Художник с того света

Глава 1. Одиночество убивает

Жаркий майский день, на небе ни облака. Праздники прошли, поселок опустел, дачники вернулись в шумную Москву. Нерешительно открыв калитку, осторожно, словно загнанный зверь, я вышел на улицу. В двух метрах от забора возвышался огромный дуб. Испуганно осмотревшись по сторонам, я подошел к дереву и крепко обнял его.

– Спасибо тебе, дерево. Оберегай меня, защищай.

Зелень оживляла лес, а майское небо манило своей глубиной. Тишина и безмятежность немного притупили страх, и я позволил себе отойти от калитки на приличное расстояние, шагов в двадцать. Радуясь своей смелости и теплой весне, я не заметил, как прошел день. Он был прекрасен и тих, ночь же была длинна и ужасна.

Золотистые часы на стене показывали полпервого ночи. Я сидел на старенькой, сбитой ещё в советское время и много раз перекрашенной, скрипучей табуретке. Позади располагался небольшой велюровый диванчик, купленный во времена, когда люди могли подумать, что «Икеа» – это название далекого созвездия на небе. Приличных размеров холст был надежно закреплен на треноге. Ставший уже таким привычным скрип табуретки держал в напряжении и не давал окончательно уйти в транс. Казалось, все вещи парили по комнате, словно в невесомости, но это было не важно: с упорством маньяка я работал над картиной. Кисти нежно и грубо наносили податливое и тёплое масло на холст, я менял их, словно Казанова своих женщин. Руки мои двигались точь-в-точь как у дирижёра, слившегося с оркестром и уже не замечающего публики. Холст был подмостками, кисти – музыкантами, я бросал не мазки, а ноты. В голове играла неизвестная симфония из тысячи инструментов. Борясь с горячкой, смеясь и плача, я продолжал писать страшный шедевр.

Опершись спиной о стену и вытянув ноги, на полу сидел человек. Одна его рука свисала на пол, вторая лежала на животе, пальцы незаметно подёргивались, губы шевелились, голова была опущена в сторону правого плеча, глаза закрыты, на грязном лбу выступала испарина. Я переносил на холст каждый изгиб, каждую складку его грязной и поношенной одежды: старые рваные туфли, серые, выцветшие джинсы, потерявшую форму футболку.

За толстыми шторами, среди электрических ламп, пустых бутылок и мусора на протяжении ночи рождалась эта картина. Краски плясали свой зловещий карнавал, но выделялась одна, яркая, смеющаяся над всеми в необузданном танце страха и надежды. Красная. Кровь. Кровь на моих руках и на лице, на любимых голубых джинсах, на белой льняной рубашке. Она густо покрывала пол рядом с сидящим человеком. Свет ламп отражался на её поверхности, и в этом цвете было что-то вечное, судное.

Красного цвета на картине становилось больше. Кровь сочилась из семи небольших разрезов на грязно-белой футболке и превращалась в одно большое пятно. Я переносил ее на холст. Воздух в комнате густел и становился виден. Я чувствовал боль в теле, головокружение и находился на грани обморока, но понимал: остановись хоть на секунду, отвлекись, и шедевра не будет. Находясь на пике измененного состояния, я видел своего натурщика, видел, как частицы его души смешиваются с красками и ложатся на холст. Он не отошел в иной мир, он продолжил жить в моей новой картине «Смерть бедного человека». С последним мазком, небрежно легшим на полотно, человек перестал дышать, его тело обмякло, а голова поникла.

Застыв словно камень, я сидел перед своей работой, совершенно не понимая, день или ночь за окном. Пустота вместо мыслей. Ни боли, ни головокружения. Точка абсолютной середины движения маятников и шестеренок, точка перехода туда и обратно, грань жизни и смерти. Я словно парил в невесомости. Блаженство от соприкосновения с тем миром и страх возврата в наш – таким было чувство от созерцания написанного. Взгляд упал на старый, с облупившимся лаком журнальный стол. Заплывшая жиром и остатками пищи электрическая печка, куча немытой посуды, пустые бутылки, два граненых стакана, двухкассетный магнитофон Sharp, в девяностых считавшийся предметом роскоши, и треснувшая солонка с просыпавшейся солью напомнили, где я нахожусь.

Все стены моего жилища были завешаны картинами. Картины стояли на столе, на шкафу, на тумбочке. Только остатки мусора могли посоперничать с ними количеством. Пустые бутылки от вина и водки, огрызки яблок, косточки слив, шелуха тыквенных семечек, какие-то бумажки, упаковки, пакеты, очистки картофеля – все это уже почти год являлось неотъемлемой частью моего интерьера.

Отведя взгляд от свежей картины, я посмотрел на труп, но посмотрел так же, как на стол, на грязную печь и старый магнитофон – с совершенным отсутствием эмоций. Слабость окутывала тело, руки тяжелели, вернулось опьянение. Невозможно было встать с табуретки, и я, наклонившись, свалился на пол. Лежа на боку и распрямляя ноги, я все время смотрел на мертвеца. После неуклюжих попыток ползти все же вскарабкался на диван и уснул, не отрывая взгляда от мертвого человека.

Глава 2. Посланник темных сил

Тот майский день мало чем отличался от остальных. Пообедав и переборов несколько панических атак, я достал чистый холст и приготовил место к работе. Прошел час – холст оставался пустым, ни единого мазка. Третья волна тревожности нарастала и превращалась в шторм. Встав с табуретки, я нервно зашагал по комнате, натирая виски дрожащими пальцами.

– Не смотри в окно, не смотри в окно, только не отодвигай штору, они там, они пришли. – Моё бормотание становилось невнятным.

