногу.

– Ух-ух-ух-ух…

Однако, вожак что-то рыкнул, и они умолкли, остановив свой танец. Вожак подошёл ближе. Всё остальное племя осталось на месте, хотя несколько молодых особей обоего пола, попытались подбежать ближе, но одного из них вожак пристукнул дубиной, нисколько не озаботившись последствиями.

Двухметровому малышу досталось изрядно. Он кувыркнулся через спину и, поднявшись, с трудом захромал к матери.

– Урф! – Грозно зарычал Хры и стукнул дубиной по земле.

Я понял, что Урфа, то есть меня, зовут к ноге вождя. Я «помнил», что вождь делал, со своими подданными, особенно с теми, кто в чём-то провинился или преуспевал: мочился на них, забирал еду, лупил. В общем, всеми своими поступками, доказывал, «кто в доме хозяин».

Мой мозг быстро работал.

– «Одному – скучно», – думал я, – «А в племени не безопасно и могут в любой момент «трахнуть». И не один раз. Ещё можно запросто получить дубиной по башке и сдохнуть. С шестью такими бугаями мне не справиться».

Однако Урф скулил и просился в стаю, и я отпустил вожжи.

Урф скатился с пятиметрового склона и, подбежав к вождю, упал на спину. Он катался вокруг вождя, как колобок, подползал, и на спине, и на карачках, трогал его за ноги и, даже за гениталии.

Меня это несколько коробило, но я терпел, понимая, что в «чужой монастырь со своим уставом не суются».

Короче, получив несильный тычок дубиной вбок, я был допущен к телу. Вождь с интересом рассмотрел мои шрамы и даже плюнул мне на бедро, растерев плевок пальцем, что означало его заботу о моём здоровье, понял я.

Рыкнув, он спросил, кто это сделал?

Урф показал на череп, торчащий на колу.

– Брас! – Вскрикнул вождь, вздрагивая телом и отступая назад.

– Урф! – Гордо сказал Урф.

– Урф! – Охнуло племя.

– Урф! – Грозно сказал вождь и треснул меня по плечу дубиной. Я упал.

– «Сука!», – подумал я. – «Как больно!»

Он мне очень не нравился.

– «Может убить его?»

Но Урф снова повалился на спину и что-то захныкал.

Хры слегка ссыкнул в мою сторону, приподняв ногу, и успокоился.

– «Если бы попал, я бы тебя убил», – подумал я, всё больше наливаясь яростью и присматривая удобный осколок кремня среди разбросанных вокруг «отходов производства».

Но надо было входить в здешнее «человеческое общество». Такие у них тут правила.

– «Хотел я вас, родственнички, накормить, от пуза, а вот теперь хрен вам!» – Подумал я, подавляя Урфа в его патриотическом порыве.

Не обращая больше на меня никакого внимания, вождь повёл племя вперёд, а я попал в самый конец каравана, растянувшегося на сотню метров из-за моего хромавшего друга.

У Сора было вывихнуто колено правой ноги. Я понимал, что надорвана внутренняя коленная связка. Голень смотрела наружу.

Подождав, когда вождь и пятёрка его приближённых зайдёт за очередной поворот реки, я уложил друга на спину, прихватив его кисть и надавив на локтевой сгиб. Без правой ноги он завалился, не успев охнуть. Я сложил его ногу в колене, аккуратно введя голень вовнутрь, и вставив колено в сустав, выпрямил. Дальше мы шли быстрее.

Как оказалось, стоянка моего племени была совсем недалеко, буквально метрах в пятистах от моей. Норы были выкопаны в почти таком же холме, что и мой, только немного побольше и повыше от уровня реки.

Иерархия соблюдалась и выборе жилища относительно жилища вождя.

Вождь жил в центре горы, его приближённые – рядом с ним, а дальше в обе стороны по убыванию значимости.

Мой статус был самым крайним, если не считать трёх ещё меньших собратьев, оставшихся без родителей. Двое из них были младше меня не на много, а один, вернее – одна, находилась под опекой мамаши, которая кормить её видимо совсем не собиралась.

