Предприимчивые люди

Предприимчивые люди

Соседи наши, что через двор справа, по деревенским понятиям, люди зажиточные, предприимчивые.

Картошку да и все другие овощи, конечно, тоже сажают, в деревне без этого никак, но могли бы и не сажать. У них и гуси, и индюшки, и козел с козами, но основной достаток семьи – продажа спирта, который они разбавляют водой и продают местным после закрытия магазина, а иногда и до. Желающих полно, даже из других деревень приезжают.

Их адрес знают все, хотя некоторые путают, особенно под вечер, к нам ломятся, спрашивают, где мол «подпольный магазин». Неудобно немного, но жить можно. Соседи!

Деревня наша недалеко от большого озера. Рыбаки круглый год. Бывает шторм, но редко, а так всё время на берегу машины, а в озере либо лодки – летом, либо чёрные точки рыбаков на белоснежном льду – зимой. Красота! Приезжают не на один день, мёрзнут. Надо согреться, а тут как раз баба Галя с дядей Лёней – спасители.

Всем хорошо.

Однако, как потом выяснилось, не всем, да и им самим впрок не пошло.

Но пока торговля идёт бойко, постоянно во дворе народ. Редко затишье. И с хозяйством тоже управляются, молодцы! Непонятно как. Бывает к нам заглянут на чаёк, но ухо востро! Начеку! Как собака у них во дворе залает, сразу домой. Покупатель пришёл! Бизнес! Не до чая.

Уважали их в деревне.

Потому, как не у всех деньги водились, чтобы спирт постоянно покупать, так они и в долг дадут и отработать позволят. Душевные.

Мишка, другой сосед, справный мужик, работящий. Когда мы переехали, у него хозяйство было. С матерью жил. Ему чуть за пятьдесят.

Лишь на поминках матери первый раз и попробовал Галькино пойло.

– Ладно, – говорит, – я так. Положено. Знаешь, не пью особо. Как все нормальные люди, по праздникам. Да вот теперь. Мать ведь! За упокой. Надо!

Уже когда окончательно пристрастился, всё приговаривал:

– Скучно одному! Понимаешь?

Я понимал. Но больше всех понимала его соседка-торговка. Сердобольная. Позволяла отрабатывать, когда денег нет, ещё и корочку даст занюхать.

Поначалу этот Мишка нам помогал обустраиваться. Много от него премудростей деревенских осталось. Основная – как картошку сажать. Я всегда удивлялся, как это можно за день поле засадить? Ямку выкопай, картошку уложи, снова закопай. Трудно!

Он поучал:

– Делай одну от другой на стопу. Шаг шагнул? Ямка! Да лопату глубоко не тыкай, на полштыка зацепил, и хорош. Держи. Хозяйка твоя в лунку картофелину бросит, а ты землю, что у тебя на лопате, сверху, и хватит. Быстро, грамотно получится. Всё равно как будто идешь медленно, чуть лопатой земельку цепляешь! Удовольствие, а не работа.

Он всё так делал: дрова колет – топор поёт, дерево ошкуривает – лопата в руках змеёй вьётся, кора из-под лопаты, как стружка у токарного станка, кольцами выходит! Загляденье!

Винтовка у меня есть, пневматическая, и тир на участке, метров тридцать, внуки тренируются. Мы с Мишкой тоже, бывало, постреляем. Он пуля за пулей в десятку. Я и в молоко, и мимо мишени бывало. Он только в центр. Признался после:

– Снайпером служил! Рука твёрдая! Пожмет, аж присядешь.

За два года спился. В первую зиму у печи заснул, ногу спалил, год мучился. А в следующую уже и сам. Говорили, печь закрыл не так. Угорел. Что с пьяного? Какой спрос? Хороший мужик был, справный. Водка сгубила. Я так Гальке и сказал:

– Закопала бизнесом своим?

– А не хотел бы – не пил! Вот ты не пьёшь! А он что, маленький? Сам себе хозяин.

Оно, может, и так, кто знает?

Серёга – Лешего, печника, сын, тоже стал захаживать. Леший – прозвище, живет на отшибе, редко в люди выходит.

Серёга, парень совсем молодой, двадцать пять не исполнилось.

– Галь, ты пацану хоть не наливай, мал совсем, ему ещё семьёй обзаводиться.

– И не даю я. Он сам упрашивает! Угрожать начинает: «Не дашь, стёкла побью». А и побьёт. Делать-то чего?

– Не торгуй вовсе. Глянь сколько народа к тебе ходит. Не за добром.

– Ага, сказал! Ты мне мебель купишь? Телевизор свой отдашь? А мотоцикл мужнин бензином заправлять на что? Работы нет, а что на рыбном заводе заработок? Слезы одни. Их копейки разве только на хлеб. Не учи. На эти деньги не я одна живу.

– Ты живешь не на деньги, а на их души.

– Ладно. Всё. Приехал тут, «учитель»! – Развернётся и пошла. Разговор окончен.

Упал Серёга в колодец. Полтора года за водкой ходил.

Снег вокруг колодца не убран был, намело почти под края, заледенел к тому же, а он с похмелья, да и ухнул. Под вечер только обнаружили. От нас далеко, на другом конце деревни. Отца – Лешего – хорошо знаю. В бане знатную печь мне сложил. Серёга помогал. Собирался сам печи класть. Мало печников в деревнях грамотных осталось.

А что Галя? «Сам виноват. Не пей».

Так три года. То в одном конце деревни, то в другом. Так и пошло.

Барыней ходила. Многие на неё работали, она только покрикивала. Мне и слышно, и видно.

Мишкин участок между нами. Всё видать.

Рыть ямы не нужно никому, та же беда накрыла и Галину. Попробовали они с мужем своего изделия. Да и пристрастились, или судьба. Запили на пару. Говорят, и раньше пили, но не крепко, а тут своё, да ещё и в таком количестве. Месяц ходили, никого не замечая. Козы голодные орать начали! Жуть! В деревне даже дежурство организовали: кто коз кормит, кто доит, иначе спасу нет, да и скотину жалко, позже дочь с детьми приехала, легче стало, хоть козы не орут.

А как-то ночью прибегает к нам Лёнька, муж её, глаза дурнее обычного:

– Галя всё! Полезла за чем-то на печь, табуретка подвернулась, и она об угол стола.

Застали мы время, когда не были они такими предприимчивыми. В гости ходили друг к другу, чай пили с пирогами: то мы напечем, то они. Весело! Всем кости перемоем в беседке под яблоней, среди цветов! И про телевизор забудешь.

И по хозяйству помогали друг другу, в деревне иначе нельзя. Теперь в этой деревне людей поубавилось. А что, молодёжь тоже не дураки в земле ковыряться. На озере два десятка килограмм рыбы взял, на завод отдал. Предприимчивые, умные! Гуляй неделю! В магазине всё есть: и картошка из Польши, и лук, и сметана из Беларуси, и пиво из Питера. Хлеб, масло, яйца из Пскова! Все в деревне есть!

Вот только коров не осталось, а были, больше полсотни. Говорят, в соседней деревне есть ещё пара, но хозяин всё молоко в город возит, каждый литр на учёте.

Ну ничего, слышал, в магазин скоро молоко тоже завезут. Откуда, не понимаю. Кур держим своих, вот думаем: козу взять, что ли. А то когда этого молока дождёшься из ниоткуда. А так остальное всё своё: и свёкла, и морковь, и картошка. Польскую не едим – не нравится. Это пусть предприимчивые люди её кушают, а нам и наша хороша!