Что-то неведомое приближалось к дому со стороны леса. Наступившая в комнате тишина окончательно подавила способность мыслить.

Отодвинув от стены велюровый диван, я забился за него и накрылся теплым одеялом. Высшие силы не услышали мои мольбы о помощи, и я прибегнул к старому доброму способу борьбы со страхами. Пришлось выползти из убежища, взять в шкафу недопитую бутылку водки и осушить до дна.

Без алкоголя вне дома я чувствовал себя как водолаз без кислорода. Открыв вино, одну треть я отпил, залил в бутылку водку и хорошенько взболтал. Этот коктейль я назвал «Маковский». Мы с «Маковским» уже почти год были неразлучны. По утрам я обычно пил воду, а днем чередовал алкоголь с крепким вареным кофе.

Во дворе меня ожидали мои верные воины. День и ночь они охраняли небольшой деревянный домик на краю поселка на берегу Истры – реки, пейзажи которой описаны во многих старинных русских сказаниях. Дворовое войско состояло из самого разнообразного хлама, который я нашел в сарае и на участке. Старые тазики, ведра, доски, сбитые в человеческие фигуры, куклы, большие и маленькие камешки – в общем, все, что можно найти на старой даче, теперь, благодаря моим стараниям, имело глаза и руки. Особенно красиво смотрелись камни – их расписывать мне было особенно приятно.

Естественно, как у хорошего главнокомандующего, все войска расставлялись в соответствии со стратегией осадного положения. Особый упор делался на углы прямоугольного участка и стороны света. Ворота моей неприступной крепости охранялись могучим вековым дубом, мудрым и сильным деревом, одним своим видом внушавшим всем нам уверенность в собственных силах и победе над нечистью.

Тишина и умиротворение. Мне открылась картина словно с полотна художника: лес замер, поле укрылось нежно-дымчатым одеялом тумана. В вечной красоте природы было нечто чудесное, сказочное.

Вдруг из леса послышались звуки музыки – две маленькие свирели тончайшим голосочком будили спавших крепким сном лесных духов. Пробудился бубен. Его удары совпадали с ритмом моего сердца, и бил он все чаще и чаще, призывая огромные кожаные барабаны проснуться и издать свои величественные децибелы. Нежнейшие, словно листья весенних цветов, голоса лесных дев плыли меж неподвижных сосен, а потерявшиеся души водили свои грустные хороводы. От силы барабанов дрожала земля. Послышался глухой, похожий на бычий, рёв, и остальные звуки сразу смолкли: проснулся грозный дух болота, сладко почивавший под толщей гнилой воды, поросшей тиной и камышом. Осмотревшись по сторонам, увидев страх и почитание своих приспешников, он устремил свой мутный взор в мою сторону. Я стоял словно исполин, вкопанный на сотню метров под землю. Кулаки мои были сжаты, а взор устремлен к лесу.

– Духи леса, услышьте меня! Каждый день на закате вы идете на мою крепость и нет мира в ваших намерениях. Зачем я вам? Я не с людьми и не с вами. Я абсолютно один. – Я продолжал кричать в направлении леса. – Хоть вы и причинили мне много хлопот за этот год, я стою перед вами живой и здоровый, ну почти здоровый. От людей же я ушел чуть живой, поэтому у меня с вами больше общего, чем кажется. Если бы люди сейчас исчезли, все как один, я бы только обрадовался, да, как и вы, впрочем. И еще. Я не считаю вас тьмой. Это не вы уничтожаете живое в лесах и океанах, вырубаете леса и делаете землю мертвой. Убийства, издевательства, войны и рабство – не ваших рук дело. А может, вы и есть настоящая добрая сила, но вас победили мы и нарекли злом? Историю пишет победитель, и во что верить, решает тоже он. Я верю в это и теперь знаю: вы не зло, с этой минуты вы для меня добро.

Замолчав, я опешил: внутри больше не было никакого страха. Но что же скажут они, какой вердикт вынесет их глава?

Не успел я подумать об этом, как увидел силуэт, идущий в мою сторону по дороге между полем и лесом. Неужели вот оно – посланник? Они отправили парламентера, он огласит их решение? Фигура росла и приближалась, и вот уже через мгновение передо мной стоял высокий худощавый человек.

– Добрый вечер! – Мужчина остановился в метре от меня и, неуклюже махнув рукой, спросил: – Я правильно иду к продуктовому?

«Почему он спросил про магазин, может, присматривается ко мне?»

– Да, еще метров пятьсот вдоль леса, а когда лес закончится, повернете направо в сторону навесного моста, через Истру.

Человек посмотрел на бутылку крепленого вина в моей руке и облизнулся.

– Спасибо, думал, уже никогда не найду этот мост. Сначала в лес свернул, потом обратно вышел, чуть не заблудился. А вы здесь живете? – не дав ответить, он продолжил: – А я работаю здесь недалеко, ремонт у частника делаю. Сегодня аванс получил, решил пивка взять. У вас не будет закурить?

«Он всего лишь человек, обычный человек. Он жалок и никчемен, я знаю таких: сейчас в магазине купит пива и уйдет в запой. Через два дня будет знать всех местных алкашей, семья не получит аванс, а заказчик, увидев, что работа не выполнена, выгонит бедолагу на улицу. Но он не пропадет, позвонит своим товарищам, пожалится, что попался хреновый заказчик, который кинул, и через пару дней будет кое-как работать на новой стройке».

– Нет, я не курю, вредно это. Но вот хорошим крепленым вином могу угостить.

– Ох, не отказался бы, а то все работа да работа. – Его глаза заблестели.