Пока шли, кормились тем, что попадётся: улитки, раки, земноводные. Первым попадалось всё, последним или ничего, или самое мелкое.

Аборигены опасались глубокой воды, а я нет, поэтому шёл по глубине. Наколов прихваченным мной дротиком пару громадных омаров, я накормил ими Сора и его мать. Потом, увидя «беспризорную» малышню, достал и им по омару.

Видя, что я раздаю еду, что в племени не только е одобрялось вождём, но и в принципе не было нормой, ко мне стали стягиваться слабые и немощные. Я кормил их, пока не видели лидеры, скрывавшиеся время от времени за поворотами.

Накормив всех страждущих, я, наколов очередную рыбину, идущую вслед за мной по мутной воде, вышел на берег и побежал к голове отряда.

Увернувшись от пытавшихся перехватить меня двух помощников вождя, я споткнулся и упал на колени перед вождём выронив рыбу к его ногам.

Хры, увидев бьющуюся рыбу, стукнул её по голове дубиной и, подхватив её громадной ладонью, как ни в чём не бывало, даже не удостоив меня вниманием, продолжил путь. Однако приблизившихся ко мне «лидеров» он, почти не глядя, отпихнул дубиной.

Я стал вторым в стае. Я шёл гордо, но не долго. Уже через десяток шагов лидеры приблизились ко мне и, угрожающе скаля зубы, оттеснили сначала в сторону, а потом и себе за спину. Потом меня оттеснили следующие и следующие. Пока я не дошёл до моей немощной группы.

Но и там я не стал лидером. Немощные взрослые, которых я кормил, посчитали, что лидеры – это они, а я их раб и стали требовать себе кормёжки. Пришлось двоих отогнать, кольнув дротиком, а одного пнуть пару раз ниже спины.

Безусловным лидером я стал для малышни. Самая маленькая убежала от опекунши и схватила меня за руку, преданно глядя в глаза. Ей по здешним меркам было лет пять. Я не отогнал её, сказав опекунше: «Мой!», и она поняла. Поняла и малышка.

Звали её Игра. Она была, как я знал от Урфа, моей сестрой и желание «удочерить» её было нашим с Урфом обоюдным.

Так вот… Прибыв к новому жилищу я спокойно выбрал самый крайний «дом». Нора была просторной. В том году в ней жила одна из мамаш со своими двумя малышами, но один из них зиму не пережил.

Она с удовольствием отдала мне своё жилище, передвинувшись на несколько шагов ближе к лидеру, а значит, ближе к еде.

Если на переходах питались самостоятельно, что поймаешь, то на стоянках всю добытую и собранную еду приносили вождю.

Племя разбивалось на пять отрядов: три отряда женщин и слабых мужиков – собиратели, два отряда – охотники. Охотники загоняли мелких животных в засеки, они падали в ловчие ямы. Их забивали дубьём и лежащими специально там камнями. На крупную дичь племя не охотилось.

Собиратели – копали и собирали, складывая добычу в корзины. Да, в племени были плетёные корзины и глиняная посуда. И не только глиняная. Использовались рыбьи пузыри и сшитые кожаные сумки.

Я обрадовался. Не такими уж были мои «родичи» дикарями.

Ходили они, как я вспомнил, всё больше проникая в разум и память Урфа, к берегу моря, где зима была мягче, и можно питаться морской живностью. Но летом еды там было меньше, чем здесь, и они возвращались, по пути обирая сопутствующие территории. Это была их река, и называли её Мара, по имени их племени. И вождя звали Мар Хры. Всех вождей нашего племени звали Мар, что означало – «сильный».

Оставив имущество и младенцев, заперев в норах, племя разбрелось в поисках пропитания, а меня к себе подозвал вождь, и прохрипел для меня непередаваемое, но понятное.

– Иди-ка, Урф, к реке и налови-ка мне рыбки!

– Принял в работу, Хрымар! – Прорычал я, прикидывая руку к голове.

