Сирин
Пролог
Деревушка Лозовицы располагалась в низине и была окружена густым хвойным лесом. К ней вела лишь одна узкая дорога, встреться на ней две телеги – и не разойдешься.
Кряжистые избушки тесно прижимались друг к другу, разделенные пыльной однопуткой да оградой из жидкого штакетника. На дворе стояла поздняя осень, из печных труб валил густой темный дым, а из маленьких мутных окошек лился желтый свет.
Девушка, одетая не по погоде, кралась меж домов, желая остаться незамеченной деревенскими бабами.
Она прошла до края деревни, обогнула дом старосты и углубилась в густой темный лес. Прислушиваясь к шорохам вокруг, она вертела головой по сторонам. Старые хвойные великаны, подсвеченные луной, словно ожили и тянули к ней мохнатые лапы.
Дрожа от страха и отодвигая тяжелые ветки, девушка пробиралась вглубь леса, пока не разглядела поросшую влажным мхом, покосившуюся избушку.
Словно во сне, она подкралась к единственному окошку и, как учила ее баб Нюра, дрожащей рукой тюкнула два раза. Глухой звук отскочил от окна и прокатился до самой реки. За мутным стеклом мелькнула скрюченная тень. От холода, а может, от страха, девушку пробила дрожь, зубы пошли мелкой дробью.
Из-за вросшей в землю двери раздался скрипучий старческий голос:
– Кто там?
– Здравити, бабушка. Это Прося, – девушка пыталась не выдать охвативший ее ужас. – Меня мачеха к вам послала. Трошка, братик мой, разболелся. Кашляет маленький, что есть мочи, кушать как два дня перестал. Потом обливается, глаз не открывает. Я и молитвы обережные прочитала, и печь докрасна растопила, водой со дня Овилы обтерла, а все без толку.
– Кашляет без крови? – остановил всхлипы девушки все тот же скрипучий голос. Старуха явно была недовольна, что ее потревожили.
– Без, – закивала посиневшая от холода девушка.
– Жди, – через мгновенье дверь с противным скрипом открылась, и маленькая, закутанная в старые обноски рука протянула небольшую, плотно запечатанную воском склянку. – Намажешь перед сном грудь и спину мальцу. А как в себя придет, напои отваром из ромашки и жимолости. Жимолость с ромашкой, поди, есть?
Девушка кивнула, но, вспомнив, что старуха ее не видит, хриплым голосом подтвердила.
– Только меду добавь, отвар горький. Утром здоровый проснется, – дверь пропела свою скрипучую песнь.
– Спасибо, – кланяясь до земли перед закрытой дверью, тараторила девушка, косясь на дремучий лес. Обратная дорога страшила напуганное деревенскими байками девичье воображение. – И от Трошки спасибо, и от мачехи с батюшкой.
Поговаривали, что от дома старухи раздается пронзительный детский плач. Ведьма похищает младенцев, купается в их крови, а косточки молотит в мелкую пыль да втирает в дряхлое тело.
– Прося! – окликнула удаляющуюся девушку старуха.
Бедняжка от неожиданности подпрыгнула, чуть не выронив драгоценную склянку.
– Мачехе своей передай: еще раз тебя на холод собачий в этих обносках выгонит, помогать ей не стану. Ни ей, ни сынкам ейным, – прокряхтела старуха. – Лечи вас всех потом. Поняла?
– Так как же я? И мачехе такое? – испуганно залепетала девушка, выпучив свои большие оленьи глаза на покосившуюся избу.
– Так и скажешь! – коротко заключила ведьма и захлопнула дверь.
Девушка кинулась обратно к деревне, прижимая к груди целебную мазь. Она слышала, как за спиной стонут и скрипят вековые деревья. Но ее уже не так пугали их разговоры и деревенские байки, как веление ведьмы. Она боялась мачехи больше всех на свете, а потому не то что перечить, взглянуть на нее страшилась. После таких слов женщина точно отправит ночевать на мороз, еще и выпорет в придачу. Батюшка молодой жене не перечил, а потому за Просю заступиться было некому.
Девушка покрепче обхватила склянку и, глотая крупные соленые слезы, побежала домой, пригибаясь под еловыми ветками, наровящими схватить за платок.
***
Дождавшись первых лучей солнца, старуха изнутри подперла дверь тяжелым кованым сундуком, распрямила скрюченную спину и по-хозяйски огляделась по сторонам. Маленькая комната, заставленная склянками и горшками, из ночи в ночь оберегала одной только ей известную тайну.
Старые обноски полетели на пол, и вот уже не горбатая старуха, а молодая девица в некрашеном льняном сарафане оглядывается по сторонам. Схватив выстиранное полотенце с покосившейся, как и вся изба, полки, по низким скрипучим ступеням она спустилась в погреб. Вжав голову в плечи, на четвереньках она проползла к потайной дверце и, как была в одном платье, выбралась по узкому ходу из избы. Простому люду было бы зябко, но только не ей. Народ уже нехотя высовывался из натопленных изб, накинув теплые фуфайки. Но она была другой. Не чувствуя холода поздней осени и остывшей реки, она бегала купаться каждое утро.
Лес встретил чуткий слух девицы птичьим пением, шуршанием полевок и стуком дятла. Макушки деревьев, поддаваясь легкому ветру, тихо шелестели. Девица, привычно перескакивая с корня на корень, чтобы не оставлять следов от избы, вышла на скрытый от чужих глаз берег реки Лагузки. Быстро сбросив одежу и расплетя пшеничную кожу, она рыбкой шмыгнула в воду.
Над рекой разлился искрящийся теплый свет. И вот уже не юная девица, а прекрасная ширококрылая птицы вынырнула из-под толщи изумрудной воды. Только вот головка осталась девичьей.
Птица поднялась высоко над водой, покружилась меж деревьев, не касаясь макушек, и, стряхнув капли воды на землю, плавно опустилась на толстую ветку плакучей ивы.
Коричневые перья, покрывающее тело диковинного создания, янтарем переливались на солнце, разливались лазурными искрами по груди и бокам.
Издали не различишь, девица сидит на ветке или огромная птица. Пшеничные волосы рассыпались по груди и спине, закрывая большую часть обнаженного тела. Голые плечи обдувало прохладным ветром. Девушка раскинула крылья, покрытые длинными перьями и переходящие в руки, отжала и завернула волосы в тугой узел.
Птица еще немного погрелась на теплом утреннем солнышке, подставляя то один, то второй пернатый бок, оттолкнулась от ветки цепкими лапами и приземлилась на траву девицей. Она прошлась частым гребнем по волосам, накинула льняную одежу и, подобрав подол, припустила в деревню.
Глава 1. Сын-то мой, да ум-то свой
Вот крылом бы взмахнуть – и в небо.
А в душе, в волосах лето.
Чтобы ветер трепал косы.
А в глазах лишь от счастья слезы.
Солнца свет озарил рощу.
Свысока ведь глядеть проще.
Вот крылом бы взмахнуть – и в небо,
Улететь за мечтой слепо.
– Дарьянка, ты опять задержалась! Служанка из тебя негодная. Вот пожалуюсь на тебя старому Баяну – вмиг выгонит и на хорошенькую заплаканную мордашку не посмотрит! Пойдешь под солнцепеком скот пасти да зимой лопатой по хлеву скрести! Вот тогда-то я на тебя посмотрю! Будешь знать, как опаздывать! И что это на тебе надето? Померзнуть решила, девка? – завела свою обычную утреннюю песнь тетка Матрена.
– Батюшке помогала, – привычно соврала Дарьяна, прерывая брань женщины. Она натянула болтающуюся на вешалке старую фуфайку, сунула ноги в заношенные до дыр сапоги хозяйской жёнки и, подхватив коромысло, побежала к колодцу, во всю ширь улыбаясь яркому солнцу.