Я вынес два граненых стакана и налил в них «Маковского». Чокнувшись, человек за секунду осушил стакан.

– У-ух, вкуснотища, какое крепкое!

– Это коктейль, делается по особому рецепту. Еще?

– Ага. А что за рецепт? Я из Молдовы, толк в вине знаю.

– Это секретный рецепт, – улыбнувшись, ответил я.

– О, я молчок, унесу его с собой в могилу, – сказал охмелевший путник и громко икнул.

В голове зазвенело и бог весть откуда появилась мысль: «Я должен его убить».

Мы прикончили почти полную бутылку коктейля, и гость заметно охмелел.

– А меня, кстати, Слава зовут!

– Максим. Очень приятно, Слав, не хотите ли еще по стаканчику? Пара бутылок этого зелья у меня уж точно найдется.

– Не откажусь, рабочий день уже закончен, так что сам бог велел. И давай на ты – раз выпили, что уж фарафониться.

– Согласен, милости прошу в мою скромную обитель.

Проходя через двор, гость не обратил никакого внимания на войско оберегов, да и горы мусора его особо не смутили. Цель у него была одна – выпить еще.

– Ого, сколько картин! Художник, что ль?

– Да, год назад уволился, решил жизнь поменять, да и от Москвы устал, мошенник на мошеннике там.

– Это да, это ты верно! – деловито садясь за стол, поддержал гость.

Я сгрёб со стола пустые бутылки, обертки и засохшие очистки картофеля. Поставил пустую винную бутылку, налил треть водки, а сверху вино, до самого горлышка. Слава сглотнул.

– Это и есть секрет моего коктейля.

– Я могила! – ответил гость.

«Могила, – подумал я, – и уже совсем скоро. Живым ты отсюда не выйдешь. Постой, Максим, ты слышишь себя? Ты задумал убить человека! Ты понимаешь, что это такое? Ты и смертей-то почти не видел… Вот и увижу».

– Давай, Слав, выпьем за жизнь.

Про себя же добавил: «За твою жизнь, которую я сегодня заберу».

– Да, Максим, чтоб до ста лет дожили!

Мы выпили. Вино жаркими углями согрело грудь, а Слава принялся рассказывать свою биографию. Родился он в городе Бельцы, что в Молдавии. Работал сантехником, каменщиком, сварщиком, на все руки мастером. В сорок два ушел из семьи, нашел молодую, которая выгнала его через полгода. Так он оказался в Москве, стал прилично зарабатывать, и на горизонте замаячили перспективы. Но какие для слабого человека перспективы, если весь рабочий день ты представляешь, как вечерком открываешь бутылочку пива, затем вторую, третью, а после идешь за чекушкой водки и, только прикончив оную, ощущаешь гармонию и блаженную тягу ко сну. Никакой цели – заработал, выпил, выгнали с работы. И так из года в год.

Делая вид, что слушаю великие истории похождений, а на деле банальные пьяные приключения горе-строителя, я обдумывал план убийства. Вскоре думы о планировании сменила мысль: а какое я вообще имею право на убийство? Это же великий грех. Только Бог может решать, когда забрать душу. Но на деле сейчас сижу и решаю я. Почему Бог не остановит меня или на то есть его воля? Выполнив его волю, я должен оказаться в его царстве, рядом с ним, но в писании сказано, что убийце дорога в ад, к страданиям. Если же убийство будет совершено против воли всемогущего, то почему нет препятствий моим страшным замыслам? Малейший знак, что-то необычное – и я выпровожу пьяного гостя, пожелав долгих лет жизни. Но все было тихо, лишь фоном звучал очередной Славин рассказ.

С другой стороны, продолжал размышлять я, есть же нормы морали, то, что отличает нас, людей, от животных. Но несколькими часами ранее я отрёкся от рода человеческого и примкнул ко всему темному: духам и неведомым сущностям. Люди же сделали меня своим изгнанником, растоптали, унизили и по счастливой случайности не отняли жизнь. И поэтому все их правила не для меня.

Есть еще одно: на протяжении всей жизни кто-то диктует мне что делать, говорит куда идти, как поступать, подсказывает правильные ответы. Как и все, я принимаю этот голос за свои мысли. Но что если это не так, что если мы простые пешки в чьей-то игре? Какой-то невидимый кукловод по ниточкам привел Славу к безумному художнику, другой рукой подвел меня и замыслил жуткую сцену на свою потеху. И еще неизвестно, что за мысли вложил он в голову моего гостя. Что если жертва во всей этой ситуации именно я? Что если Слава – исполнитель, не ведающий этого? Это и есть весомый аргумент, чтоб отказаться от задуманного.

      «Эй вы! Кукловоды! Игроки в компьютерные игры! Я отказываюсь от задуманного не мной. Что скажете? Я вам не марионетка. Славик, в общем, хороший человек, добрый. Может, и бесполезный для общества, но таких полно. Не будет вам сегодня развлечений, расходитесь», – мысленно прокричал я в пустоту в надежде, что буду услышан.

Меж тем вечер продолжался, количество пустых бутылок под столом заметно увеличилось. Я смотрел на собутыльника отсутствующим взглядом и думал, как бы его поскорей выпроводить. На душе больше не было груза от преступных мыслей.

Слава, в свою очередь, заметно разошелся. Панибратски хлопая меня по плечу, он критиковал всех, о ком шла речь, кроме самого себя, конечно.

– А ты женат, разведен? – не закончив свой рассказ, спросил гость.

Этот вопрос вернул меня за стол.

– Жил гражданским браком, разошлись чуть больше года назад.

– Она чё, к другому ушла?