Так я научил отвечать мне Урфа, чтобы знать, что задание понятно правильно и будет исполнено. Вот он и ответил, услышав приказ.

Вождь чуть не подавился каким-то корнеплодом и настороженно привстал.

Вид у меня, вероятно, был такой тупой и молодцеватый, что он потрепал меня по щеке и дал мне остаток чего-то, напоминающего дайкон, подтолкнув одобрительно в сторону реки дубиной.

В этом месте у реки был перекат с огромными валунами, по которым охотники переходили на другую сторону. Лагуны, подобной моей не было, и я пошёл к камням.

Уже возле берега глубина реки меня не порадовала. Слишком глубоко… Надев на руку кожаную петлю страховочной верёвки, я всмотрелся в воду. Рыба тут водилась. Прицелившись, я метнул дротик. Мимо. Но стрела в воду вошла глубоко. Выбрав верёвку, я повторил бросок. Мимо. Прошёл до противоположного берега. Везде было одинаково глубоко.

Я услышал мысленную просьбу Урфа: «Дай я!»

– Лови сам, – сказал я, передав ему управление телом.

Урф был решительней и настойчивей меня. Там, где я делал один бросок, он делал три. Без устали метая дротик, он, наконец-то добился хорошего попадания и вытащил, дернув верёвку в сторону берега, крупную рыбину.

– У-у-у-рф! – Крикнул пасынок. – Рыба!

Он прямо с гарпуном принёс рыбу к жилищу вождя.

– Рыба, Хрымар! – Сказал Урф.

Полутораметровая рыба продолжала дёргаться на копье, а вождь смотрел именно на каменный, острый, как бритва наконечник, торчащий из добычи.

– Что это? – Спросил, что-то прорычав, Хрымар.

– Копьё, – сказал я по-русски, и вынул его из жертвы.

Наконечник имел острые бородки, «крылышки», не позволявшие добыче срываться и очень острый наконечник с бритвенными гранями. Он был плотно примотан пропитанной клеем лентой из рыбьей шкуры к хорошо обструганному и полированному древку из прочного дерева. Дротик был красив своей опасной красотой.

– Грап-и-о… – Повторил вождь, взяв дротик.

Повертев его в руке, он ткнул им одному из помощников в ногу. Тот взвыв от боли, подпрыгнул на месте и бросился бежать. Вождь рыкнул: «к ноге» и беглец понуро вернулся. Хрымар нагнулся к нему и сунул палец в рану. Раненый взвыл снова и дёрнулся, но вождь держал его другой рукой за шею и не дал ему сдвинутся с места.

– Охренеть, – сказал вождь, прохрипев эти слова по-своему, в переводе на русский, покачал головой и, посмотрев на толстую рыбину, повторил: – Охренеть!

Вернув мне копьё и разорвав рыбину руками и зубами, он раздал её своим помощникам. Раненному и мне он дал куски побольше.

Достав из кожаных ножен, висящих у меня на шее на ремешке, каменный нож, я передал его вождю.

– Урф дарит Хрымару.

Нож с обмотанной кожей рукоятью в моих руках смотрелся изящно и хищно.

Хрымар взял нож и ножны. Рукоять утонула в его руке, и лезвие, в сравнении с кулаком, выглядело скромно, но Хрымар выразил своё восхищение в третий раз, с очень понятными мне интонациями.

Но несмотря на подарок жить с собой рядом вождь не предложил. Да и не распределял, похоже, вождь рядом с собой ранговые места. Место зарабатывалось кровью в битвах с конкурентами. Вождь мог высказать только своё расположение, а не приблизить

Мне драться не хотелось. Не дорос пока до настоящих мужских разборок.

Свой кусок рыбы я почти полностью целым принёс «малышам». Взрослых решил не кормить, пока сами не попросят. Почти вся добытая сегодня еда досталась рядовым членам племени. Вождь и его подручные были сыты.

* * *

Следующий день и последующие мало чем отличались друг от друга. Я добывал рыбу, племя, под надзором «помощников» вождя, охотилось и собирало пропитание.