Чему девка радовалась – Матрена понять не могла. Утро как утро: солнце да легкий морозец. А может, колодцу радуется, что в прошлом месяце Баян вырыть велел, и теперь не приходится отстаивать поутру длиннющую очередь за студеной водой со всей деревней? Леший его знает, этих молодых, поди разбери.
Дарьяна привычно закинула ведро, ловко раскрутила и закрутила ворот и, наполнив до краев ведра ледяной водой, побежала в избу.
Изба у Баяна, что ни говори, была хороша. Два этажа, да по шесть комнат на каждом. Больше дома Дарьяне видеть не приходилось. Она вообще, кроме Лозовиц, нигде не была, но знала, что даже в соседних деревеньках судачили: не дом у старого Баяна, а терем княжеский. Девушка тоже восхищалась окружающей роскошью: лавки застелены овечьими шкурами, печь зимой не угасает, а свечей в кладовой не счесть. Одна просторная кухня с огромным столом посреди комнаты чего только стоит, а высокие шкафы со стеклянными дверцами брякают диковиной посудой! Не деревянными плашками и ложками, а такими, что уронишь и осколков не сосчитаешь. Избушка девушки ни в какое сравнение даже с растопочной не шла, да и другие избы в деревне сильно уступали.
– Ночью Митяй прибыл. Лохань поутру велел ему наполнить, – примирительно буркнула Матрена девушке.
Ведра от поднявшегося в груди негодования так и выскользнули из рук Дарьяны, чуть не расплескав холодную воду на пол и ноги.
– А чего это мне велено? За помывку у нас Горь отвечает! – словно молодой теленок, заупрямилась девушка.
– Горь в стада с вечера уехал, вот тебе Митяй и велел, – резко ответила тучная женщина и, хлопнув дверью, ушла в кладовую.
Дарьяна подняла тяжелые ведра, перелила в чугунный котел на разогретой печи и снова побежала к колодцу.
Вот уж как пять лет Дарьяна работала у Баяна служанкой. Как исполнилось ей двенадцать, отправила бабушка работу в деревне поискать.
Тетка Матрена давно старому Баяну жаловалась: “Работы много, а рук не хватает”.
Он и взял ей в подмогу худенькую девчушку, лишь бы та канючить перестала, рассудив: “Я подмогу ей дал? Дал. К тому же девчонке много платы не положено. Накормить, одежи кое-какой дать, да хватит с нее. А что не справится девка, так пусть работает проворнее, глядишь, и поспеет”.
Матрена для вида ртом кривила, да с хозяином спорить не стала, решив, что уж лучше так, чем совсем без подмоги. Попробуй тут управься: в доме прибери, хозяев накорми, белье постирай, да еще про ораву скотников, работничков Баяна не забудь. Им и с собой еды собери и ужин поплотнее состряпай.
А девчушка хоть и маленькой была, да шустрой и выносливой оказалась. Работы много, да деваться некуда было. Баян в деревне самым зажиточным был, да и сейчас остается. На хозяйстве у него целых двадцать людей ходят, за стадами смотрят. А Баян с женой только в город скотину гоняют да на ярмарках выставляют. Детей вырастили, всех в город учиться торговле отправили.
Митяй средним был, старше Дарьяны на три года. Этой зимой только двадцатилетие справили. Редко домой приезжал, больше город любил. Как уехал четыре лета назад учиться да на ярмарках помогать, так толком и не заглядывал. А как той весной вернулся, увидел девушку, да не сразу глаз смог отвести. Коса длинная, щеки румяные и фигура вся ладная, точно стебель первоцвета. Как улыбнется, так на душе все встрепенется, расцветет. По хозяйству шуршит и не устает. Проворная девушка и красивая.
Ходил кругами, в глаза украдкой заглядывал, а заговорить не решался.
Дарьяна видела взгляды парня и краснела, точно рябина по зиме. Красивый Митяй, говорит с людьми складно и правильно, не чета деревенским парням. Те в работе проворные, а этот грамоте выучен, руки мягкие, не мозолистые. Не одна Дарьяна на него взгляды бросала. Все девчонки в деревне по нему вздыхали, завидя размашистую неторопливую походку и дюжие плечи.
А Митяевские взгляды Дарьяне льстили, да понять она до конца их не могла. Не привыкшая она к мужскому вниманию, и растолковать некому. Ни отца, ни брата, ни дядьки двоюродного – никого не было у девчонки. Бабушку не спросишь, хоть и не обругает, а стыдно как-то. Матери она никогда не знала. С пеленок ее одна бабка воспитывала, да не родная ей была и не скрывала. Да и как тут скроешь, когда: то девица ты, то птица. Но любила девочку, как и родные, бывало, не могут.
Рассказывала бабушка, как подбросили под двери ей, старой ведьме, замотанную в одни лохмотья крохотную девчушку. Старуха приютила, обогрела. Первое время надеялась, что одумаются и вернутся. Да никто не пришел ни на этот год, ни в последующие. А после и поняла, почему не заявляются, когда силу немалую разглядела. Так Дарьяна на воспитание у ведьмы и осталась.
Дарьяна смутно помнила свое первое обращение. Шесть лет от роду, легкие редкие перышки и яркое голубое небо – вот что осталось в памяти. Бежит она по солнечному лугу, устремив руки к небу, а вот уже летит, и внутри тепло и хорошо. Обомлела даже старая ведьма, немало на своем веку повидавшая. Не ожидала от внучки такого сюрприза. Силу-то немалую разглядела, да только природа у нее вон какая диковинная оказалась.
Про таких, как Дарьяна, ходило много слухов. И все они были не радостными. Одним голосом она может свести с ума, навязать свою волю, повернуть реки вспять. Стоило ребенку родиться с даром, как всю семью немедленно казнили, не позабыв про самых дальних родственников, чтобы подчистую извести непростую кровь. Не жалели ни детей, ни стариков. Всех возводили на огромный костер. Таких, как она, называли сирин – полуженщина, полуптица. Страшнее них свет не знал чудовищ.
Ведьма людским слухам не верила. Дай волю, они и ее, ведьму безвредную, на костер сведут. Потому прятала девочку в лесу. Так Дарьяна у нее и росла. Сама ведьма даже по магическим меркам, а они уж подлиннее человеческих будут, немолода была. Прикипела она к девчушке, переживала о будущем. Вот сляжет, и кто за девочкой присмотрит? Кто уму-разуму научит и от беды убережет? Вот на тринадцатом году и отправила в деревню.
Для всех деревенских Дарьяна была дочкой охотника. Мать умерла, когда она была еще в колыбели, от лап медведя. Отец в Лозовицы не заходил, охотился и добычу по соседним деревням продавал. Там за нее давали больше, и покупатели завелись постоянные. Девчушку сильно никто не расспрашивал, узнали, что хотели, и по деревне в тот же день разнесли. Баян принял на службу и тут же забыл. А Матрена поболтать не любила, только приказы отдавала да замечания сыпала, словно воспитывала. Так Дарьяна и работала в деревне уже пятый год.
Когда воды в чан было налито до краев, Дарьяна вымыла руки, присыпала старый дубовый стол мукой и принялась месить подошедшее тесто. Работа была нелегкая, но девушка шустро раскатывала большие лепешки и раскидывала на противень. Следом она уложила картошку, морковь, лук и баранину, прикрыв все сверху тонким листом теста. Пироги один за другим отправились в печь ровно к тому моменту, как закипела вода в чане.