– Нет. Просто бросила.

– А чё так?

– Я, как бы это проще сказать, перестал развиваться.

– А-а-а, все понятно, денег не хватало. Это, брат, у всех так, не ты один на эти грабли нарвался.

Вопрос о моей бывшей поднял со дна души старую боль. Слава, наоборот, становился все более шумным и веселым.

– Ты чё это, Макс, скис из-за бабы? Забей на неё. Все они суки, им только одного и надо! Жена всё шубу просила два года, всю душу изъела. Ладно, купили ей шубу, так через месяц опять плохой, потому что машину захотела. Давай еще по одной! За нас, хороших, за них, неверных!

Выпив до дна полный стакан крепленого, я совсем помрачнел.

– Ну ты что таким хмурым стал, а? – не унимался Славик.

– Из-за, как ты говоришь, «суки» я такой стал, – ответил я тихо.

– Ладно, шут с ней, забудь! – сказав это, он махнул рукой и опрокинул солянку. Соль просыпалась на стол и пол.

– Плохая примета, – не глядя на своего гостя, сказал я.

– Да ерунда всё это, Макс! Я в эти приметы не особо верю!

Мрачно улыбаясь и глядя на белые крупицы, покрывающие грязный стол, я ответил:

– А я верю.

Вихрь из обрывков прошлой жизни набирал силу, в голове засвистело, сдавило виски. Вспомнилось, как я опоздал на наше первое свидание, как она даже не смогла обидеться, так была счастлива. Мы стояли у «Тверской», обнявшись, под Александром Сергеевичем, десятилетиями наблюдавшим, как рождается счастье. Кадры счастливой жизни двух искренне любящих сменялись с бешеной скоростью, боль от этой потери сверлами проникала в душу.

Сквозь толстую оболочку мыслей послышался оклик Славика:

– Эй, Максим, ты что-то совсем потух, давай ещё бахнем?

– Да-да, сейчас!

Я встал с табуретки и прошелся по комнате, потом подошел к столу, взял большой охотничий нож, служащий мне кухонным, и со всей силы ударил сидящего гостя в живот. Испуг и неожиданность отразились в секунду на его лице. Еще не понимая, что произошло, Слава встал со стула, зацепив старый магнитофон, и пошел в мою сторону, как бы извиняясь за разбитый Sharp. В голове у меня больше не было мыслей, только шум и еле слышный звук от пронзающего плоть ножа. Следующие шесть точных ударов в живот навсегда изменили судьбу моего гостя. Пошатываясь, он зажал руками раны и, теряя равновесие, попятился назад, затем, опершись спиной о стену, сполз на пол и прикрыл глаза. Дыхание его стало частым, а на лбу выступила блестящая испарина.

Этот человек пару часов назад решил сходить в магазин, купить продукты и облегчить своё существование бутылочкой пива. Он шел, радуясь теплому солнечному дню и чистому лесному воздуху. А сейчас, возможно, так и не осознав, что произошло, тихо умирает в моей гостиной. Его больше не увидят ни дети, ни бывшая жена, заказчик расстроится, что работник получил аванс и ушел. Почему он решил идти в магазин в то время? Не знаю, но те, кто дергают за веревочки, все же добились своего.

Не отрывая взгляда от умирающего, я достал пакет с травой, трясущимися руками насыпал содержимое в трубку и вмиг выкурил, затем повторил еще раз, пока тело не расслабило до состояния пластилина. Выдавив на палитру краски, поправив холст, я сел напротив Славы и спокойно, вдумчиво изучил его позу, одежду, испарину на лбу и начинающуюся агонию.

Через минуту первые мазки легли на белоснежный холст, через две моё сердце билось, словно мотор распаленного гоночного автомобиля, через три комната поменяла свой цвет, а свет от обычной лампочки стал желтым и каким-то незнакомым. Все было расплывчатым и четким, двигалось и останавливалось во времени и пространстве. Откуда-то из глубины комнаты послышался голос, мне стало страшно, я задул свечу и тут же понял, что свечей никогда не было в доме. Свет от лампы бил в глаза, роговицы больше не было, – я ослеп, но видел. Палитры не было, я макал кисти в цвета Славы: цвет кожи, цвет волос и в этот прекрасный цвет, красный. Как ярко он сочился из него! Словно река наполняет иссушенное озеро, так и этот цвет наполнял холст.

Глава 3. Уборка

Тяжелое пробуждение. Я надеялся, что случившееся – очередной кошмар, действо, развернувшееся лишь в моей голове. Но реквизит для страшной сцены никуда не делся. Два актера продолжали играть свои роли, одна из которых была последней.

В комнате ничего не поменялось: плотно завешанные шторы, свет ламп, картина и мертвец у стены. Он сидел, словно старая кукла, оставленная хозяевами при переезде. «Нужно убраться», – подумал я и решился впервые за долгое время открыть окна. Раздвинутые шторы позволили солнечному свету проникнуть в филиал ада на земле. Освещенный под другим углом, мертвец выглядел угрожающе злым, но в жизни он не был таким – слабый, безвольный добряк, который пустил всё на самотек.