Рыбы в реке было много, но на каждую я тратил десять, а то и больше, бросков копья. Это меня раздражало, но пять-шесть рыбин я племени приносил ежедневно. Одну рыбину вождь всегда оставлял мне. Не думаю, что он делал это, видя, что я кормлю малышей. Похоже, его не волновало, как питаются его соплеменники и их самочувствие.

Как-то утром, после «развода на работы», я подошёл к Хрымару и сказал:

– Река. Рыба. Мало. Пойду туда.

Я махнул рукой вниз по течению. Вождь, не глядя на меня, одной рукой почесал себе зад, а другой лениво и небрежно, но явно одобрительно, махнул.

– Тыфр, Срок, Урф – рыба, – сказал я, показывая на «малышей», и снова делая отмашку в сторону моего бывшего дома.

Вождь всё же соизволил на меня глянуть и поднял дубину. Он явно размышлял, прикидывая, где от «малышей» будет больше пользы: на сборе корнеплодов или на рыбалке. Приняв правильное решение, он махнул на меня рукой, закинул толстый конец дубины за спину и со сладострастием принялся чесать им свою волосатую спину.

Получив одобрение покинуть расположение племени, я свистнул своих помощников и побежал вниз по реке, пока начальство не передумало. Свист у меня ещё получался не очень, но я работал над его совершенством.

«Расконсервировав» склад в моей норе и достав из него боевое копьё, топор, шесть дротиков, арбалет и птичью шкуру, я снова закупорил его, замазав глиной. Не знающие, что в норе есть дополнительные помещения, их, а полагал, не найдут. Разве, что «провизионку» по запаху?

Выдав два дротика подчинённым, я отправился к лагуне. В реку пацаны лезть пока боялись. Похоже, плавать в племени не мог никто.

Не впустив молодёжь в лагуну, я показал, как осторожно надо идти по воде, чтобы не поднимать донную взвесь и подкрадываться к добыче. То есть, сначала я выбил всю имеющуюся там крупную рыбу, а потом запустил в лагуну детишек. Цирк с конями – это фигня, по сравнению с тем представлением, которое предстало перед моими глазами.

Каждый из них, не обращая внимание на дротик, пытался поймать рыбу руками. Ненужный дротик болтался у них на руке, прикреплённый верёвкой с петлёй и Тырф чуть было не напоролся на копьё Срока.

Я остановил «оргию», почувствовав опасность членовредительства. Положив одну, пойманную мной, уже «уснувшую» рыбину в воду, проткнув ей воздушный пузырь, я заставил «детёнышей» метать в неё дротики.

Надо сказать, что, по своим повадкам и координации, они очень походили на обычных детей, и, если бы не мой контроль тела Урфа, он бы тоже учился обращаться с оружием гораздо дольше, чем со мной.

Первым в цель попал Срок. Я постоянно рычал: «Выше, выше», – имея ввиду, поправку на преломление, я показал им что это и как выглядит, сунув копьё в воду, и они вроде бы поняли, и Срок попал. Когда он же попал ещё один раз, я вытащил рыбу с его стрелой и отдал ему.

– Ешь, – сказал я.

Срок испуганно посмотрел на меня, добычу есть было категорически запрещено без благословления вождя, но посмотрев на моё уверенное лицо, Срок радостно выбежал из воды и стал рвать добычу зубами.

Положив другую рыбину в воду и похлопав Тырфа по плечу, я тоже вышел на берег и присел на бережке.

Тырф захлёбывался слюной и больше смотрел не на рыбу в воде, а на рыбу в руках Срока.

– Тырф! – Позвал я его.

Он с трудом оторвался от зрелища, пирующего и иногда сытно отрыгивающего Срока, и посмотрел на меня. Я показал двумя руками на свои глаза, потом теми же пальцами на Тырфа, а потом на цель под водой.

Тырф обречённо продолжил кидать дротик и вдруг попал. Его удивлению не было границ. Он смотрел на торчавший из воды дротик с верёвкой с таким изумлением, что я не выдержал и громко рассмеялся. От моего неожиданного рыка Тырф подпрыгнул, но поняв, что опасности нет, заорал:

– Рыба!