Стараясь не обжечься, Дарьяна набрала полные ведра горячей воды железным ковшом и наполнила деревянное корыто в соседней от спальни Митяя комнате. От воды поднимался пар, и девушка мечтала хоть на пол лучины погрузиться в приятную воду. В теплые дни она купалась в реке, а в холодную пору Баян разрешал растапливать слугам баню, где все друг за дружкой мылись в старых тазах, до скрипа натираясь колючей мочалкой и пихтовым мылом, которое девушка варила для всех.
– Дарьяна, не ожидал тебя здесь увидеть, – на лице парня разлилась приторно сладкая улыбка. Он вошел в комнату и медленно затворил дверь. – Приятный сюрприз.
– Вы сами велели мне приготовить воду, – не желая участвовать в разыгрываемом представление, равнодушно ответила девица, игнорируя его показное радушие. Запертая с парнем в одной комнате, Дарьяна отчего-то почувствовала себя неуютно.
– Подловила, – Митяй изобразил показное раскаяние и улыбнулся шире, обнажая ямочки на щеках.
Не искушенное девичье сердце пропустило удар, а затем, словно желая его восполнить, застучало с новой силой.
Митяй подошел к Дарьяне и положил большую ладонь на плечо. Кожу обдало жаром, румянец прилип к щекам.
– Прости, я совсем не хотел тебя пугать, – убирая руку, нагло врал с невинной улыбкой на лице Митяй. – Знаешь, на самом деле я хотел поговорить, поэтому и велел натаскать воды.
Девушке стоило лишь на миг заглянуть в глубокие гранитные глаза с легким прищуром, обвести правильные черты лица и чуть кривоватую улыбку, чтобы голос парня стал смелее.
– Я слушаю вас, – одернув себя от разглядывания и потупив взгляд в пол, как учила тетка Матрена, пробубнила Дарьяна.
– Давай обойдемся без этого чужого “вы”? Обращайся ко мне просто на “ты”. Договорились? – юноша, заставляя посмотреть себе в глаза, приподнял подбородок девушки. Его пальцы были мягкими, но само прикосновение жестким, не терпящим неподчинения. Серьезный прямой взгляд Дарьяны стер улыбку с его лица. Но он тут же взял себя в руки, обнажив белоснежные зубы.
– Я хотел познакомиться с тобой лично, – на последнем слове парень сделал ударение. – Впрочем, как и со всеми остальными слугами. Отец хочет передать управление домом в мои руки, пока они с матушкой уедут по делам в Лютейный город.
Митяй внимательно наблюдал за девушкой, стараясь отследить реакцию на его слова и подобрать нужный ключик.
– Ты знаешь что-нибудь о Лютейном?
Дарьяна отрицательно покачала головой, не желая продолжать разговор. Уж в том, что он заговаривает ей зубы, она не сомневалась. Может, она и была несведущей в любовных делах, но уж точно не дурой.
– О-о-о, тебе бы там понравилось. Огромный город с каменными мостами, трехэтажными особняками, а на горизонте – бескрайнее Нефритовое море. На севере Лютейный граничит с Великими холмами, чьи торговцы караванами везут рыжие шкуры двугорбых верблюдов, ларцы, полные драгоценных камней и стеклянных безделушек.
Небывавшую дальше соседних лесов Дарьяну невольно увлек рассказ о далеких землях и невиданных диковинках. На миг она попыталась представить животных с горбами. Какие на ощупь их шкуры? Мягкие, точно овечья шерсть, или жесткие, словно лошадиный хвост? А море? Какое оно? Она всегда мечтала его увидеть.
– О чем это я? – Митяй успел разглядеть зажегшийся огонек любопытства в девичьих глазах. Он прервал свой рассказ, заправляя Дарьяне за ухо прядь выбившихся пшеничных волос, и задумался. Пара прядок всегда вилась и вылезала из косы, что изрядно раздражало девушку. Но еще больше сейчас ее раздражала его близость.
“Отец оставляет тебя за главного, пока едет в Лютейный город. И ты по какой-то причине позвал меня, простую служанку, сообщить эту волнующую новость”.
– Понимаешь, к чему я веду? – прервал затянувшееся молчание юноша.
Девушка догадывалась и изо всех сил сдерживалась, чтобы не прошептать одно из заклинаний прямо в его хорошенькое лицо. Она выжидающе скрестила на груди руки, гадая, что он сделает дальше.
Деревенские парни не раз обращали на Дарьяну внимание. Она была хороша собой и улыбкой отвечала на доброе слово. Они нередко косили взгляды, приветливо махали, но вот развязных намеков или непрошенных прикосновений не позволяли. Может, отца охотника боялись, а может, острого девичьего языка? Ни в чьих руках она не чувствовала себя чьей-то собственностью, хоть и работала служанкой и сейчас не желала. Девушка снова покрутила головой, надеясь, что он сочтет ее дурехой и поскорее отпустит.
– Что все твои старания могут быть вознаграждены, глупышка. Я знаю, как много ты работала, какой усердной была, и не оставлю это незамеченным. Конечно, если и при мне ты будешь стараться не хуже. Мой отец платит тебе сущие крохи. Я же могу одеть тебя в лучшие меха и отплатить серебром. Ты хочешь серебра, Дарьяна? – юноша заглядывал в глаза, стараясь за прямым взглядом рассмотреть покорность, жадность или безысходность. Надеясь угадать ее потайное желание, что отзовется жадным блеском на его предложение. Но глаза у девушки блестели только от злости. Простое четверостишие крутилось в голове, просясь на язык, но она не позволяла ему обрести силу.
– Дарьянка, ты чего копаешься? Пироги подгорят! – толкая прикрытую дверь широкими бедрами, окликнула девушку Матрена, внося свежую стопку полотенец. – Доброе утро, хозяин.
Служанка, словно только сейчас заметила Митяя, потупила глаза в пол и сложила руки на старом переднике.
– Не знала, что вы уже встали.
Дарьяна скривилась нелепой притворной покорности взрослой женщины перед напыщенным самовлюбленным мальчишкой, возомнившим себя вершителем судеб. Но все же она была благодарна Матрене. Полотенец на тумбе и так было предостаточно.
Парень нехотя убрал руку с лица девушки. Дарьяна выскользнула из помывочной, ощущая себя липкой и грязной в тех местах, где к ней прикасался Митяй.
“Может, все же наслать на него пакостника? Физического вреда практически нет, зато украденные прямо из-под носа вещи весь день искать будет!” – кипела от злости девушка, точно чайник на печке, ругая наглого хозяйского сына.
Дарьяна ополоснула лицо прохладной водой, смывая остатки злости, насухо вытерлась застиранным полотенцем, пахнущим крапивой, и побежала доставать пироги из печи, пока те не превратились в угли.
Весь день, как обычно, девушка хлопотала по хозяйству, но сегодня еще старалась не попадаться никому на глаза, а в особенности Митяю. Липкий ужас холодными мурашками бегал по коже, стоило вспомнить ласковую улыбку, милые ямочки на щеках и ледяные глаза парня. Злость прошла, уступив место страху. Что бы было, не побеспокой их Матрена?
Дарьяна знала, что может пожаловаться на Митяя хозяину. Тот сына не накажет, но к девушке точно не подпустит. Старый Баян был жадным, порой грубым, но слугам распутничать не позволял. Хотите встречаться, пожалуйста, только за стенами его дома. И если уж девушка по незнанию или глупости своей понесет, то правдами и неправдами заставлял мужика на ней жениться. Но поступит ли он так же со своим сыном или просто прогонит глупую девчонку, Дарьяна не знала, а потому пыталась избегать встреч, надеясь, что Митяй правильно ее поймет и не станет искать повода.