– Доброе утро, Слав, прости за вчерашнее. Я не хотел. Не могу объяснить, почему это произошло. Это какая-то неведомая мне неотвратимость, чей-то страшный замысел, комбинация, разыгранная против моей воли. Я не знаю, виноват или нет, сожалеть об этом или спокойно принять такой поворот судьбы. Скорее всего, на этот вопрос мне ответит время. Знаешь, я никогда не был откровенным с людьми. Но с тобой могу говорить открыто, ты ведь унесешь все мои секреты в могилу. Ты сам это сказал, вот и сбылось. Самый главный секрет – я вчера тебя убил. Второй секрет – я не понимаю, сошел ли я с ума или все это взаправду. Мир вокруг совсем другой: такие странные цвета, и все живое, шевелится, летает, ходит и исчезает. Ночами дом окружает что-то страшное и большое. Оно одно и его много. Оно или они не дают мне уйти, да я, честно сказать, и не пытался. Все дни, часы и даже минуты в угоду этим странным картинам. Это не мои картины, они с того света. – Я указал пальцем вверх. – Такой вот необычный заказ из сорока трех полотен. Уже написано сорок два, твой холст предназначался для последней, самой легкой картины. Но сам знаешь, что произошло. Что еще тебе сказать? А, вот еще: мне кажется, я алкоголик. Нет, когда я выпью, то не считаю так, а вот когда трезв, это меня больше, чем заботит. Но как только допишу последнюю картину, я уверен, весь ужас закончится. Этот заказ – мой билет до станции «Счастье».

Я ходил по комнате, говорил с мертвецом и все время думал о картине. Она была повернута к стене. Проснувшись, я так и не решился посмотреть на неё: уж больно что-то необычное творилось вчера, такое со мной впервые. Чувство парения, экстаза и легкого страха – так запомнилось мне ее написание. Сейчас же картина словно еле слышно звала: «Максим, смотри, что ты сотворил, Максим, посмотри на меня. Ты слышишь?» Она манила к себе. Так манит смерть на дороге во время серьезной аварии, когда проезжающие мимо водители все как один притормаживают, чтобы ее увидеть. Человеку страшно, неприятно, но он все равно не может отвести глаз.

Повернув картину к себе и увидев ее, я повторил вчерашние движения моего гостя: попятился назад, оперся о шкаф и сполз на пол. Луч солнца пробивался сквозь пыль, парящую в комнате, а я сидел и тихо плакал. На картине была не смерть, а начало новой жизни, самое таинственное и великое – рождение души, ее свобода и взлет в мире, где можно и ходить, и парить. Смерть здесь, в нашем мире, есть рождение там, в другом, она не ужасна и не страшна, она легка и притягательна. Эта картина – желание бесконечно рождаться и столько же умирать, перескакивая между двумя непрерывно вращающимися шестернями параллельных жизней.

Собравшись с силами, я оторвал заплаканные глаза от полотна и отвернул его к стене. В комнате неприятно пахло, предстояла тщательная уборка всего дома. Сначала я сделал самое сложное – кое-как распрямил труп. Потом, обернув Славу в два теплых одеяла и перемотав скотчем, оттащил тело к калитке, где накрыл шифером.

Оттерев кровь, я услышал сверху, с мансарды, жалобное мяуканье, в дверь с силой заскребли.

– Ох, совсем забыл о тебе!

Стоило чуть приоткрыть дверь, как из комнаты вырвался огромный рыжий кот, в несколько прыжков оказавшийся у холодильника.

– Сейчас, рыжий, накормлю тебя.

Приличных размеров кусок колбасы упал на пол. Кот прыгнул, словно лев, схватил колбасу лапами и принялся поглощать – да, именно рыча, поглощать. Это был мой единственный друг – кот по имени Автобус, он наслаждался жизнью на краю деревни с чуточку сумасшедшим художником. Хорошенько набив свой бездонный трюм, кот блаженно посмотрел на меня, прыгнул на подоконник, оглядел двор и принялся вылизываться. Полюбовавшись на сытого, мурчащего словно трактор кота, я продолжил уборку.

Ближе к полуночи дом сверкал чистотой. Последнюю картину пришлось отнести на мансарду, очень отвлекала. Идеальный порядок радовал, но на душе висел камень, вернее груз, груз двести. Чтоб снять эту ноющую тревогу, пришлось воспользоваться услугами моего товарища «Маковского». Прикончив бутылку, я вырубился на чистом уютном диванчике. Но спать долго не пришлось. Кто-то ткнул меня в грудь, и я в ужасе проснулся. Пытаясь унять дрожь, я выкурил трубку и запил это дело новой порцией крепленого. Автобус мирно спал на столе, но краем глаза поглядывал на меня.

Надев легкую курточку и взяв бутылку пойла, я вышел во двор. В такие моменты лучше не размышлять, а делать, ведь мысли приводят к страху, а страх к ошибкам. Осторожно открыв калитку, взяв штыковую лопату, я потащил замотанный труп через дорогу. Оказавшись у кромки могучего, страшного леса, я остановился и тихо сказал:

– В доказательство моих слов, в доказательство моей дружбы приношу жертву вам.

      Отдышавшись, я потащил труп вглубь. Они, невидимые существа, угрюмо смотрели на нас, их безмолвие, как и молчание деревьев, было скорбно и таинственно. Прошел час, и яма глубиной полтора метра была готова. Сев на её край и откупорив бутылку «Маковского», я обратился к Славе:

– Прости за то, что убил тебя. Сейчас твое тело упадет в эту яму, и никто никогда не узнает, что произошло. Это будет уже моим секретом. Обещаю, я унесу его в могилу. Знаешь, Слав, я пока не совсем понимаю, что происходит, но у меня хорошее предчувствие. Мне кажется, я не убил тебя, а поменял пристанище для твоей души. Через несколько дней в твоем теле устроят пир жуки и черви, а годы превратят его в обычный чернозем. Но ты будешь жить, мой друг, минимум столетия, а, возможно, если колесо истории будет благосклонно к полотну, то и тысячелетия. Проживи ты свою жалкую жизнь до старости, даже твоим внукам лень было бы убраться на твоей могиле, а правнукам воспоминания о тебе были бы попросту не интересны. Душа живет, пока ее помнят. Твоя душа на холсте.