Деревенские хитрости

Ох, и хитрый народ в деревнях, и не узнаешь, не будучи рядом. Мы узнали. Купили дом в деревне Псковской области – выращивать картошечку да яблочки. Хотя оказалось, что растёт там и многое другое. Орехи, например фундук, да такой вкусный, не купишь такого. Вишня не хуже, чем на Юге. Груши я раньше и не любил, не нравились как-то, свои – прелесть! Настоящее чудо: крупные, сочные, съешь такую – и ничего больше не надо, не хочешь портить чудесное послевкусие. Конечно, кто тебе так за деревом будет ухаживать, как ты сам? По кроне окопаю, удобрения под каждый корешок положу, поливаю по норме, чтобы и не пересохло и не перепрело. Наука! Обрезка веток одна чего стоит. Вот так и каждый для себя выкладывается по полной. Очень трудоёмкая работа на земле. Если техника есть – хорошо, техника помогает, но основное – ручной труд, именно его любят растения и откликаются в полной мере.

Вот и мы, когда приехали, то, как и все, заказали трактористу, чтобы поле под картошку обработал, как положено: и пропахал, и «глызи» разбил (так здесь комья земли называют), и борозды «наехал». Названия местные, их много, все не упомнишь, за десять лет и в своём разговоре попадаться начинают, родными становятся, иногда думаешь: иначе и не назвать, точно и понятно.

Поле нам приготовили огромное, как у всех: метров сорок в ширину и шестьдесят или больше в длину. Семья у нас небольшая: кроме нас с женой, двое детей ещё, ну и там тетки две, дядек столько же, племянник с женой, и всё, пожалуй, кому картошка нужна была. Возбуждение помню, азарт. Никогда не сажали, всё у соседей спрашиваем, как и что. Посадили, закопали, довольные. Ждём урожая. Гляжу, а сосед через два двора (у него тоже такое же поле вспахано и засажено) лопатой что-то ковыряет, копает, понятно, но сразу и сажает именно картошку. Удивился я очень. Ведь у него целое поле посажено, как и у нас. Сразу спросить неудобно, знаю его плохо ещё, а интересно до ужаса, в чем суть? Всё же не выдержал, подошёл, спрашиваю, зачем, мол, ещё, если и так вон сколько. Он ответил, и ответ поразил меня до глубины сознания. Теперь пытаюсь на мир смотреть ещё и его глазами, мир открывается ярче и немного с другой стороны.

– Э… ты вот только приехал и не знаешь, что картошка разная вырастает. Если из-под трактора – одна, из-под лопаты – другая. Любое живое существо, а она живая, внимания, заботы требует. Корова в колхозном стаде столько и такого молока не даст, как своя, ей любви мало. Свою с выгона хлебцем встречаешь, ласковым словом, вот и она иначе живёт, чувствует, что нужна, любима, а колхозной и жить, я думаю не очень хочется, посмотри, какие они тоскливые. Доярка пришла, механизм включила, и к другой. Кому понравится? Концлагерь, да и только, а не жизнь. А картошку эту я для себя сажаю, сам буду есть, а та, что в поле из-под трактора, на продажу да скотине на корм, вручную столько не вырастишь, а себе ещё могу.

– Так-так, значит, себе получше, а другим всё равно? Так получается?

– Пусть сами себе выращивают, я не против.

– А хлеб тоже себе сами печете? А сахар, а рис, гречу выращиваете?

– Ну, ты загнул. Что могу, то могу. А другие, они другие и есть.

Во как интересно мы живём, подумалось мне. Действительно, ведь каждый так думает. Для себя получше, а дальше хоть трава не расти. Или нет? Вспомнился мне мой друг юности, в перестройку он арендовал подвал, сапоги ремонтировал. Делал одну-единственную операцию. У женских сапог по ранту лопалась кожа, и ноги промокали, так он наращивал кожу, подклеивал, да так, что сапог уже сносится, а его ремонту ничего, и незаметно, что и ремонтировался, хоть на выставку. Рядом работал приятель и выполнял заказов в два раза больше. Разговариваю со своим:

– А ты что же? Вон Володя и денег больше и люди довольны.

– Ну, денег, может, и больше, а насчет людей, не знаю, посмотрим.

Действительно, прошло месяца три, перестали к Володьке обращаться, он потом другие операции стал выполнять.

– Ну, дела, – говорю, – ты что, знал, как надо?

– Нет, просто если сделаю не очень хорошо, не так, как себе, ночь плохо сплю, приду пораньше на работу, и всё переделаю заново. На душе сразу спокойно, легко, и людям в глаза смотреть приятно, знаю, что я перед ними честен.

От человека зависит, что ли? Так что мы все другие, если наши машины мы же сами и покупать не хотим? Немецкую с удовольствием, а русскую не надо? Почему? Не для себя делаем, получается?

Так вышло, что теперь у меня есть друзья не только в России, айв США, Израиле, Германии, даже в Таиланде есть, но сейчас не об этом, а о том, что говорил я с немцем на эту тему, почему у них машины лучше, чем наши. А он так сказал:

– Для себя делаем! Для брата, соседа, чтоб не сказал мне этот сосед, что-нибудь нехорошее, что мне не понравится. От чего настроение испортиться может. Ну, и для тебя, конечно.

– Для меня-то зачем, я же вон где живу.

– А для тебя, дорогой, скажу ещё и громко: ЧТОБЫ И ТЫ ВСЕМ МОГ СКАЗАТЬ: «В ГЕРМАНИИ СДЕЛАНО!» Теперь понял?

И я понял. Ведь я всегда смотрю, и если увижу «сделано в Германии» или «сделано в Японии», то спокоен и уверен, что хороший товар, можно покупать. Я очень хорошо понял, что мы как раз живём не для себя. Не для себя хлеб печём, машины делаем, сапоги шьём, дороги строим не для себя. А для кого? Вот этого понять я и не могу. Ну для кого ещё, если не для себя? Или мы все такие хитрые и в нас до сих пор живёт эта самая деревенская хитрость?

А картошки у нас в тот год выросло много, очень много. Так много, что мы и четверти съесть не смогли. Остальную из подвала лопатами да в вёдра, да в компост, хоть удобрения будут, обидно, конечно, а куда девать? С помощью трактора много вырастить можно, а у нас скотины нет, и продавать мы не умеем. Теперь растим по-хитрому, по-деревенски. И только по-деревенски, если лишняя есть, продаём, конечно, чего добру пропадать, а желающие есть всегда. Но зато картошечку свою очень люблю, стоит она того. Ну вот, хоть с картошкой всё определилось. Теперь дело за малым, теперь надо всё остальное научиться делать исключительно, как для себя, иначе так и будем все жить, как в деревне, думая, что мы все цивилизованные люди, что вокруг сплошной прогресс и модернизация. А основная модернизация и цивилизация в голове, в том, чтобы не хитрить, не считать себя умнее и достойнее всех, не жить деревенскими хитростями.

Вот так, с помощью простой деревенской хитрости, можно открыть для себя настоящую мудрость. Ведь в жизни всё взаимосвязано и перекручено, и если пытаешься обмануть другого, то в конечном итоге обманываешь сам себя.

Володька так и ушёл из сапожников, что-то у него совсем всё перестало получаться, как люди говорят.

Килька и 8 Марта

– Слышал, что есть пять или шесть доказательств существования Бога. Но, видимо, каждый в течение своей жизни получает ещё и шестое – своё собственное. Я такое получил. Хорошо это или нет, доволен ли я, что теперь знаю точно, не уверен, может, не ненужно мне этого было. Но уж как есть, так есть.

– Аты наливай, наливай, пока я рассказывать буду, да не жмотничай, не каждый день такое услышишь.