Дарьяна раньше обычного управилась с работой и, собираясь домой, сложила в плетеную корзинку масло, овощи и полбуханки свежего хлеба. Дома ее ждала картофельная похлебка и ароматный взвар с чабрецом.
– Дарьянка, ты бы завтра взяла выходной. Трудишься без продыху. Молодая, тебе еще дитятко рожать, а ты все жужжишь. Отцу, поди, дома помощь нужна, время запасливое. Грибов набрать да шишек пора, – начала перечислять уйму дел тетка Матрена, что из года в год делала Дарьяна, но выходной ни разу не брала. – Да ни один пойди у Баяна попроси, а лучше седмицу.
Никогда от кухарки она не слышала ничего подобного. Предложение тревожным стуком отозвалось в груди.
– Баян завтра с женой на седмицу уедут. Пастухи всю неделю в поле ночевать будут, а Митяй за главного, – будто невзначай добавила Матрена. – Работы поубавиться. Я и без тебя справлюсь.
Тело девушки словно одеревенело и сделалось непослушным. Она закончила мести пол и, повесив передник на ржавый гвоздь, решила послушать женщину.
“Не врал Митяй, Баян и правда уезжает. Вот чего ходит кругами, да смотрит жадно, а подойти пока не решается. Точно зверь какой”.
Матрена была немолода, но и до старух ей тоже было далеко. Немало она в своей жизни повидала. Как сестру родную любовь сгубила. Баян тогда сам был еще мальчишкой и со своим братом жил в этой деревне. Брат был красавец, точь-в-точь Митяй. Бегал он все за сестрой Матрены. Видно, запудрил голову бедной девушке. Обещал и сватов отправить, и дом большой, и детей ораву. Да только стоило вырасти животу у сестры, как сдулся парень. Негоже было, чтобы такой завидный жених хоть на красивой, да бедной девушке женился, рассудили деревенские. Отец Баяна быстро сына в другие края отправил. А сестра упертая была, замуж ни за кого не пошла, как Матрена ее ни уговаривала. Матрена сама к Баяну пойти грозилась, если сестра не хочет. Да только одно та твердила: не брата Баяновского это ребенок, не его. А вот чей, как в рот воды набрала.
Схватки начались раньше срока, тяжелая работа дала о себе знать. Даже сама ведьма с леса приходила, да ничем помочь не смогла.
Зареклась тогда Матрена никогда дело с мужиками не иметь. Так и проходила всю жизнь в девках. А деревенские до сих пор эту историю в назидание своим дочерям рассказывают.
***
– Завтра мужики за коровой приедут, отдашь пятнистую, что в стадо не угнали. Скотина хорошая, молочная, – оставлял ценные поручения Баян. – К пастухам в поле на третий день езжай, да посмотри, чтоб не напились и скотину не растеряли.
Баян заканчивал передавать дела по хозяйству сыну, когда раздался глухой короткий стук.
– Войди, – велел Митай. Да по-хозяйски, словно не с завтрашнего дня, а всю жизнь в родительском доме на месте отца просидел.
Дарьяна так и замерла у закрытой двери кабинета, не решаясь опустить руку и войти. Сталкиваться с Митяем даже в присутствии Баяна ей совершенно не хотелось. Девушка уже развернулась, намереваясь уйти, но дверь резким толчком отворили изнутри.
– Дарьяна, – по лицу парня разлилась елейная улыбка. – Ты к отцу или ко мне?
– К батюшке вашему, – уточнила девушка, облегченно вздыхая, увидев Баяна.
– Проходи, девочка. Нечего в дверях стоять. Да говори быстрее, чего надо. Дел до отъезда невпроворот, – Баян косо поглядывал то на сына, внезапно расплывшегося в добродушной улыбке, то на настороженную служанку. Девушка неуверенно переминалась с ноги на ногу, уперев глаза в пол, точно заяц под лисьим взглядом. – Оставь нас.
Митяй нехотя вышел за дверь, бросив на Дарьяну хищный взгляд.
– Хозяин, батюшка захворал, ногу на охоте повредил. Помощь моя нужна. Говорит, сам не управится, – ложь за столько лет слетала с языка легко, а стоило припомнить Митяя, так прямо ручьем политься была готова.
Бабушка с детства ей повторяла: хочешь жизни спокойной, научись лжи стройной. А коли хочешь беды, за языком не следи. Это, моя дорогая, самая верная мудрость тебе на долгие годы.
– Отпустите меня на седмицу. Матрена сказала, вы с женой в отъезде будете, пастухи, пока погода стоит, на пастбищах. Она и без меня управится. А как приду, шишек принесу, – тараторила девица, видя сомнения хозяина.
– Шишек и без тебя принесут, так иди, – отмахнулся от нее мужчина, рассудив, что ленивой девка никогда не была, да работу делала добротно. А еще насторожил Баяна сынок его. Ох, не к добру его ужимки и улыбки.
Девушка радостная выскочила в коридор и устремилась по узкому проходу, представляя, как заберет свою корзину и окажется в маленьком уютном домике, подальше от Митяя и ворчливой Матрены. Целую неделю она будет изучать старые ведьмовские книги, собирать травы и ягоды для новых мазей и настоек. Последний раз такие длинные выходные у нее были три зимы назад, когда снега намело по самые окна, и Баян велел не таскаться по глубоким сугробам туда-сюда, пока метель не уляжется окончательно. Четыре дня Дарьяна не выходила из теплой избы. Она и бабушка пекли тыквенные пироги и крепко спали по ночам, не ожидая деревенских. По такой погоде только дурак в гущу леса сунется.
Стоило углубиться в радостные мысли, как Митяй не заставил себя долго ждать. Он с довольной, словно кот, объевшийся сметаны, улыбкой на губах выскочил из-за угла, и напуганная Дарьяна отпрянула к стене. Парень дождался, пока девушка закончит разговор с Баяном, и теперь наслаждался ее растерянностью.
Дарьяна напряглась, готовясь к колким словам или непрошенному прикосновению.
“Вот зараза! – выругалась она. – Так и напрашивается на заклинание!” – но спешно себя одернула. Стоит раз ошибиться, и всю жизнь ведьмой кликать будут. А это ей было без надобности.
Парень подошел ближе, заставив девушку вплотную прижаться к стене. Нависая, он упер руки в стену, покрытую бархатной зеленой тканью. У Дарьяны не получалось ни уклониться, ни протиснуться сквозь тесное кольцо рук. Сердце застучало с бешеной скоростью, холодный пот выступил на спине и ладонях.
– Как своевременно у тебя батюшка захворал, – ухмыльнулся Митяй. – Не по нраву тебе мое предложение пришлось? Может, не красив я для тебя?
– Красив, – сглотнула образовавшийся ком в горле Дарьяна, разглядев в глазах Митяя недобрый блеск.
– Недостаточно богат? – сильнее напирал парень.
– Достаточно, – сиплым голосом прошептала девушка. Его взгляд все больше пугал, хоть Дарьяна была и не из робкого десятка. В глазах читалась не пакость, виделись лютая злость и желание владеть.
– Чем же мое предложение тебе не приглянулось? – следил за взглядом и пресекал каждое мимолетное движение девушки Митяй.
– Ничем. Отец покалечился. Помочь нужно. Пора сейчас запасливая, заготовок не сделаю, так всю зиму впроголодь жить, – на одном дыхании выпалила Дарьяна.
– Так прими мое предложение и мед с пряниками есть будешь, хлебным квасом запивая, – обдал горьким, точно полынный сок, дыханием парень.
“Волосы волной вьются, глаза льдом сияют, а когда улыбается, солнышко проглядывает. Точно яблочко наливное, с сердцевиной, червем изъеденной”, – поразилась Дарьяна.