Я задумался, глядя в темноту, затем, решив, что пора, столкнул Славу в яму. Тело глухо стукнулось о дно и сгинуло под толщей земли. По лесу протянулась заунывная песнь, а духи и сущности медленно покинули могилу. Допив бутылку до дна, я закидал место захоронения ветками и не спеша, без страха отправился в свою обитель, напевая, только что придуманную песню:

Слава, Слава, Слава,

Ждет тебя хрупкая дева

По имени Слава.

Ты её обними,

Да не погуби.

Льется эта песня от оврага до утеса, от ручья до болота, от пенька до дерева, от уст к уху, от духа к духу.

Глава 4. Демон

Солнечное утро. Нет тревог и видений. Непривычная чистота и огромный голодный кот. Я проснулся с чувством, что жизнь налаживается. Вспомнилось, как прекрасно просыпаться в белоснежной, пахнущей чистотой постели и знать, что счастье – это желание бежать на работу, желание остаться с любимой женщиной, желание двигать этот мир вперед и любить каждую его частичку. Словно факел, брошенный в бездонный колодец, это воспоминание осветило темноту и сгинуло с приходом тягучих мыслей о совершенном убийстве.

Новый день был посвящен написанию последней картины, сорок третьей по счету. Полотно со смертью моего гостя не входило в заказ. Я так и не осмелился еще раз взглянуть на него. С последней картиной пришлось повозиться несколько дней. Она была совсем не сложной. Я четко знал, что после того, как закончу ее, должны произойти события, которые изменят мою жизнь, сделают путь видимым и ровным.

Последние мазки, подпись, готово. Неожиданно для себя я заплакал. Слезы лились, не останавливаясь. Уже не в силах сдерживаться, я закричал. Боль, страхи и ужасы выходили из меня. Чего только не было за время заключения в маленькой даче на краю деревни, а может, и на краю целой вселенной! Казалось, я пережил страдания тысячи человек, приговоренных к смертной казни, их последние дни. Живя счастливой, в общем-то, обычной жизнью, я и представить себе не мог, что нет страшней того ада, что приносит собственное больное сознание.

Обычно полдни – время страхов и панических атак – проходили одинаково. Ровно в двенадцать становилось страшно даже выглянуть в окно. Несколько глотков крепленого и выкуренный косяк смягчали страх. Осторожно приоткрыв дверь, я выползал во двор к своим воинам-стражам: тазику с нарисованной угрожающей мордой, чучелам из мешков, елочной игрушке, безглазой кукле с вилкой в руке, камешкам с желтыми глазами, старым пластиковым солдатикам, без устали несущим свою службу. Выглянув врага в щели деревянного забора, я возвращался к своей непобедимой армии. Мы обдумывали возможные варианты вражеской атаки и разрабатывали схемы защиты маленького, никому неизвестного форпоста.

Отдав указания командирам боевых отрядов, я уползал в дом. Страхи от возможной атаки отступали на второй план, а травка отделяла сознание от тела. Наступало время работы над картинами. Магическими движениями смешивались краски, кисти исполняли свои танцы на белом холсте, зарождалась магия. Грязная, наполненная мусором комната оживала и превращалась в маленькую планету, летящую в бесконечность по краю огромной вселенной, с одной стороны которой великая пустота, а с другой все живое. Планету, до которой никому не было дела, на которой жили кот и человек. Проживая страхи всего человечества, на этой планете писал холсты странный художник, может, даже немного сумасшедший, но усердно выполняющий заказ из сорока трех картин.

Тот день не был похож на предыдущие. Он был легче – словно обычный земной день из прошлой жизни. Отложив в сторону зажигалку и трубку с травой, я решил принять душ, чего не делал уже около года. Когда ты видишь душу у деревьев, ванну можно и не принимать.

Дом был идеально убран. Отодвинув шкаф, я достал зеркало и увидел в отражении косматого, со спутанной бородой молодого человека. Большими тупыми ножницами я обкромсал бороду, потом намылил и сбрил желтой одноразовой бритвой.

– Приятно увидеть тебя снова, Максим, – сказал я отражению и улыбнулся улыбкой безумца.

Ледяная вода из скважины взбодрила мгновенно. Чистое тело, но грязная душа. Я стоял обнаженный и смотрел на себя в зеркало: идеальное тело, видна каждая мышца. Ожившая статуя Давида Микеланджело, только высотой не пять, а почти два метра. Ни один абонемент в самые дорогие спортзалы Москвы не дал бы такого эффекта. Да, я был хорошо сложен, не имел склонности к полноте, но о таком рельефе мог раньше только мечтать.

Ежедневные возлияния алкоголя, трава вместо сигарет, грязь, отсутствие какой-либо гигиены совершенно не отразились на моём физиологическом состоянии: ровная здоровая кожа, ни единого прыщика, даже мешки, которые подпирали мои карие глаза, куда-то исчезли. Чуть больше года назад полочка в моей ванной ломилась от средств и препаратов по уходу, теперь же в дачном шкафчике лежала мертвая сороконожка и похожая на неё засохшая зубная щетка.

Отсутствие дел раздражало, я нервничал. Это взбесило кота, и он пару раз кинулся на меня и покусал ноги. Пришлось его наказать, заперев на мансардном этаже, хотя он жутко не любил терять меня из виду: бывало, уютно спит на обеденном столе или диване, проснется в тревоге, убедится, что хозяин рядом, и блаженно уснет.