– Три года назад я переехал в центр на заработки. Сначала всё было хорошо, как договаривались, но место новое, новые знакомства. Человек слаб, а я ещё и немного склонен, как и ты, впрочем, все мы не без греха. Водка сгубила. Выгнали. Мелкие приработки то там, то сям положение не спасали, пропивалось всё ввиду малости заработанного. А что там? Ящики разгрузил, сотню получил. Куда её? Ну да, на пропой. Дошёл до того, что голодать начал. Стал даже попрошайничать. Помогало мало. Как-то взял в магазине банку килек, держу её, а ещё на кассу идти, есть хотел, даже подташнивало. Прямо в магазине и съесть думал, до кассы, но открыть было нечем, да и люди вокруг, украсть не мог, побили как-то. Помнил! Вижу, мужик идёт, не бедный, похоже, я к нему, мол, так и так, есть хочу очень:

– Добавьте, не хватает, если можно. Действительно есть хочу. Не на закуску.

Он говорит:

– Нет денег, карточкой рассчитываюсь. Давай свою банку, на выходе жди.

Врёт, думаю, денег пожалел. Но делать нечего, пошёл на выход, жду. Выходит. Даёт мне банку мою, пачку масла, хлеб и пакет молока. «На, – говорит, – ешь, и вот ещё». И даёт мне бумажку в пять тысяч рублей. Понимаешь? Пять тысяч! Я сколько работал, у меня такой не было. Беру автоматически. А он: «Но запомни, если хоть каплю алкоголя на эти деньги купишь, плохо будет, лучше не бери». Какой «не бери», я взял уже. А в голове: «Фальшивые небось, надо проверить». Пока соображал, а его нет уже. Чудеса! Я обратно в магазин. Накупил всего, что на ум взбрело, курицу купил, сварил дома, месяц горячего не ел, но вина не брал, вдруг действительно ненастоящая бумажка. На кассе стою, волнуюсь. Нет, всё нормально. Взяла кассир, отсчитала сдачу, а на меня косится, ей понятно: либо нашел, либо украл. Но докажи. Всё честь по чести. Пришёл домой, курицу съел и думаю, что дальше делать. А дальше: у меня паспорт в залоге, мне деньги нужны на медкомиссию. Срок прав на вождение автомашины закончился, менять надо. Я профессиональный водитель. Десять лет стажа. И, веришь, денег хватило на всё. Нашёл работу. Не пью. Доволен всем. Не понимаю: за что такой мне подарок? Прошло три года. Деньги домой отсылал, и себе хватало, за комнату долги отдал, познакомился с девушкой, красивая. Любила меня, наверное. Всё, как надо. Жизнь удалась, думал, а всего-то пять тысяч. Ерунда. Но деньги те потратил все. Оставил себе на память сто рублей, даже номер их какой-то счастливый оказался. Они у меня за зеркалом в комнате были пришпилены, как напоминание о моей прошлой жизни.

И, ты знаешь, не любил я день 8 Марта всегда. Не то чтобы подарки или ещё что, а просто не любил. Не знаю, может, чувствовал что. Домой накануне вернулся раньше обычного. Оленька счастливая, завтра друзья придут, праздник. Подарок я ещё раньше купил. Не волновался. Она встречает меня, радостная, шустрая, и в руки сотню суёт: «Сбегай, говорит, купи шампанское, всё есть, шампанское забыла, идти не хочу». Ну, я тоже устал, но она так просила, даже не разделся, пошёл.

Вот тогда всё и кончилось. Не знал я, что это за деньги. Говорил много раз, не трожь! Нельзя! Что и почему, не рассказывал, понимаешь, стыдно было. Говорил, просто нельзя. Почему мне не поверить? Любила, думал. Любила, а не верила. Так бывает? Видать, бывает.

Всё вернулось к той банке килек. Я снова голоден и смотрю, кто мне её купит. Одно радует, доказательство бытия теперь у меня есть собственное. Вот что с ним делать, не знаю. У тебя нет ещё, может ты и счастливее меня, а может, и нет. А у меня вот есть! И от этого и хуже, и лучше. Я знаю, что я слаб, да и ты не лучше, но меня прощали уже. А простят ли ещё? Поверь мне, всё из-за женщин, и хорошее и нет.

– Банку-то открывай, открывай, что рот-то открыл, завтра за килькой идти твоя очередь.

Взятка?

– Вы дали ему взятку!

– Нет. Не давал.

– Я видел, дали ему триста рублей. Это взятка.

– Нет, это не взятка, это просто мой долг. Я нарушил правила и должен за это заплатить. При чём здесь взятка?

– Ну как же? Дал инспектору деньги, значит, взятка.

Случайный мой пассажир негодовал, а так хорошо ехали. Не люблю ездить один. Не люблю, когда курит человек, не при мне, просто сам по себе курит. Запах этот въедается основательно. Он сопровождает курильщика везде, его не вытравишь, духами не перебьёшь. Я не люблю. И когда кто-то просит подвезти по дороге, безошибочно отгадываю, курит ли кандидат в мои пассажиры. А уж когда стоит с сигаретой, точно не остановлюсь, не приторможу даже.

Этот не курил. Цвет кожи, блеск глаз у некурящих другой, сразу видно.

Парень совсем молодой, едем вместе больше часа.

Он едет домой, закончил год, говорит, учится хорошо. Люблю студентов-попутчиков. Дотошный народ.

Мы всё обсудили: и реформу образования (это близко к нему), и пенсионного обеспечения (это ко мне). И у нас, получаются, совершенно различные мнения. А тут ещё и инспектор. Что я могу ему объяснить? Как донести до такого молоденького студента за час общения то, о чем задумываюсь сам лет сорок, как раз с его возраста. И до сих пор сомневаюсь, прав ли?

– Ну, вот смотри! Я нарушил правила? Нарушил! Я прав? Нет! За нарушение подобного рода согласно правилам движения положен штраф. Так? Так! Я его заплатил? Да! Что не так? Где взятка? Это просто штраф и всё. Чего кипятишься?

– Но ведь так не положено. Надо оплачивать в банке.

– Вот! Это самое интересное! Кому надо? Кому? Мне надо? Инспектору надо? Он выписывает мне не просто квитанцию, он составить протокол должен. Там всё записать: как я ехал, где я ехал, где живу, когда права получил, сколько у меня детей, и всё ради этих трёхсот рублей? Пока он это оформляет, мимо сотни машин пронесутся с большей скоростью, а он занят.

Я сорок лет за рулем, помню, когда за такие мелочи прямо на улице квитанции выдавали. И мне время не терять, бегая по банкам с квитанцией, и инспектору писанины меньше. Или я не прав?

– Ну не знаю, может, тогда и действительно лучше было. А зачем же сделали, как теперь?

– И я не знаю. Думаю! Думаю, кому-то выгодно, чтобы мы с инспектором за эти копейки выглядели друг перед другом идиотами, когда ни мне, ни ему это не нужно. Думаю, что он и рад бы сам отнести эти деньги в банк, чтобы не заниматься этой никчёмной писаниной, да ещё и на коленях, стола-то в машине нет. Думаю ещё тому, кто сочиняет эти законы, было выгодно, чтобы мы оба выглядели преступниками, взяточниками, нарушителями уголовного порядка, хотя, как ты видишь, взятки как таковой здесь нет. Взятку можешь и не платить. Это взятка. А штраф не платить не можешь. Какая взятка, если все равно деньги отдавай. А если закон не позволяет инспектору их в банк сдать, значит, это плохой закон, значит, это просто кому-то нужно. В чем я не прав? Ты молодой, тебе законы переписывать. Ведь, по сути, что же такое закон? А это то, что позволяет нам вместе лучше жить, не мешая, а помогая друг другу.

Вот пример: один очень умный человек, когда планировал на вновь открывающемся предприятии газоны, предложил сначала ничего не размечать, пусть некоторое время люди ходят, как им удобно. Потом образовавшиеся тропинки выложили гравием, огородили заборчиком, а вокруг посадили цветы. Никто по газонам не ходил. Было удобно и по дорожкам. Но можно было сделать иначе. Спланировать дорожки предварительно, и это явно было бы неудобно потому, что всё предусмотреть нельзя. А потом штрафовать, штрафовать и называть нарушителями, это другой путь наведения порядка, не удобный никому. Так и законы, если они не удобны всем, значит, кому-то выгодны точно, хотя бы ради развлечения. Ради развлечения делается очень многое, а может быть, и всё.