– Так все вместе не вкусно, можно и с животом слечь, – тянула время девушка, надеясь на чудо иль какую-другую подмогу.
Послышалась возня у кабинета. Баян, не дождавшись сына, пытался вставить ключ в заржавевший замок. Дарьяна воспользовалась моментом и прошмыгнула под рукой Митяя. Парень, словно цепной пес, лязгнул зубами. Но девушка уже во всю прыть бежала в сторону леса мимо озадаченной Матрены, забыв и про свою корзину, и про фуфайку с сапогами.
Оказавшись дома, оставленную корзину стало все же жалко. Но не стоила еще одна встреча с Митяем сытого живота. А уж печеная картошка в своей избе казалась Дарьяне в сто раз вкуснее меда с пряниками под боком у парня.
– Может, хоть почесун на него наслать? – думала девушка, но, вспомнив грозный взгляд бабушки, не стала.
– Пусть живет, скоро в свой город умотает, и поминай как звали.
Глава 2. Горький сок полыни
На деревню опустилась непроглядная темень, какая бывает, когда небо заволокут тяжелые снеговые тучи, что лучику света не пробиться. Ночи стали холоднее. Сверчки не заводили свою обычную песнь, лишь изредка стрекотали в кустах. Матрена закончила мести пол на кухне, сгребла корзину непутевой девчонки, подивившись, что та за ней не вернулась.
“Суматошная, точно ветер в поле, неугомонная. Весь день как волчок, а по сторонам оглянуться некогда. Сколько раз одергивала, сапоги да шубу надеть. Люди ж не слепые, заметят, что не мерзнет. И в лес свой неосторожно бегает по тропке ведьминой”, – ругала про себя девушку Матрена, докладывая в корзину банку черничного варенья, шматок сала и пару красных яблок.
Тетка пошла задними дворами к лесу, пугливо озираясь по сторонам, хоть и знала, что в такую ночь самый глазастый дальше двора ничего не разглядит. Мерный шорох шагов нарушал лишь редкий лай собак да гул застрявшего в макушках сосен ветра.
В деревне все знали, где ведьму искать, да вслух сказать боялись. Не дай бог – увидят на пути к нечистой, так лучше помереть на месте, чем себя выдать. Но не было в деревне дома, который бы не обращался к ней за помощью. Все знали: ведьма от любой беды убережет, только вот от смерти не спасет, тут не в ее власти. Помнила и сама Матрена, как сестру спасти порывалась, когда та дитятко понесла. Да не вышло. Горький ком из воспоминаний встал посредь горла, мешая глубоко вздохнуть.
В покосившуюся дверь коротко постучали. С наступлением темноты Дарьяна привычно накинула старый бабушкин балахон. Днем деревенские не суются, а вот с наступлением ночи бегут, точно муравьи на сахар.
– Кто там? – Дарьяна подождала, но ответа не последовало, только шелест удаляющихся шагов.
Девушка несмело приоткрыла скрипучую дверь и вгляделась в темный лес, высматривая среди деревьев неясный силуэт. Глазами не разглядела, силу свою отпустила, да ощутила, что с леса следит за ней пара очей. Тяжелая корзина, оставленная на пороге, накренилась. По полу со стуком покатилось красное яблочко. Сгорбившись и притворно хромая на правую ногу, девушка затащила нежданный гостинец в избу и плотно затворила дверь.
Краюха хлеба, мытые овощи и кусок масла, что она приготовила в надежде забрать домой. Липкий пот выступил на руках. Девушка метнулась к окну, боясь, что корзина – подарок Митяя. Парень мог за ней и проследить, пока она в страхе уносила ноги. Снова призвала Дарьяна магию в помощь, но лес был пуст. Только полевки копошились в старой хвое, да совы проснулись и высматривали среди лесной подстилки добычу.
Уняв бешеное сердцебиение, девушка внимательно осмотрела подарки.
– А вот варенье, сало и яблоки не собирала. И хлеба вроде меньше отрезала, а морковки не три, а две было, – успокаивала себя Дарьяна. – Корзин таких, поди, по деревне сосчитай, до утра не управишься.
По стеклу застучали крупные капли дождя. Значит, посетителей можно не ждать. Девушка повесила балахон на ржавый гвоздь, завернулась в колючее шерстяное одеяло и уставилась в мутное стекло, размышляя о хозяйском сыне. В комнате сделалось сыро и темно. Дарьяна заложила хвойные дрова в старую, но хорошо слаженную печь. Поленья быстро занялись и с хрустом разнесли смоляной аромат на всю избу. Дым черной струйкой побежал в небо.
Девушка сняла с печи котелок с кипятком, заварила ароматный взвар из мяты и кипрея и, расположившись на потертой овечьей шкуре перед открытой заслонкой, принялась листать толстую бабушкину книгу.
– Ага, этот обережный я уже знаю, а вот этот, на удачу, что-то подзабыла, – бережно перелистывала хрупкие пожелтевшие страницы Дарьяна, вгрызаясь в сочное яблоко. – А вот это Митяю в самый раз будет. Пусть только еще раз сунется.
От ведьмовского фолианта ее отвлек шаркающий звук. Девушка отложила книгу, пытаясь определить его источник. Крадучась, она спустилась в подпол и приложила ухо к потайной дверце. Звук усилился. С наружной стороны кто-то старательно царапал старые деревяшки. Дарьяна осторожно приоткрыла проход, боясь спугнуть лису или мышь. Вместе со сквозняком в комнату просочилась маленькая черная кошка.
– Царапка! – обрадовалась любимице девушка. – Давно тебя не было, негодница ты такая! Что это там у тебя?
Маленький мохнатый комок потянулся и, сладко зевая, открыл розовый ротик. Кошка оставила свой приплод и скрылась за дверью. Через мгновенье она снова появилась, таща в зубах еще одного котенка. Да такого белого, что окажись он на снегу – не различишь.
– Ах, вот чего домой прибежала! – умилилась девушка пищащим комочкам. – Всех занесла или еще побежишь?
Кошка тщательно вылизала обоих котят, подцепила за загривок черныша и понесла наверх, в избу. Дарьяна подперла дверцу бочкой и, взяв в руки белого пушистика, последовала за мамкой.
Свободную от продуктов плетеную корзину она застелила старым одеялом и, придвинув к теплой печи, уложила в нее котят. На вид крохам было не больше месяца.
– Ты у нас будешь Пушинка, – придумывала имена новым жильцам Дарьяна. – А нет, все же Пушистик. – Звонкий девичий смех колокольчиком разнесся по маленькой комнате, утопая в толстых бревенчатых стенах.
– А тебя я буду звать Ночь. Ты такая же темная, как зимнее небо, только глазки блестят, точно звездочки. Как тебе, Царапка, нравятся имена? Пушистик и Ночь.
Кошка одобрительно заурчала, подставляя черные уши.
– Завтра схожу в деревню за молоком, – тяжело вздохнула девушка. – Огородами проберусь, глядишь, и не заметят.
Тонкие ребра выпирали из-под полинявшей шерстки. Котята росли, и кормить кошке становилось все тяжелее.
Печь потрескивала, отдавая тепло дому. Дарьяна замоталась в шерстяное одеяло, больше для уюта, чем для тепла, и, свернувшись клубком на овечьей шкуре у корзины с котятами, уснула.
***
Ночью пришли первые заморозки, и утро выдалось колючим. Девушка привыкла купаться в реке, пока тонкий слой льда не закроет бегущую воду, но, проворочившись всю ночь в беспокойных снах, сегодня не пошла.
Сила тревожным клубком вертелась и жгла, но Дарьяна привычно отбросила ее зов в сторону. Котята требовательно пищали и растягивали кошке соски. Не получая желаемого, они пробовали выбраться из корзины, но перелезть высокие бортики у них пока не получалось.