Закрыв Автобуса, я набил трубку марихуаной и вышел во двор. Странно, но панические атаки и приступы страха словно затаились и решили не посещать меня в этот день. Докурив трубку, я поздоровался с могучим дубом, поблагодарил его, сел на лавочке у калитки и разомлел. Сквозь ветки на лицо упали лучи теплого солнца, и блаженная улыбка была ему благодарным ответом. Поле и лес немного двоились, переливаясь зеленым и шафрановым цветами. Легкость невидимой вуалью окутала тело, и мне захотелось пройтись.

И вот я уже в центре поля, любуюсь сине-розовым небом. Пройдя еще несколько шагов, я обратил внимание, что трава стала выше и достаёт мне до пояса. Касаясь ее кончиками пальцев, я шел к розовому горизонту и высокому холму, который рос на глазах. Взобравшись на него, я увидел, что поле за холмом уходит под длинным, в несколько километров, уклоном прямиком к заливу с желтой водой. Залив окружали коричневые скалы, а чуть левее скал словно открывались ворота, и был виден величественный, белого цвета океан.

Стоя на вершине холма, я расслабил тело и стал плавно заваливаться на спину. Трава немедленно подхватила меня. Так, бережно, на стеблях, я парил вниз по длинному склону. Розовое небо растворялось в бесконечности, веки тяжелели, и я ненадолго уснул.

Вдоль обрыва шла вымощенная камнем и заросшая травой дорога. Из травы вылетел шмель и пожужжал вдоль дороги. Я решил идти за ним. Шмель вывел меня к высокому деревянному навесу, стоявшему рядом с обрывом. Подойдя ближе, я понял, что это придорожное кафе. Изъеденная солнцем и ветрами крыша держалась на мощных деревянных столбах, которые соединялись невысоким ограждением. Уютное кафе было прямоугольной формы, по обе стороны от входа стояли столики, за которыми сидели люди. В глубине помещения была массивная деревянная дверь с непонятными символами, а рядом стоял большой толстый человек азиатской наружности. Голова его была брита, он походил на борца сумо. Среди безликих посетителей кафе сновал худой, словно штык, официант. Он учтиво кланялся и принимал заказы, не обращая на меня никакого внимания. Посетители же, допив свои напитки, поодиночке направлялись к огромной двери и, сопровождаемые толстым человеком, скрывались за ней.

Поставив допитую кружку пива на стол, очередной посетитель отправился к азиату, а мне захотелось пересесть за его столик, уж больно он напоминал мой дачный – обеденный, деревянный. Вид с него был потрясающим. Официант, суетливо проходя мимо, забрал пустую кружку, под которой оказалась старая, вырезанная ножом надпись: «Соглашайся на любых условиях». Эта надпись все больше и больше врезалась в сознание, что-то было в ней знакомое.

Насилу оторвав от нее взгляд, я понял, что официант пытается меня окликнуть и легонько толкает в плечо.

– Вы живой? – откуда-то сверху донесся его голос.

Я поднял голову и увидел демона. С длинными черными волосами, поросший шерстью, он с любопытством смотрел на меня своими желтыми, словно огонь, глазами.

– Вы живой? – Голос стал более четким. Я помотал головой и протер глаза.

Передо мной стоял человек, похожий на демона. Льняная белая рубашка, классические джинсы и дорогие туфли. Я сидел на лавочке, где полчаса назад сладко уснул, и, смотря на туфли то ли демона, то ли человека, приходил в себя.

– Ваши туфли до неприличия дорогие, – пробормотал я, продолжая разглядывать незнакомца. Руки его были покрыты густыми жесткими волосами, которые я спросонья принял за шерсть. Узкое и слегка вытянутое лицо, нос с горбинкой, темные брови, нависающие над немного впалыми, сверкающими черными глазами. В нём чувствовались сила и интеллект. Всё это подчёркивала аккуратно окаймляющая подбородок, чуть заострённая бородка.

– Хорошую итальянскую обувь предпочитают даже в аду, – ответил он звенящим, чуть низковатым голосом.

– Но платят за нее совсем другую цену. – Человек немного задумался, а я продолжил: – Я не знаю, что вам сказать, но сегодня прекрасная погода, чтобы летать по склонам фиолетовых холмов.

Мой ответ его ни капли не смутил.

– Согласен, но еще не время, – собеседник сказал это с такой уверенностью, будто знал, о чем я.

Это удивило и немного насторожило. Из головы не выходила надпись на столе: «Соглашайся на любых условиях». Чутье кричало – этот человек не простой прохожий. Возможно, он ключ к двери с выходом из странной тюрьмы, где надсмотрщик и заключенный – одно и то же лицо. Нужно быть осторожней в словах и не нести всякой чуши, это спугнет любого нормального человека, но что-то мне подсказывает, что он и не особо нормальный. Буду самим собой, а там увидим.

– Сегодня прекрасный день, чтобы сесть на лавку и уснуть. Вы разбудили меня. Хотели о чем-то спросить? Извините, перебил вас, да еще и упрекнул за то, что носите слишком дорогие туфли, в то время, когда люди в мире голодают.

– Не переживайте, я их заслужил потом и кровью.

Последнее слово прозвучало демонически. А человек продолжил:       – Я живу через дом от вас, вон та маленькая хата. Три года назад приобрел, даже не выехав сюда. А несколько дней назад решил посмотреть, что я такое купил. Старый бабушкин дом – кухня и комната, все чисто, убрано, даже постель есть, посуда и вся утварь из советского прошлого. Я словно сквозь время провалился. Вот и живу уже несколько дней. Не помню, чтоб получал такое удовольствие от отпуска, хотя много где побывал.