Некоторое время ехали молча. Затем он спросил, уже совсем не возмущаясь моим поступком:

– Но бывают же взятки инспектору? Не везде же штраф за нарушение? Вот, например, если водитель нетрезв?

– Ты прав, бывают и взятки. Взятка всегда там, где для неё идеальные условия. Где всё продумано и выбора нет. Вот ты об этом и подумай, у тебя вся жизнь впереди.

Мы ещё поговорили о всякой ерунде, и минут через двадцать он приехал. А я ехал дальше и думал, почему так часто совершенно очевидные истины многие не только не понимают сами, а ещё и спорят, и возмущаются, даже не допуская, что могут быть не правы. И не только совсем молодые.

Олимпийский символ

Люблю я, знаете ли, праздники, ну там Новый год или Масленицу, да все, в общем. День согласия и примирения, правда, понять не могу, с кем соглашаться или мириться? Но праздник он праздник и есть. А ещё у нас скоро Олимпиада. Во погуляем! Помню немного Олимпиаду в 1980 году, но тогда она не очень впечатлила, некоторые страны прямо накануне испортили нам её, но зато какой был символ! Коричневый мишка с кольцами на животе, может, помнит кто? Он везде стоит чуть полубоком на задних ногах, чуть присогнув колени. Очень миленький. И есть у меня друг, Игорь, так вот он, бывало, так же присядет, голову повернёт – ну вылитый символ Олимпиады. Жаль, фотографии не осталось. Сейчас снова Олимпиада и праздник уже почти начался, уже начали выбирать символ. На Первом телевизионном канале эти символы (вернее, кандидаты в символы, надо ещё выбрать) пляшут, веселятся, их там больше десятка, а нужен один. Вот по телевизору все и танцуют, а ты звони, выбирай. Весело! Я, правда, не смотрел. Другие дела были. Начальник мой смотрел, у них в кругу их общения модно быть в гуще событий страны, страна гуляет на выборах символов, и он со всеми вместе. Страна на чемпионате по футболу, и он среди всех. За «Зенит» болеет, всех игроков знает: и наших, и из других стран, что за нас играют, не будешь знать, может, и не хорошо, может, у них там и осудят. А я вот не знаю. Не всем дано. Кто хочет, пусть болеет, я так думаю. А вчера на работу прихожу, там начальник аж весь подпрыгивает от возбуждения. Рассказывает, как он выбирал, переживал, мы тоже все слушаем, поддакиваем. Праздник, в общем. Выбрали пока, говорит, три символа, и один тот, что он и хотел. Там зайчика выбрали, ещё кого-то и котика. Так вот котика либо наш начальник, либо на самом деле, Барсиком назвали. Вот ходит весь день: «Барсик, да Барсик. Барсик, да Барсик. Барсика, – говорит, – хочу. Пусть Барсика выберут». Ко всем пристаёт, мол, ты за кого. Оказалось, что все за Барсика как раз. Он и меня допекает. А я не могу за Барсика, у меня с этим Барсиком свои ощущения, может, совсем и не праздничные. Нет, мне, конечно, само имя Барсик очень нравится, но в жизни всякое бывает, и слово Барсик для меня стало немного особенным, другим, вот и не могу за Барсика, даже пусть это самый лучший символ нашей самой лучшей Олимпиады. Начальник прямо аж сердиться начал, может, говорит, без твоего голоса и не выберут, а я очень хочу и всё. Давай за Барсика или рассказывай в чём дело. Ну пришлось рассказать. Это опять-таки со службой в армии связано. Оттуда столько всего нового, как из вытрезвителя. Столько новых слов и понятий, ну, с тюрьмой-то сравнивать неохота, хотя определённые сходства есть. В тюрьме тоже каждый предмет своё название имеет, как и в армии. Дома у тебя – начальник, в армии – командир, в тюрьме – пахан. Дома у тебя кровать, в армии – койка, в тюрьме – шконка. И туалет тоже везде по-разному, ну, много всего. Старшина в армии многие вещи называл по-своему и смеялся, если мы не понимали сначала. Вот и Барсиком у него называлось не то, что теперь на Олимпиаде. Даже неудобно как-то рассказывать, но как было, так и было, чего там. С баней связано. В баню ходили все, без бани нельзя. Нагрузка на службе большая. Пробежки, занятия строевой, физподготовка, да и работы разные. Устаёшь, потеешь, одежда пачкается, в бане и помыться, и постираться можно, и, главное, от лишней заразы избавится, вот тут старшина и помощник:

– Спускай, – говорит, – трусы, показывай своего Барсика.

И хлоп туда ложку белого порошка. Он ещё и фельдшером был. И если что не так, всё сразу увидит, поможет и вылечит. Вот так с помощью старшины мы и поняли, что именно Барсиком называется. Рассказал я это своему начальнику, задумался он. Это что же, выходит, все, кто служили срочную, голосовать не будут? Смешной!

– Нет, – говорю, – только у нас это так называли.

– Но через вашу роту столько народа прошло.

– Ну и что, это же сорок лет назад было.

– Сорок лет, говоришь? А вдруг и сейчас так называют?

– Нет, сейчас точно не так, сейчас названия похлеще будут. Так что Вы называйте, как назвали, а я не могу за Барсика голосовать и всё.

Согласился начальник со мной, понял, видать. И сказал, что и сам теперь не очень хочет, единственное, что все другие символы ему нравятся ещё меньше, слащавые, облизанные, как будто не символы Олимпиады, а символы вечеринки гламурной, а теперь ещё и Барсика не хочу. Вот такая история с олимпийской символикой у нас на работе вышла. И кого теперь выбирать и зачем? Неясно.

Всё правильно!

– Теперь видишь, как я был прав? Видишь, как прав? Ну что? Мужчина всегда прав!

Он сидел на полу и всё повторял и повторял: «Прав, прав, я был совершенно прав».

Три года назад, когда они с женой и двумя малышами приехали с Узбекистана в эту чужую для них страну, в далёкое Подмосковье, когда не было никаких видимых перспектив, а лишь те немногие деньги, что остались в наследство, казалось, даже возможное невозможно. Когда соседи вокруг их небольшого старенького домика поглядывали на чужаков недружелюбно, а порой и угрожающе, он лихорадочно думал. Думал обо всём: не зря ли затеял всё это, как и где можно заработать, как вжиться в чужое общество, ведь даже разговор их не всегда и не каждый понимал. Хорошо дети совсем маленькие, научатся общаться, а потом школа. Это всё потом, а пока надо думать.

Первые деньги заработал и трудно, и легко. Съездил в Москву и привёз два чемодана спирта «Роял». Чемоданы придумал сам. С сумками останавливали, проверяли, отбирали. С чемоданами, да ещё с двумя, подозрение вызвал лишь однажды, но сориентировался, спокойно поставил на землю, потёр затекшие руки и сказал:

– Билеты у жены, сейчас подойдет, пошла ребёнку воды купить, издалека едем.

Отпустили, поверили.

Спирт отменный! Разошёлся на «ура!» Хотя втрое дороже, чем на оптовом рынке. А трудно потому, что деньги последние, что обмануть мог любой продавец, что по дороге могли ограбить, узнав, что везёшь спирт. Тогда ещё милиция проверяла на каждом углу, чуть лицо не московское. Но обошлось. Судьба! А может, идея с чемоданами помогла.