Это было первое русское слово, сказанное в этом мире аборигенами.

– Рыба. Тырф. Есть, – сказал я, повторив слова, которые я говорил Сроку.

Тырф не позволил себя уговаривать. Вытащив свою добычу, он прямо в воде впился в неё зубами.

Сытые и довольные, мы возвращались вечером с богатой добычей. После обеда и сонного часа, я растолкал подопечных и заставил их охотиться, чего они делать никак не хотели. Получив по паре затрещин, они неохотно пошли в лагуну, где муть уже осела и заплыли новые жертвы.

Однако, когда Срок насадил на копьё свою первую в жизни законно добытую рыбину, азарт охоты захватил даже ленивого, как я понимал, Тырфа. До вечера Срок добыл ещё две, а Тырф – три. Тырф имел вид праздничного самовара.

Он насадил на бамбук свою добычу отдельно и нёс её горделиво, хотя, ему явно это было неудобно, так как приходилось нести ещё и толстый «кукан», на котором болталась наша общая добыча, связанная рыбьей кожей попарно за хвосты, в количестве двенадцати тушек, каждая килограмм по десять.

Лагерь нас встретил «гуканьем» и рёвом. Даже вождь приветливо помахал нам рукой со сжатой в кулаке дубиной.

Тырф свою добычу передал вождю персонально и получил от него дружеское постукивание рукой по спине.

В племени было всего около восьмидесяти особей, из них – сорок семь взрослых и восемнадцать грудничков. Остальные – в разной степени юношества и детства.

В одной из взятых нами с собой корзин было две шкуры птицы «Рух», а в другой: ножи, острия, арбалет и дротики.

Когда я достал шкуру и расстелил её перед вождём, он даже слегка отпрянул от неё. Я раскинул руки, покачал ими, словно лечу, и показал на небо.

– Кли? – Спросил вождь.

– Кли, – согласился я, вспомнив, как кричали эти птицы, пытаясь меня убить.

– Урф? – Спросил вождь.

– Урф, – скромно сказал я, потупив глаза, и получив одобрительный удар кулаком в плечо.

Моя другая рука непроизвольно дёрнулась, выбросив кулак, но до цели не достала. Руки ещё был коротки. Однако вождь посмотрел на меня с интересом и стукнул кулаком в плечо ещё раз, но послабее. Я стоял, глядя исподлобья на вождя.

Тот оставил игру в «гляделки», потрогал ступнёй мягкий пух и зафыркал от удовольствия. Эффект от щекочущих подошву пёрышек был непередаваемо приятным и мне знаком. Я улыбнулся. Вождь прошёлся по пуховому ковру и резко завалился на него телом.

И тут я увидел, как один из «приближённых» достал из корзины другую шкуру и, с понятной целью прижав её к своей груди, потихоньку отходит в сторону. Не подумав о последствиях, я, схватив воткнутое в землю копьё, подпрыгнул, резко приблизившись к нему, и всадил остриё копья ему в ступню, пригвоздив её к земле.

От боли вор взревел и выронил шкуру.

Пробив ему «троечку» сильно ниже пояса, я выдернул копьё и саданул ему тупым концом древка снизу под челюсть. Раскрытая в рёве пасть клацнула так, что левый клык выскочил и упал бы на землю, если бы я не поймал его рукой.

Грозно рыча, я оглядел племя и стоящих рядом остальных «приближённых» особ. Вместе с моим взглядом двигалось и острие моего копья. Все не отрывали от него своих глаз, а если и отрывали, то сразу прятали их от меня.

Я услышал рык вождя, но, как оказалось, он предназначался не мне. Обернувшись я увидел, что вождь стучит ладонью по шкуре возле себя.

– Урф! – Позвал он.

– «Твою же Родину Мать! – Мысленно сказал я себе. – Избавь нас боже от барской любви!»