Девушка окинула покосившийся потолок взглядом, ища подвешенный на гвоздь бидон. Накинув на плечи пуховый платок жёнки Баяна и ее же старые сапоги, она огородами побежала в деревню.
Изба баб Нюры стояла на самом краю Лозовиц, и Дарьяна заглянула к ней первой. Бабка была приветлива с девушкой и угостила пирожком, но молока не дала. Корова в этом году поздно отелилась и еще кормила теленка. Скрипя зубами, Дарьяна пошла к дому Баяна.
Пройдя огородами с еще не убранными сухими листьями тыквы и ботвой от картошки, девушка прокралась через заднюю калитку и, стараясь не шуметь, пробралась на кухню. Оглядев безлюдную комнату, она прошмыгнула в кладовую. В углу стояла полная фляга свежего надоя.
Дарьяна налила половину бидона.
– На несколько дней котятам хватит, еще и на кашу останется.
Она мышкой прошмыгнула через дом и потянула на себя скрипучую калитку, когда услышала знакомый голос. На руках выступил липкий пот, а свежий морозный воздух сделался спертым и горьким.
– А все я гадаю, кто там, словно вор через огороды крадется? – елейным голосом протянул Митяй. – А это ты, Дарьянушка. Заслужить подарки не захотела, решила украсть?
Девушку передернуло от сказанного. Дня не прошло, как Баян уехал, а Митяй уже ходит важный, точно индюк на птичьем дворе.
– Чего молчишь, девка? Не нравится, когда с тобой по-хорошему? Так я могу и по-плохому, – слова сочились, точно змеи меж камней из плотно сомкнутых челюстей.
Митяй был уже совсем близко, и растерянная Дарьяна не знала – кричать ей или бежать. Убежать теперь она вряд ли успеет, а кричать было отчего-то совестно. Прибегут скотники, спросят: чего кричит? И что она им скажет? Молоко воровала, а хозяин поймал.
Растерянность девушки была парню на руку. Он не дал ей сделать правильный выбор и, с силой схватив тонкие запястья, притянул к себе.
– Знаю я вас таких, – цедил сквозь зубы парень. – Любите ломаться, парню голову морочить.
Вторую руку он положил Дарьяне на затылок и, до боли сжимая в объятиях, прильнул красивыми полными губами к испуганной девушке.
Отвратительная смесь из злости и полынной горечи разлилась по губам. Дарьяна завертелась в жестких объятиях, пытаясь увернуться и оттолкнуть настырного парня, но тот только крепче прижал к себе. Девушка замахнулась и со всей силы стукнула тяжелым бидоном. Митяй, не ожидая получить по голове, отшатнулся и разжал объятия, ошалело переводил взгляд с испуганного девичьего лица на бидон и обратно. Дарьяна бросила емкость на землю. Остатки молока разлились, обрызгав ее платье и Митяя, и впитались в пыльную землю.
С застекленными пеленой слез глазами убегая в дремучий лес, она едва разбирала дорогу, желая поскорее оказаться подальше от деревни и Митяя.
Парень, потирая ушибленную голову, удивленно смотрел ей вслед.
“Прежде с девками это срабатывало. Поломаются, строя из себя недотрогу, а после и рады в объятьях оказаться”.
Сам не зная почему, он поднял бидон, наполнил его доверху молоком и, оставив на тропе у чащи, медленно побрел домой, неразборчиво бурча себе под нос и виновато поглядывая на лес.
Тень густых елок укрыла Дарьяну. Сердце рвалось из груди, мешая дышать и мыслить. Опасаясь погони, девушка кинулась не домой, а к реке, с двух сторон густо поросшей ивняком.
Наконец, на берегу она смогла остановиться и, часто дыша, залезла на ставшую родной за долгие году иву. Дерево скрыло ее густой зеленой листвой и, трепеща на ветру, зашептало ласковую песнь.
Девушка, глотая соленые слезы страха и злости, затаилась. Первый поцелуй неприятно горел на губах. Дарьяна сорвала пару листков с ветки и, отплевываясь, вытерла ими рот.
Шелестящая песнь ивы и журчание реки немного успокоили бег сердца.
– Будь проклят этот Митяй! – в ярости шептала Дарьяна.
Девушке пришлось крепко зажмуриться и ущипнуть себя за руку, чтобы не поддаться злости и не наслать проклятие на голову парня.
Снизу раздалось знакомое мяуканье. Царапка, прося девушку спуститься, скребла толстую кору.
– Еще и котят без молока оставил! Ирод проклятый! – слезы с новой силой защипали глаза. – Нечем мне накормить твоих детей, – вытерев соленый поток и осторожно спускаясь с дерева, пожаловалась кошке Дарьяна. Слетать с макушки было привычнее.
Кошка не успокаивалась и, настойчиво мявкая, звала хозяйку за собой.
– Иду я, иду. Не кричи, – отвечала кошке девушка. – Может, у Проси хоть плошку молока взять выйдет? Главное, чтобы мачехи дома не было.
Дарьяна шла за животным по вытоптанной тропинке. По краям качался тысячелистник, желтые купавки тянули крохотные головки к солнцу, а шмели, не подозревая о несчастье девушки, шумно перелетали с одного цветка на другой. Кошка, нетерпеливо мельтеша черным в белую полоску хвостом, уверенно вела вперед.
Нехотя шли ноги к дому Проси. Стоит мачехе подруги узнать, что падчерица продукты раздает, так саму без еды оставит. Семья жила не бедно, да только для неродной дочери всего было жалко: и платья нового, и куска мяса. Частые тумаки и упреки приносили девушке много горя. Дарьяна часто видела, как пробиралась бедняжка к реке, садилась на покатистый берег и выговаривала Лагузке все печали и горести, прося быструю воду унести их.
Дарьяна думала, будь у Проси мать подобрее, как сложилась бы ее жизнь? Ототри золу с лица, наряди в платье целее, да заставь лицо светиться от радости – так краше и не сыщешь! Да только не одна Дарьяна красоту подруги заметила. Мачеха тоже видела, а потому злилась, источая зловонный яд и каждодневно поливая им с ног до головы падчерицу. Рядила в обноски, не пригодные для себя и родных детей. Парни зазывали Просю на вечерки песни попеть да присказки послушать, но мачеха не пускала.
Родная мать Проси рано умерла от тяжелой болезни, и отец, оставшийся с маленькой дочкой, привел в свой дом новую хозяйку. Та девочку сразу невзлюбила. Непослушная ореховая копна волос, живые зеленые глаза – всем она напоминала ей покойную соперницу. Отец передал воспитание дочери в женские руки и не смел перечить молодой жёнке. Но многочисленной работой Прося не отделалась. Со временем, повиснув на заборе с деревенскими сплетницами, мачеха стала сочинять бесстыдные небылицы. И девушка замкнулась еще сильнее. Пропал блеск в волосах, перестали искриться глаза.
Дарьяна не обращалась раньше к подруге за помощью, и сейчас совестно было идти со своей бедой. Да только другого выхода найти не могла. Подойдет ко двору, поглядит, дома ли мачеха, а там и видно будет.
В образе ведьмы Дарьяна передавала женщине указания. Та ведьму боялась и за помощью часто бегала, оттого ослушаться не смела. Поворчит на падчерицу, да сделает, как велено. Дарьяна и сплетницам на длинный язык указывала, подсыпая в настойки безвредный, но довольно неприятный жгучий порошок.
Кошка гордо вышагивала впереди, ведя за собой хозяйку. Но на опушке леса остановилась и принялась вылизывать мохнатые лапки.
– Чего села? Нам дальше, – подбоченилась Дарьяна. – Или гостей намываешь? Так нам не надобно.