Обошлось ровно десять раз. На одиннадцатый рисковать не стал и нанял машину. Машины месяц к месяцу становились больше. Но уже появилась возможность не только не бояться милиции, а сотрудничать. Не бесплатно, конечно, но всё в разумных пределах.

Палатка, киоск, магазинчик и вот – магазин.

В первом магазине и жили. Работали круглосуточно. Жена не роптала. Лишь однажды, когда в дом принёс пистолет.

– Очумел? Зачем тебе? У тебя в милиции все свои! Тебе что, страшно? Или обидел кого?

Только и сказал:

– Не твоё дело.

И когда учил целиться и стрелять, уже не противилась.

А обидеть, может, и обидел. Сам чувствовал, что к соседям, да и вообще ко всем относился не иначе, как к неудачникам, бездарям и лентяям. Видел, что народ пьёт, сам – ни грамма. Видел, что у многих нет того задора и устремлённости, что у него. Понимал, что и надежд, и будущего у многих тоже нет. Перестал уважать людей. Перестал.

Виноват? Может, и виноват. Но когда в магазин приходил такой получеловек и требовал водки в долг, иногда давал, иногда нет, но всё чаще стал огрызаться, а однажды выпихнул двоих несколько грубо. Пообещали магазин сжечь, но это давно было, почти и забыл. Но стал учтивее, правда, уважение к людям прошло напрочь.

Стук в дверь не напугал, он был даже несколько скромный какой-то. Овчарка во дворе даже не рявкнула. К нему ходили часто. Кто за чем, чаще за деньгами, иногда приносили что-нибудь на продажу. У него в магазине отдельчик есть «старые товары», очень удобно людям, да и процент брал совсем небольшой, разве лишь на содержание отдела. Люди уважали за это.

Открыла жена. На пороге стояли те, что ещё днем в магазине выпрашивали водки. Сейчас оба были весьма навеселе.

– Назарыч, – так его звали в посёлке, хотя был он Нардыз, но даже и запоминать не пытались. Назарыч и всё, даже магазин записали на Назарыча. – Дай водки, убудет у тебя? Взять уже негде.

– Вы что. Думайте. Откуда? Здесь не магазин. Всё там, да и не дам ничего, пошли вон.

– Ты не кипятись. Добром просим. Пару пузырей и закусить что.

– Совсем одурели. Убери ногу, дверь закрыть.

– Не уберу, добром не хочешь, силой возьмём.

– Какая сила? На себя посмотри. Вас и толкать не надо, дунуть только, свалитесь. Водки им. Хватит уже давно. Убери ногу, говорю, – уже сильно раздражаясь, сказал Нардыз.

– Не хочешь добром? Тогда извини!

И непонятно, как, сразу втроём ввалились в дом. Третий возник из темноты как привидение.

– Назарыч, будем тебя резать, куркуль, и детей твоих.

Походило всё это на какой-то бред. Но в руках у одного действительно появился нож.

– Слушайте, хватит чудачить, и нож убери, порежешься. Откуда у меня водка, не пью я, в магазине всё, а он на ночь на сигнализации. Уходите, добром прошу.

– А ты уже не проси, уже мы тут хозяева, молчи лучше, – прошепелявил тот, что с ножом.

Двое других крепко взяли хозяина за руки и усадили на стул. Третий ножом своим крутил перед носом и приговаривал:

– Мы теперь не только водки, мы и денег возьмём много, чтоб неповадно было жадничать.

Жена растерялась и стояла в дверях детской, как бы загораживая вход.

– А ты, Бирюза, пощекочи его пёрышком, покладистее станет.

«Бирюза» – кличка с последней ходки, когда финку делал, ручка красоты необыкновенной, вся переливается, матовой полупрозрачной бирюзой. На зоне большого труда стоило такую сварганить. А в лезвии отражалось всё. Сам Бирюза говорил, что видит там будущее. Врал, наверное. Берёг нож, любил. Как-то раз отобрали, так ходил следом, пока не выкупил. Мент отобрал, но то ли сжалился, то ли куш хороший Бирюза дал, вернул нож. Теперь он у него, вроде как по закону. Ценный нож, из рессоры, три года ручного труда на зоне. Это не просто. Работал в гараже, там и мастерил.

– А может, и дамочкой побалуемся. Воровать, так миллион… – захихикал один из мужиков.

Такой силы у пьяных Нардыз не ожидал, но пока воспринимал всё несколько нереально. Было совершенно дико, что у него в доме трое пьяных говорят чушь, но могут и натворить.

В доме четыре комнаты, сейчас они в гостиной, еще три спальни, в двух спят дети: две девочки и пацан. Слышно было, что они уже не спят, но выйти без разрешения родителей не могут. Порядок такой. Это он знал точно, чтобы ни случилось, не выйдут, если не позвать. А и хорошо, зачем им видеть пьяных мужиков.

Мысли мелькали, как пули, уверенность и действительность стали возвращаться. Внутри зародилась злость и стала расти.

Минута, другая, и он резко встал. Бирюза крутил ножом, держа его двумя пальцами, наслаждался своим превосходством, думая, что «враг повержен», поэтому выхватить нож не составило труда. Это было крайне неожиданно, все трое на миг расступились, но затем, подчиняясь одним им присущему чувству уходящей добычи, бросились на Нардыз.

Несчастье случилось. Нож сработал сам, глубоко входя под рёбра своего хозяина. Так вышло, что Нардыз инстинктивно выставил руки вперёд, ещё не осознавая и не ощущая, что у него в одной руке нож. Отлично обработанная сталь, заточенная особым образом, когда острое лезвие с одной стороны, а с другой лишь в начале, специально для того чтобы легче проходить ткань одежды, почти не встретило сопротивления старой джинсовой куртки и того, что под ней. И когда Нардыз отдёрнул руки, с ужасом увидел, что нож остался в груди нападавшего. Все замерли, явно не понимая происходящего.

– Ну вот и всё, теперь мы вместе – с какой-то дикой ухмылкой прошептал Бирюза, медленно осел на колени и завалился набок.

– Ты чего наделал? Сидеть тебе теперь, детей увидишь через двадцать лет. А пока мы тебя накажем, сильно накажем.

– Не будет он сидеть, а вы не будете жить, – голос жены прозвучал, как с неба, и она прицельно выстрелила в того, что был слева от неё, ближе к двери. Пуля попала в грудь, его откинуло метра на полтора, и он упал, прислонившись к стене, ногами загораживая проход.

– Вы что, уроды, творите, – заорал третий. Мгновенно выхватил нож из груди мертвого Бирюзы и бросился на женщину. Она выстрелила вторично и попала в горло. Голова нападавшего надломилась вперёд, видно, пуля перебила позвонки, но по инерции тело двигалось и, уже обессиленное, упало на неё, ранив ножом левую руку. Дважды окровавленный нож остался в руке трупа.

– Ты что, Зура? Как теперь?

Из детской жалобно послышалось:

– Папа, нам страшно. Вы живы?

– Всё хорошо. Не выходите, мы с мамой здесь. Всё в порядке. Только не выходите.

Хотя он и так знал, что не выйдут.

– Как теперь? Теперь нельзя спешить, надо всё продумать, – холодно сказала его жена, совсем чужим для него голосом, – всё до мелочей, потом, когда всё взвесим, решим сделать. Нельзя упустить ни одной мелочи. Ты ведь именно для такого случая в дом пистолет принёс?

– Ну да, ну да. Но как? Как? Если в голове звон и тошнота в горле? Что мы скажем? Что сделаем?

– Всё нормально будет, я всё вижу. Прежде всего пистолет, – таким же чужим, спокойным голосом ответила. – Попробуй представить, что ты его никогда не видел, да и вообще не умеешь с ним обращаться. Он у нас в доме появился с приходом этих троих.

– Но ведь я его брал в руки, заряжал, стрелял из него раньше, – не мог справиться с собой, и отвечал он бессмысленно дрожащим от волнения голосом.