Но Хрымар прихватил другой рукой рыбину, взял в руки подаренный мною нож, ловко, тремя движениями, располосовал тушку от хвоста до головы, сняв филе, и передал его мне. Я прифигел.

Хрымар лукаво глянул мне в глаза и вытащил из сумки, висевшей у него на плече, каменный нож размером побольше моего, не такой изящный и острый, как мой, без кожи на рукояти, но всё же – нож.

– Возьми, – проурчал он. – Урф хороший. Урф Мара.

Я не понял, что он имел ввиду, и он догадался.

– Урф – Мара! – Прорычал вождь, обращаясь ко всем, и ткнул дубиной возле моей ноги.

Всё племя двинулось на «коленопреклонение». Я, памятуя, поведение вождя, одаривал некоторых ударами тупого конца древка. Я не верил вождю, и воспринял его назначение меня вождём, как шутку, и по окончании королевской трапезы пошёл в свою нору, предварительно упав ниц перед вождём.

И это был правильный ход. Вождь искренне и громко, но не злобно, смеялся, порыкивая. Он действительно пошутил надо мной, но с дальним прицелом, и я раскусил его замысел. Проверка на алчность и глупость мной была пройдена.

Глава 3.

Сытая рыбная жизнь племени закончилась вдруг.

Дня через три вождь задержал меня на утренней «разнарядке» и посмотрев мне в глаза своими почти чёрными глазами, сказал:

– Иди с Крэком.

Крэк был главным охотником стаи. Этот взрослый и сильный самец очень походил на Хрымара и размерами, и внешне. Я бы сказал, что они были «близнецами», но, честно говоря, все мужские особи племени для меня были похожи.

Засечный край находился на противоположном берегу реки километрах в десяти от деревни. Крэк сразу взял хороший темп бега и не сбавлял его до самой засеки. Мы с Крэком остановились, а загонщики побежали дальше.

Показав мне рукой, чтобы я не отходил от него, Крэк прошёл в сторону другого края засеки метров триста, разглядывая землю. Увидев искомое, он подозвал меня и ткнул пальцем в следы парных копыт. Я кивнул головой и показал руками «рога». Крэк хмыкнул и кивнул, что-то добавив жестами и пальцами. Язык жестов я не понял и Крэк, догадавшись об этом, показал рукой над землёй рост животного и потом развёл руки в сторону и к лицу.

По его мнению, там были низкорослые и толстые животные не только с рогами на голове, но и с рогом на носу.

Я кивнул, а Крэк, дойдя до противоположного края засеки показал мне моё место, а сам вернулся назад. Я понял свою задачу, – не выпускать загнанных животных из ловушки.

Примерно минут через тридцать со стороны загонщиков послышался рёв и шум. Кроме тяжёлого боевого копья, со мной была связка дротиков в «рыбьей» сумке на плечевой лямке, торчащими из неё остриями вверх, чтобы можно было использовать их для защиты от нападения, «тупо» выставив перед собой.

Внимательно всматриваясь в расчищенное от валежника и кустарника пространство ловушки, я прозевал появление с противоположной стороны, со стороны загонщиков, кабана. Почти такой же, по виду, как известный мне: с пятаком и клыками, поднимающимися вверх, хряк тихо подкрался ко мне справа и едва не пропорол бедро. Только хороший нюх и слух Урфа спас нам обоим жизнь. Ещё толком не видя опасность, Урф подпрыгнул, как испуганный кот. Что-что, а прыгал я здорово.

Опешивший кабан, не увидев меня, резко остановился всеми четырьмя копытами, а я упал на него сверху, вонзив копьё, приколов добычу к земле. Хряк попытался взвизгнуть, но умер.

И тут я увидел ещё троих, гораздо меньших по размеру животных, наблюдавших процесс убийства их собрата.

Тихо соскользнув с лохматой туши зверя и понимая, что остался только с полутораметровыми дротиками, я осторожно достал один из них и попытался замахнуться, но дикие свиньи с визгом кинулись от меня в сторону ловушки.

– «И хрен с вами», – подумал я. – «Свою норму я уж