В глаз угодил солнечный зайчик. Покрутившись по сторонам, девушка разглядела на самом краю тропы спрятанный в высокой траве сверкающий бок.
Серебристый бидон блестел, отражая свет солнечных лучей. Девушка откинула металлическую защелку. Бидон был полон молока до самых краев. Не веря своим глазам, она принюхалась к напитку. Аромат свежескошенной травы и меда окутал с головы до ног. Не разбираясь, чье оно и откуда взялось, Дарьяна радостно схватила емкость и помчалась к голодным котятам.
– Странно, конечно, сначала корзина, теперь вот молоко, – разговаривала то ли с кошкой, то ли сама с собой девушка, но выбирать не приходилось.
Столько лет Дарьяна жила в своем маленьком, но безопасном мирке. С уходом бабушки порой становилось тоскливо, но дом, постоянно требующий ухода, работа, проходящая под тихое бурчание Матрены, и ведьминские заботы остались неизменными и занимали руки и голову. Подарок за подарком не радовали.
Порой, размышляя о будущем, Дарьяна представляла, что всю жизнь проходит служанкой у Баяна, а ночью будет притворяться ведьмой. Другой жизни она не знала и знать не хотела. А может, и хотела, да просто боялась. Рассказы о жестокой и беспощадной смерти сирин, таких же существ, как она, ужасали девушку. Уж лучше она будет все время оглядываться, как делала это семнадцать лет, чем сгинет, как все остальные. Но стоило представить, что так пройдет вся жизнь, и тело сковывало от страха и тоски.
Но чего она сильнее боялась, так это своих желаний. Деревенские девушки ее возраста выходили замуж и рожали детей, но она не смела об этом мечтать. Жить вечно в страхе, сдерживать рвущееся наружу тепло и всегда оглядываться по сторонам – никому не пожелаешь. Стоило подумать об этом, и в груди разрасталась огромная дыра. Не передаст она эту силу своим детям. Она – сирин, а потому проклята. Так говорили все. Именно так она себя и чувствовала. Если ты все время одна, а всем вокруг приходится врать, и нет ни одной живой души, которая может тебя понять, разве это не проклятие?
Девушка злилась на несправедливый мир, на брехливые выдумки. Почему она должна прятаться? Она не сделала ничего плохого. Даже не чувствовала в себе той великой силой, о которой все говорят, способной свернуть горы или уничтожить целую армию. Она желала жить совершенно обычной и ничем не примечательной жизнью.
– Мой дар неправильный, – убеждала себя девушка и прятала его глубже. Лишь изредка, когда жжение в груди становилось нестерпимым, она оборачивалась птицей.
Сила взывала, и хоть деревенские истории Дарьяна считала выдумкой, использовать ее страшилась. Вдруг магия, такая податливая и теплая, может поглотить ее без остатка и оказаться губительной?
Но сколько бы Дарьяна не отрицала ее, сила росла вместе с ней, и в последнее время все чаще приходилось к ней обращаться.
Девушка подогрела молоко на печи и налила в блюдце, по краям которого вился синий травяной узор. Комнату наполнил аромат луговых трав. Когда Дарьяне было пять лет, она соглашалась пить только из него. Бабушка наливала горячий взвар и тихонько дула, чтобы напиток скорее остыл. Долгими зимними вечерами Дарьяна слушала сказки, училась прясть пряжу и попивала взвар из любимого блюдца.
Самой желанной была история про Старый Трухлявый Пень. Почему – Дарьяна и сама не знала.
“Жил-был на опушке леса Старый Трухлявый Пень. И не было у него друзей. Никуда он не ходил, корни к земле и приросли. Да так он привык к своему одиночеству, что всех вокруг распугал.
Пришла к нему как-то раз Мышка.
– Пень-пенек Трухлявый-бочок, пусти к себе жить, – запищала Мышка слабым голоском. – Я гостья тихая, маленькая. Не увидишь, не услышишь”.
Дарьяна больше всего любила, как менялся голос бабушки во время рассказа. На Мышке он становился тонким и писклявым, на пне – тихим и вкрадчивым.
“– А ты кто такая будешь? – заскрипел Старый Трухлявый Пень.
– Я Мышка-Норушка.
– Не пущу. Ты мне корни погрызешь да нор наделаешь, – не пустил к себе Мышку Старый Трухлявый Пень. Не было ему дела до маленького тихого зверька.
Убежала Мышка, а Старый Трухлявый Пень снова начал думать о своем.
– Отчего я один, отчего друзья не идут ко мне?
Прибежала к Старому Трухлявому Пню Лягушка.
– Пень-пенек Трухлявый-бочок, пусти к себе жить. Я Лягушка-Ква-квакушка, – заквакала Лягушка. – Всю зиму сплю, а летом на болоте сижу.
– Не пущу! Ты мне мух нанесешь, да влагу разведешь, – не пустил к себе лягушку Старый Трухлявый Пень. И Лягушку узнать он не захотел.
Ускакала Лягушка, а Старый Трухлявый Пень снова задумался о своем.
– Отчего я один, отчего друзья не идут ко мне?
День прошел, ночь прошла, вот уже и зима с летом пробежали, а Пень все один стоит, да думу невеселую думает.
Пришла к нему рыжая Лисица.
– Пень-пенек Трухлявый-бочок, пусти к себе жить, – а у самой взгляд хитрый-прехитрый. – Ты Пень мудрый, точно сама Мать-природа, и крепкий, точно мороз. Летом буду поливать тебя, чтоб от жары не рассохся, а зимой греть.
– А ты кто такая будешь?
– Я Лисица-Сестрица, – пропела лиса сладким тягучим голосом.
– Ну, проходи. Будем вместе жить, – пустил к себе Лисицу Старый Трухлявый Пень, польстившись сладким речам да углядев красивый рыжий мех.
И стала Лиса жить под Старым Трухлявым Пнем. Лето хорошо жили. Лиса из ближайших луж поливала Пень, а как зима настала, стала Лиса под Пнем костер разводить, чтоб теплее ей было. Да печку строить не захотела. Загорелся пень, начал скрипеть да трещать на весь лес. А Лиса выскочила и была такова.
Услыхали шум Мышка-Норушка и Лягушка-Квакушка. Прибежали они на помощь: кто с ведром, кто с ковшом. И давай огонь тушить.
Потушили они Старый Трухлявый Пень, да сели отдыхать.
– Эх ты, Пень-пенек Трухлявый Бочок, – квакнула Лягушка. – Кто на лесть позарится, без всего останется”.
Нет больше бабушки, и сказки ушли вместе с ней. Осталась лишь одна серая непроглядная реальность. Только солнечный свет да тепло внутри разгоняют ее, не дают добраться до ранимого сердечка.
Котята быстро вылакали теплое молоко и, выпятив надувшиеся животики, мирно уснули.
– Красавцы мои, – нежно провела по мягкой шерстке девушка. – Как же мне хочется вашей безмятежности.
Едва перевалило за полдень. Солнца видно не было, но тонкие облака хорошо пропускали свет. Дарьяна взяла потемневшее от времени и сока ягод берестяное лукошко и пошла за лимонником к реке. Большие красные ягоды густо облепили тонкие ветки, и девушка быстро набрала полный кузовок. По дороге в избушку она приметила полянку груздей, схоронившихся под ворохом опавшей листвы. Девушка сняла линялый фартук и доверху наполнила грибами.
Довольная своими находками Дарьяна вернулась в избу, перебрала тугие ягоды, замочила упругие грибы. Света стало не хватать и, запалив толстую жировую свечу, она вернулась к работе. День шел на убыль и, увлекшись делами, девушка не заметила, как наступили сумерки.