– Хорошо, вот это и надо учесть. Удалять твои отпечатки, значит, надо и с патронов, и с магазина, а отпечатки кого-то из них оставить. Начнём именно с этого.

Как удаляют отпечатки, они не знали, видели в кино, что просто протирают и всё, но руки жирные, кто знает, и Зура слегка намочила вафельное полотенце водкой. Нардыз разрядил пистолет, и они оба, надев перчатки, в которых моют посуду, протёрли патроны, магазин и весь пистолет. Протирая всё это, подходили к тому, что у стены, и прикладывали его, ещё теплые руки к каждой детали. Когда было готово, Зура сняла перчатки, взяла в руки уже собранный пистолет и аккуратно положила на край стола так, как это может лишь женщина.

– Теперь нож. Есть у тебя хороший боевой нож?

– Зачем хороший, вон кухонный подойдёт.

Они взяли кухонный, но не из набора, а так, одинокий, так же протёрли его и вложили в руку того, чьи отпечатки оставили на пистолете.

Всё было готово, можно вызывать полицию.

Их версия сработала точно. Убийство первого как было, так и было, тот, что у стены как бы хозяин пистолета, когда усаживали Нардыза на стул, отложил свой пистолет в сторону. Зура воспользовалась этим. А когда произошло первое убийство, не обнаружив пистолета на месте, достал нож и кинулся на мужа. Зура выстрелила. Второй раз тоже, как было. Тем более в руках третьего был крепко сжат нож Бирюзы, а на руке Зуры – глубокий след от него.

Уже много позже, после всех допросов и сопоставлений, им в суде поверили и оправдали. Но в городе долго ходили сплетни, что, мол, откуда у пьяниц пистолет.

Хотя нож был точно, знали это многие, нож дорогой, Бирюзе за него ящик водки предлагали. А может, и пистолет был? Кто его знает? Но тремя пьяницами стало меньше, о них никто не жалел.

А сейчас он сидел на полу и всё повторял и повторял: «Прав, прав, я был совершенно прав, всё правильно».

Добрее надо быть!

Через месяц юбилей.

Дата не круглая. Но для себя я так решил, что после тридцати лет совместной жизни каждый год у нас будет юбилейным! А это тридцать девятый. Столько прожить и просто неплохо. А вместе! Мне повезло. Не знаю, что скажет на это она?

Нет, знаю! Скажет: «Тоже». Но иногда говорит, что во всех её бедах только я и виноват. Хотя добавит: «И в радостях».

Но – я думаю – мне повезло. Много разных причин, чтобы так думать, а вот одна точно весомая: я никогда не дарил ей подарков.

Не в буквальном смысле, нет. Подарки у неё есть, просто никогда не думал, что подарить? Не успевал. Это всё решалось раньше, помимо моего желания. Информацию о подарке получал за месяц, а то и больше до события. Ещё не знал, что приближается какой-то праздник, а о подарке уже знал всё.

Очень удобно.

А то, знаете, есть семьи, когда приходится обоим думать, мучаться: что подарить, как угодить? У меня этот вопрос не стоял. И не стоит. Я всегда знаю заранее.

Но и к тому, что подарят мне, отношусь как-то, может и неправильно. Все родные знают, что с подарком мне угодить трудно. Да и не надо. Что хочу, могу приобрести сам, а подарки – это напрасная трата денег и времени, я так думаю.

Но бывают и исключения.

Помню, на пятидесятилетие сыновья угодили!

Это был уникальный подарок, но не ждите чего-то особенного, особенность его именно в уникальности совпадения моего желания с необходимостью. Может показаться сначала, что я не прав, но прочтите ещё пару строк, после того как я назову свой подарок, всё станет ясно.

А подарили мне пневматический пистолет.

Ага, думаете, пацан престарелый, в детстве не наигрался? Вот и не в этом дело.

Наигрался или нет, не важно, а важно то, что мы держим кур.

Курятник в тридцати метрах от дома, огорожен сеткой, чтобы куры не блуждали где попало. В курятнике кормушка, а на столетнем дубе, что рядом, с полсотни воробьёв и десяток-полтора таких же голодных ворон. Нет, в птиц я не стреляю никогда, да и ни в кого вовсе, хотя и ружье охотничье есть. Вот из ружья по банкам – люблю. Не в огороде, конечно, в лес иногда выберешься без жены, она грохот не переносит. Ну и когда за грибами едем, то же с собой беру. Не стрелять, а так, на всякий случай, в лесу народ разный бродит.

А пистолет очень кстати оказался.

Над кормушкой повесил пластиковую пятилитровую банку из-под машинного масла.

Когда в кормушке зерно и воробьи, вороны и куры собрались поесть, я по этой банке стреляю прямо с крыльца. Куры ничего, привыкли, а воробьи и вороны улетают как раз до конца куриной трапезы.

Большая экономия от этого пистолета получилась. Кормим кур хорошо: пшено, горох, зерно, добавки всякие, понятно, они яйца несут, а вот ворон кормить совсем неохота.

Хороший пистолет, полезный! Единственное – пульки для него стоят дорого, как мешок зерна, но что делать, во всём есть свои маленькие минусы.

А жена со своим подарком задолго до события уже тут как тут, и это хорошо! Думать не надо, переживать: угодишь, не угодишь?

Вот и теперь, всё было известно за месяц. Высмотрела она сама на какой-то выставке серьги с камушком, но боялась, что мой подарок мне же и не понравится, хотя как-то это всё подразумевалось, что подарок не столько для неё, как именно для меня. Я должен любоваться и наслаждаться красотой серёжек совместно с ушами моей и так ненаглядной жены!

Наверное, это так и должно быть, не знаю, но серьги действительно красивые, и все довольны.

Выставка большая: камни в золоте, серебре, кольца, кулоны, браслеты, поделки разные. Вижу ложки серебряные на прилавке, рядом девушка молоденькая, а в глубине ларёчка мужчина лет пятидесяти, отвлеченно читает газету.

– Ложки в какую цену? – спрашиваю.

Они разложены во весь прилавок, полсотни – не меньше.

– Которая Вас интересует?

– Вот эта! – беру в руки и показываю ей.

В этот момент мужчина вскакивает, роняет газету и с неприкрытой агрессией буквально рявкает:

– Положите на место и ничего не трогайте.

Мы были шокированы!

Ложку я, конечно, положил. Говорить было больше не о чем. Что произошло, так и не понял. На воров мы не похожи, рядом с нами никого не было, всё совершенно прозрачно. Что ему почудилось, не понимаю. И не понимаю, почему меня это так задело?

Видимо, настроение было праздничное, не каждый день серьги покупаешь. И ведь, главное, есть у нас такие ложки. Однако купил бы и ещё, если бы понравились. Что произошло? Чем мы ему не приглянулись? Может, что вычитал он там в своей газете не то, или «блоха укусила», не важно. Важно уметь беречь настроения других людей, и не только потому, что всё это может вернуться бумерангом, а просто потому, что мы люди, а не звери, и надо быть значительно добрее, или сидеть дома, пока это ни поймёшь.

Не знаю, купят ли у него что-либо, ведь не газету пришёл читать. Ну да ладно.

А жена рассказала, что часто ездит через весь город специально в один и тот же магазин за одеждой.

– И недалеко от дома можно купить не хуже, – говорит, – но уж больно продавщица там приветливая, ведь покупка не только ради покупки, порой процесс важнее иной покупки! Общение! Теперь очередей нет. Это раньше – отстоишь полдня, и счастлив всему, что досталось.

Мы ещё походили по выставке и, чтобы настроение поправить, купили и браслет, но уже как подарок на день рождения, который у жены через месяц после годовщины свадьбы.

Обоим стало легче.

Приветливый Египет

Любим мы отдыхать в Египте.

В октябре все сезонные работы в огороде заканчиваются и в отпуск. Замечательная пора, замечательное место. В это время там самый настоящий бархатный сезон, температура воды и воздуха почти одинаковая.

Уже в аэропорту при выходе с самолёта погружаешься в блаженное тепло, которое сопровождает тебя повсюду. От этого расслабляешься, и всё кажется чудесным, волшебным, добрым и приветливым. Море Красное с кораллами и огромным многообразием подводного мира. Акваланг не нужен, и так есть, что посмотреть просто с маской.

Очень много плюсов для поездки именно туда, один часовой пояс, адаптация не нужна, да и лёту всего ничего, чуть больше четырёх часов, пока устроился, поел, попил, вот и приехали!

В тот раз начиналось всё, как всегда.

Месяц выбирали отель. Все устраивало. Месяц советовались со своим туроператором, она всё выясняла, что там да как, читали отзывы. Всё хорошо. Поехали.

В аэропорту тоже, как обычно: в автобус с гидом, и по отелям.

Слегка насторожило, что проезжаем наш отель. Вот же он! Название во всю ширину дороги! Почему не высадить? Нет. Едем дальше. Я пробираюсь по проходу к гиду:

– В чём дело? Вот наш отель! Вы говорили, что нас первых расселят? Что случилось?

– Всё нормально, всё по плану. Не волнуйтесь, скоро приедем.

– Да как, приедем? Мы мимо проезжаем.

– Садитесь на место и не волнуйтесь, я отвечаю за всё.

Через час с четвертью, когда оставались лишь мы и ещё две пары, гид останавливает автобус где-то посреди дороги, вокруг полный мрак, не видно ни одного огонька, а надо сказать, что время уже за полночь, и говорит:

– Так вот. В отеле, куда вы ехали, произошёл пожар, сгорело несколько номеров, селить некуда, мы посовещались и решили поселить вас в другом, не хуже. Сейчас мы туда поедем, так что соблюдайте спокойствие.

Какое там спокойствие? Сто причин не ехать в другой, и главная, что в этом отеле уже отдыхают наши друзья, выехавшие несколько раньше. Чуть ранее мы с ними общались, и ни о каком пожаре речи не было. Может, только что? И ещё: мы же выбирали, и выбирали тщательно.

– Хорошо, – говорю, – едем, куда ехали, и если всё действительно так, как Вы говорите, поедем в другой.

Не только мы с женой были против насильственного переселения, те две пары, одна из которых – люди нашего возраста (предпенсионного), а вторая – совсем молоденькие, не больше двадцати пяти, возмутились не меньше. Молодой парень, Сашей звать (мы позже познакомились), высказал предположение, что гид говорит неправду.

– Поедем, куда я сказал, ничего выяснять не будем, – наш сопровождающий становился агрессивнее, – хотите выяснить, завтра можете этим заниматься сколько угодно, а сейчас едем в другой, иначе просто отвезу обратно в аэропорт. Поздно уже по отелям раскатывать и права качать.

Мы в Египте седьмой раз, местные не всегда приветливы, всякое бывает, но такого поворота событий ожидать не могли.

Володя, тот, что нашего возраста, оказался более покладистым и согласился:

– Пусть везет куда-нибудь, спать охота, давно в дороге, устали, потом разберёмся.

И мы поехали.

Едем, молчим, переживаем каждый по-своему.

Вижу, опять проезжаем наш отель:

– Мужики! А что мы теряем? Давайте выйдем здесь! Посмотрим, что будет. Мы-то, всяко правы, у нас у всех договор на размещение именно здесь.

Саша меня сразу поддержал, Володя слегка поколебался, но принял участие в наших дальнейших действиях.

Я раньше работал на автобусах, и для меня не составило труда выключить передачу и не допустить, чтобы водитель включил её вновь, Саша держал беснующегося сопровождающего, Володя ему помогал. С выключенной передачей автобус остановился сам собой, проехав мимо нашего отеля ещё с километр. Гид матерился, выворачивался, кричал, что так нам с рук это не сойдет. Самым приемлемым словом в его бранной речи было «хулиганы русс».

Водитель серьёзно перепугался, и, несмотря на то что не понимал по-русски, догадался открыть багажные отсеки, где были наши чемоданы. Мы забрали вещи и пошли пешком в сторону отеля. Гид ещё долго нецензурно ругался и на водителя, за то, что тот остановил автобус и открыл багажники, и на нас, что мы такие глупцы и что будем теперь жить на улице, да и на всё, что мог вспомнить, но мы уже были далеко.

А вокруг была чудесная египетская ночь, дорога в этом месте вдоль территории отеля ярко освещена. Тротуар чистый, ровный, широкий. Небольшие пальмочки увиты гирляндами огней. На противоположной стороне сияют своими разноцветными витринами всевозможные магазинчики. Многие из которых даже и сейчас открыты. Над нами висит серп луны, лежащий на спине, мы в Египте! Мы уже отдыхаем. И настроение испортить нам практически невозможно. А то, что происходит, кажется забавным приключением, без которого просто скучно. Километра там, наверное, не было, или просто было хорошо, весело, смешно, уютно.

Охрана на территорию пропустила беспрепятственно, но удивлены были все, такого не видели, чтобы пешком с чемоданами, среди ночи, и кто был в помещении охраны, высыпали на улицу, что-то живо обсуждая по-своему, но очень приветливо улыбаясь нам.

До самого здания отеля было ещё далеко.

А вот администрация встретила крайне нелюбезно. Оказалось, что ни по-английски, ни по-русски никто не понимает. Но мы уже здесь, у каждого договор на руках, пожара, как выяснилось, никакого не было, и им надо что-то решать. Время около часа ночи. Минут сорок мы общались жестами и рисовали что-то друг другу на бумаге, демонстрировали свои документы, предлагали найти старшего, всё было бесполезно, нас отказывались понимать и предлагали связаться со своим гидом, который нас вёз, а это значит точно ехать в другой отель.

Что было делать, не ясно. Мы все уже после пережитого начали уставать, а моя жена предложила:

– А давайте расположимся здесь же, рядом со стойкой администратора. – И ещё сказала: – Пусть вызывают полицию и попробуют нас выселить, а утром во всём разберёмся.

Мы с ней привычные ко всему, да, наверное, как и многие русские люди. Раньше наш отпуск в основном был на берегу какого-нибудь лесного озера в палатке, бывало, и на снегу, а здесь шикарный отель, мягкие диваны, тепло, чего желать?

Жена Володи, Катерина, тоже сказала, но уже громче:

– Да! Пусть вызывают полицию! Будем спать здесь, не стоять же у стойки всю ночь.

Скорее всего, кто-то из работников отеля услышал что-то про полицию. Они заговорили живее, и, обращаясь к нам, уже говорили:

– Ноу полисья, ноу полисья!

Пришёл ещё один, он знал русский. Обратился к нам и сказал, что не надо никакой полиции, сейчас всё решится. И действительно, минут через десять мы были каждый в отличном номере, с видом на море, а нам с женой достался ещё и какой-то улучшенный. Там ещё комната была с диваном, столом и креслами, хотя мы такого не просили.

Отель оказался очень хорошим, и наши усилия были не напрасны ещё и потому, что, не случись этого, мы и не знали бы, что есть такой замечательный человек Володя со своей женой Катей и Саша с Вероникой, которая пока не жена, но это всё временно, главное, что они любят друг друга.

Этот отпуск нам очень понравился, но в Египет мы больше не поедем, не хочется больше.

Просто деньги

1974 год. Мне двадцать пять. Я инструктор и преподаватель автодела в обыкновенной средней школе, где в качестве уроков трудового обучения – подготовка водителей-любителей и профессионалов. Профессионалов готовит мой напарник, а я – любителей. У него машина ГАЗ-51, у меня «москвич-408». Раз в месяц ещё и вожу зарплату на весь район. Машин в районе мало, а легковая и вообще одна.