В окно громко, нетерпеливо застучали. От неожиданности Дарьяна оцарапала кожу и выронила острый нож. Тот с глухим стуком проскакал по половицам.
Стучал не местный. У ведьмы было заведено два коротких стука, а заглянувший, не жалея старое стекло, громко и долго барабанил. Девушка накинула старый бабушкин балахон и подошла к окну.
– Кто там явился ко мне? – благодаря силе она с легкостью меняла голоса. Ребенком Дарьяна часто подшучивала над бабушкой, то крикнув мужицким басом, то пропев весенним соловьем.
– Ты лесная ведьма? К тебе за помощью ходят?
Дарьяна кинулась от окна к двери, проверяя, надежно ли заперто. Засов плотно сидел на месте, и девушка облегченно вздохнула.
Мысли беспорядочно заметались в девичьей головке, узнавая голос Митяя.
“Выдержит ли старая дверь, поднажми он посильнее? Успею ли добежать до лаза?”
Но вслух, собрав всю волю в кулак, она сказала другое.
– Чего надо?
– Любовное зелье продаешь? – уже тише спросил Митяй. Сомнения, точно рой пчел, крутились в его голове.
“Не меня ли опоить собрался?”
– Я ничего не продаю, – решительно ответила ведьма.
– Деревенские сказали, что помочь можешь, – не унимался Митяй.
“Это ж кто из деревенских длинным языком обзавелся, что о делах с ведьмой болтает?” – призадумалась Дарьяна.
– Помочь могу, да ничего не продаю, – язвительным голосом ответила девушка. А сама тряслась от страха, но понимала, что перед таким наглым посетителем нужно удержать образ злой ведьмы. – И какая же болезнь у тебя, что любовное зелье понадобилось?
– Не твое дело, старая, – грубо ответил парень.
“За помощью пришел и хамит! Вот человек!”
– Значит, и помогать не надобно, – коротко заключила девушка и отошла от окна.
– Да погоди ты, не кипятись, – уже мягче начал Митяй. – Любовь у меня случилась, а девка упрямится.
– А ты и замуж позвал, и сватов заслал? – цокнула языком Дарьяна, проклиная настырного парня.
– Так ты поможешь? Или мне всем в деревне сказать, что это ты Баянову корову опоила, вот та и померла? – перешел от просьбы к угрозам Митяй.
“Как знакомо. Сначала требует, потом запугивает. Проучить бы его, да бабушка б застыдила. Еще и корову эту дурную припомнил. А она, между прочим, сама убежала, пока пастух кваса напился да в тенечке кемарил. До амбара дошла, оставленные около зерновой ямы мешки нашла да объелась. Один корову упустил, другие дверь в амбар не подперли, а с работы погонят всех, оттого и не сознались. Деревенские давай судачить, что от зависти корова сдохла. А пастух еще приплетает, мол, ведьму видел, по полю шаталась, вокруг стада овивалась.
Да сталось мне ваше стадо! У меня что, других забот нет? То от живота порошок приготовь, то от жара настойку поставь!”
– А не боишься, что проклятье на тебя нашлю? – зашла с той же монеты девушка. Уж чему, а выпроваживать дураков ее бабушка научила. Много разных захаживало: кому от ребеночка избавиться, кому соседа сгубить, чтоб не жил лучше ближнего.
– День и ночь под дверью стоять буду, коли нужное зелье не дашь!
Дарьяна скривилась, злясь на упрямого до одури парня.
– Жди! Сейчас свое зелье получишь!
“Не хочет с пустыми руками уходить, пусть с обманкой проваливает, – она отыскала на полке укрепляющий отвар. – А любовных зелий никогда не делала. Плохое это дело – других к любви принуждать. Хоть, конечно, мачехе Проси и не помешало бы к падчерице проникнуться”.
В образе ведьмы Дарьяна приоткрыла дверь на ширину склянки. Она просунула отвар в щель, одним глазом косясь на Митяя, а вторым – на люк в подпол.
“Совсем старуха древняя, вон как рука трясется”, – недолго думая, Митяй ухватился за тонкую кисть. Девушка, чуть не выронив склянку, дернула на себя. Старая ткань затрещала, но руки парень не выпустил, лишь сильнее сжал, оставляя на нежной коже отметины.
– А если не сработает? – пытался сквозь щель рассмотреть под темным капюшоном лицо ведьмы Митяй.
– Значит, не судьба ты ей! И зелья мои – не помощники! – девушка сунула склянку Митяю и обдала руку парня жаром силы.
Парень зашипел и выпустил ведьму. Дверь с коротким скрипом захлопнулась. Митяй уставился на свою ладонь, ожидая увидеть волдыри и облезающую кожу. Такой силы был жар. Но рука лишь слегка покраснела. Он вытер ладонь о штаны и, плюнув ведьме под дверь, бесшумно ушел в сумрак леса.
Глава 3. Мать Сыра-земля и Государыня Вода
Дарьяна ухом припала к двери, силясь расслышать удаляющиеся шаги. Сердце, точно испуганная птица, готово было выпорхнуть из груди.
Девушка подперла дверь тяжелым сундуком и осела на пол. Лишь сделав первый глубокий вдох, она поняла, как сильно было напряжено тело. Парень ушел, а дрожь не спешила отступать. Дарьяна легла на теплые доски и, впитывая тепло и спокойствие векового дуба, раскинула руки. Казалось, прошло всего пару мгновений, а снова раздался стук.
Дарьяна подскочила, решив, что вернулся Митяй, но, остановившись у подпола, вовремя сообразила, что стук был коротким. Так стучат наученные.
– Кто там? – второй раз за ночь проскрипела девушка, поглубже зарываясь в старый балахон.
– Здравити, бабушка. Это я. Прося, – послышался тихий ответ.
Дарьяна выглянула в мутное окно, рассматривая, как одета подруга. Ношеные, но довольно теплые башмаки согревали девушке ноги. А облезлый платок заменила длинная штопаная фуфайка. Дарьяна удовлетворенно кивнула и вернулась к двери.
– Чего надобно, Прося? – голос ведьмы стал мягче.
Выходить из образа ведьмы ей было нельзя даже перед единственной подругой, но и пугать и без того зашуганную девушку не хотелось.
Они сдружились много лет назад, повстречавшись детьми на земляничной полянке. И с тех пор поверяли все свои детские секреты: где растет самая крупная земляника, где снесла яйца кукушка. Подглядывая из-за кустов, они долго могли смеяться над пьяным дровосеком, ругающимся на качающиеся палена. Повзрослев, их разговоры наполнились нарядами, парнями и песнями, но никогда они не говорили о своих несчастьях. Все понимая без слов, они желали скрасить пустяковыми разговорами трудную жизнь друг друга.
– Завтра Святодень, сударыня знахарка. Я хотела вас поблагодарить. Братик выздоровел. Спасибо, – девушка положила небольшой сверток на крыльцо и, не дожидаясь ответа, побежала в деревню, пока ее не сцапали огромные еловые лапы.
Дарьяна помнила, как еще девчонкой Прося боялась леса, а она считала его безопаснее всего на свете.
Темная ночь проглотила силуэт подруги, смешав с ветками елок и зарослями боярышника.
Дарьяна приложила ладонь к земле. Та отозвалась с промедлением. Точно уже дремлет.
– Время бежит вперед, быстрее реки Лагузки. Вот и Святодень настал. Пора, когда засыпают Мать Сыра-земля и Государыня Вода. Бабушка всегда их уважала и приносила в благодарность по плошке молока, приговаривая, что в этот день Владычица судьба выходит к смертным и вплетает новые нити будущей жизни, – рассказывала девушка Царапке. Кошка вылизывалас