– Коля, я всё продумал. Мы же едем только с Марьей Фёдоровной, она тебя не знает. Там пролёт километров пять и поворот на старую дорогу. Перед ней я сломаюсь…

– Слышь, хватит трындеть одно и тоже, какой из тебя грабитель? Ты в зеркало глядел? Интеллигент в двадцатом поколении. Так я и поверил, что ты серьёзно.

– Да при чём тут серьёзно или нет, такой случай. Подумай, едем вдвоём…

Конечно, несерьёзно, конечно трёп, но так интересно иногда помечтать. Нет, не дразнил я его, просто забавлялся. Ну и мечтал, конечно. Без денег трудно, хочется некой свободы, хоть малой независимости, а то живёшь от зарплаты до зарплаты, только и думаешь, куда и сколько потратил. А ещё и любовь. Год как женат, уже и сын есть, маленький совсем, но есть. Ну, кому не хочется побольше денег, тем более что совершенно немыслимая сумма лежит у тебя в багажнике, а охранник – женщина предпенсионного возраста. Невольно мысли полезут всякие, но несерьёзные, конечно.

– Нет, ты подумай, сколько деньжищ! На десять жизней хватит. Я вот сосчитал. В районе школ 20–30, в каждой по пятьдесят преподавателей, а если в мае, то там и зарплаты, и отпускные на три месяца. На каждого не меньше пятисот рублей. Кумекаешь?

– И что? Сможешь долбануть по голове свою Марью Фёдоровну?

– Нет. Не смогу. Но ты сможешь. Моя идея – твоя дубина.

– Да какая там идея, брехня одна. Дорогу он увидел. Что с того? Тут, если думать, основательно надо.

Ему тоже двадцать пять, он скоро женится, что мы надумать можем? Смех один.

– Да ладно, давай ещё по стопочке и поставь «Битлов», что-то мне этот «Led Zeppelin» не в кайф.

Конечно, не только о деньгах болтали, о девчонках тоже.

– Завидую тебе, – продолжил Николай, – у тебя в «любителях» такие цыпочки учатся, глазам больно, и как ты с ними ещё о чем-то думать можешь. Счастливчик. У меня на грузовик ни одну не затянуть.

– А Тома из 10-го «б»?

– Так то ж мужик в юбке, она вообще собирается стать водителем автобуса, остальные все пацаны.

– Ну да, ну да, но они ездить умеют, а мои, чуть что, руль бросит, глаза закроет и визжит. Хочешь махнёмся?

– Не, ну ладно. Как есть, так есть. Я так просто…

– Но вернёмся к нашим баранам, – я снова за своё.

– И что бараны? Надоело. Как ты это представляешь? Я, что ли, грабить буду?

– Ну да. Ты. Она же тебя не знает. Усы приклей, что ли. Я сломаюсь, остановлю тебя, чтобы помог, зацепишь – и в кусты, на ту дорогу. Суть да дело, пока цепляем-отцепляем, стукнешь несильно старушку, нас обоих свяжешь и всё.

Так проходили дни, и два года прошли, как и не было.

Но иногда, проезжая мимо того поворота, останавливался, ходил, глядел, что-то думал. Глупый, молодой.

В конце мая возвращаемся с кассиром из банка, машина верхом набита деньгами, едем молчим, мы вообще редко разговаривали. И надо так случиться, не доезжая до того поворота километра полтора, в коробке что-то хрустнуло, заскрежетало, и встала машина моя. А, надо сказать, пролет в этом месте немного дикий, лесопарк с обеих сторон, машину не бросишь. Да и как, денег столько. Фёдоровна забеспокоилась. Но недолго. Она звонит обычно, выезжая из банка, на дорогу отводится час, если что, сразу едут искать.

– Найдут, ничего, дорога одна, мы как бельмо.

А и точно – машина белая-белая, цвет такой. На дороге далеко видать.

Двигатель завожу, пока на сцеплении – работает, отпускаю – глохнет. Точно коробка, чтобы тащить, ещё и кардан откручивать надо. Недавно так было. У этих «москвичей» коробка слабое место, там удлинитель на баббитовой втулке часто барахлит, вибрирует, разбивает втулку, приходится коробку снимать, ремонтировать. Недавно так было, мы всё сделали, а масло залить забыли. Через тридцать километров она и накрылась. Аккурат, так же хрустит и не едет. Тоже кардан снимать пришлось, чтобы буксировать. На «москвиче» кардан снять трудно, поди подлезь.

Минут через двадцать останавливается машина, тоже «москвич», но предыдущая модель, 403. Взаимовыручка! У водителей так положено было. Машины ненадёжные, и у каждого хоть какие запчасти с собой, и если видишь стоит машина, как у тебя, обязательно остановишься помочь.

Два парня чуть старше меня.

– Что загораем? Сломалось чего?

Я вышел объяснить, что к чему, мол, коробка, мол, кардан, а ехать осталось всего ничего.

Ребята отличные попались, и домкрат у них, что надо, прямо под задний мост подсунуть можно. Приподняли машину, открутили кардан, трос у меня был. Поехали. Хорошо, ждать не надо. Через полтора километра сворачиваем на ту самую дорогу. Я торможу, сигналю, не туда, мол.

Останавливаются. Выходят.

– Ну что кипятишься, через тридцать метров на дорогу выйдем, завернули по нужде, сам-то не хочешь? Давно стоите, вон и дама твоя сходит в сторонку. Трос, смотри, чуть ни порвал, а крюк выгнул. Перецепи.

Я наклонился перецепить – и всё!

Очнулся. Руки гудят, в голове колокола воют. Плечи так вывернуты, что руки связаны за сиденьем сзади, сижу на своём месте – месте водителя. Рядом в таком же положении постанывает Фёдоровна.

– Эх и попали мы с тобой. Здесь кто найдет? С дороги не видно. – постанывает она.

– Попали, попали, – поддакиваю машинально.

– У меня плечо ноет – артроз, губы искусала, так больно, а про деньги и думать страшно. Ведь всё взяли. Всё, – причитает старушка.

– Как же так вышло? Вроде бы нормальные ребята, да и про деньги кто знал? В багажнике.

– Ты трос свой доставал, видели. Банковские мешки ни с чем не спутаешь.

– Трос? Может быть, может быть, – тоже соображаю я.

Сзади подъехала машина, но никто не вышел. Мы кричали, но двери заперты и у них. Подумали, что помешают и уехали назад.

Снова стало тихо.

– Светло ещё. Интересно, сколько мы здесь?

– В мае долго светло, но думаю, часов шесть, не больше. Должны бы уже и найти, – ответил я.

Милиция подъехала, как обычно, с оглушительным воем.

Это лето для нас с кассиром было самым ужасным за всю нашу жизнь. Подписка о невыезде, поначалу почти ежедневные допросы. Могли снять с уроков, отвезти на место и спрашивать, спрашивать и вместе, и порознь.

Рисовали лица с наших слов, но то я не узнаю, что она расскажет, то она сомневается в моих описаниях. Основной упор поисков был на то, что в коробке не оказалось масла. Кто слил? Когда? Машина моя обычно стоит в гараже, а тут, как на грех, затеяли представление на улице в честь окончания учебного года, а декорации удобно было сложить в моём гараже от дождя и ветра – картон. Так машина третий день ночевала на улице у дверей школы. Хотя там сторож, и он божится, что никто не подходил.

Допрашивали и Николая, но он весь день учительствовал, был на виду и даже дождался, когда меня притащили. Всё расспрашивал, что и как. Кто такие, что за машина. Номера. Номера мы помнили, и это уже хорошо.

Меня допрашивал майор. Точно, как у нас