– Понимаю вас, у этого места странная энергетика, а наши дома еще и у самой кромки леса стоят. А лес вообще кажется волшебным. Вы вот говорите, несколько дней тут, а я год назад приехал, так и остался, хотя жил полноценной московской жизнью, с ее суетой, счастьем и стрессами.

– Вы работаете удалённо?

«Да, – подумал я, – кто-то удалил мою прошлую жизнь, и я работаю, чтоб заработать на будущую».

– Почти. Я художник. Волею судьбы выпал свободный год, чтобы уйти в затворничество и открыться в творчестве.

При слове «художник» лицо незнакомца на миг оживилось, но он тут же скрыл эмоцию.

– Уже несколько лет мечтаю об отшельничестве: чтоб ни одного человека, только я и тайга, глухая-глухая тайга, – эти слова вырвались из его какой-то скрытой ото всех глубины. – Только это между нами, вы первый, с кем я поделился.

– Не волнуйтесь, я унесу эту тайну с собой в могилу, – осознав, что сказал, я чуть не блеванул на дорогие туфли своего соседа.

– Ну что ж вас так тянет к потустороннему миру, не время еще, – дьявол расцвел обаятельной улыбкой. – Меня, кстати, Рафаэль зовут.

«Странное имя», – подумал я.

– Максим Маковский! – мое же прозвучало так, словно конферансье объявил следующего артиста.

Мы улыбнулись и искренне, крепко пожали друг другу руки. В тот момент я понял, что это рукопожатие настоящего друга или опаснейшего врага, никакой середины. В Рафаэле чувствовалась сила человека, чьи руки не раз омывались в крови врагов, а возможно, и случайных людей. На вид ему было около пятидесяти, выглядел он подтянуто, ухоженно, но в глазах проскальзывала усталость от жизни.

– Раз вы, Рафаэль, прервали мой сон, предлагаю нарушить ваше дневное затворничество и выпить крепкого дачного чаю.

– С удовольствием, Максим, и давайте на ты. – Я кивнул, соглашаясь.

Войдя во двор, Рафаэль слегка оторопел. Не став скрывать своего любопытства, он спросил, что означают фигурки и причудливые лица, выставленные по всему периметру дома. Я остановился, посмотрел в небо, потом на своего гостя и многозначительно сказал:

– Это моя армия, она защищает дом.

Рафаэль удивленно осмотрелся, после чего придавил меня тяжелым взглядом, в котором читался вопрос.

– Думаешь, я сумасшедший? – Не дав сказать и слова, я продолжил: – Но Шихуанди, например, никто не считает странным, с его тысячами терракотовыми солдатами. Он верил в это, и я верю в свою армию. Она несет неустанную службу, а я, возможно, несу чушь, и это всего лишь инсталляция, произведение искусства. Кто поймет нас, художников?

– Я пойму, – серьезно и уверенно ответил мой гость. – Не только пойму, но расскажу все о твоей армии.

Я решил промолчать и не задавать вопроса, но у меня вдруг возникло чувство, что Рафаэль не случайный прохожий, что он находится в нужном месте, в нужное время, что знает про сон, надпись на столе и армию амулетов. Сказать «знает» не точно. Видит? Да, видит, но чуть в ином смысле этого слова. Неужели ему ведомо все происходящее со мной? Это интересно, но как бы мне ни хотелось расспросить, что значат его странные фразы, нужно держать себя в руках, нить развяжется сама.

Стены моего жилища были полностью завешаны картинами разного размера и тематики. Те, что не уместились на стенах, я сложил в ряд на первом этаже, в большой комнате. Увидев картины, Рафаэль не смог сдержать удивления.

– Это все твои работы?

– Да, – гордо ответил я.

– Они мне очень нравятся! Могу ли взглянуть на те сложенные?

– Конечно, я пока поставлю чайник.

Мой гость внимательно осматривал картины, иногда бросая на меня пронзительный взгляд.

– У тебя талант, Максим.

«Ты еще не видел мою случайно написанную картину «Смерть бедного человека», – подумалось мне.

– Спасибо, Рафаэль, считай себя первым посетителем выставки неизвестного художника.

– Пока неизвестного. У тебя есть все шансы стать великим, и я не шучу.

– Присаживайся, чай уже заварился. – Из большого керамического чайника с синими цветками висели веревочки от трех пакетиков черного чая.

– А почему дачный? – посмотрев на чайник, усмехнулся гость.

– Так на даче же пьем.

Мы не спеша попивали чай, разговаривая на отвлеченные темы. Рафаэль искусно владел манипулятивными техниками, плюс его голос и внутренняя сила подавляли. Но когда он понял, что все его психологические крючки малы, что не по рыбе удочка, перешел на непринужденное соседское общение. Я, в свою очередь, старался не говорить лишнего и скрыл все странности и перипетии последнего года жизни. Устал работать, рухнул бизнес, ушла девушка, решил стать художником – всё стандартно и обыденно. Рафаэль слушал и улыбался, словно знал, что было на самом деле. Он всё больше становился задумчивым, словно взвешивал все за и против. Возникла длинная пауза, после которой мой новый гость встал и попросил его проводить, сославшись на дела.

– Приятно было познакомиться, но, к сожалению, мне пора. Ты завтра не занят после обеда? Зайду на чай да на твои работы еще разок взгляну, они очень интересные.

– Да брось, Рафаэль. Наверно, из вежливости нахваливаешь?

– Нет, Максим из практичных соображений! – Опять эта дьявольская самодовольная улыбка. – Твои работы имеют большой потенциал. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Мы пожали друг другу руки, попрощались и поняли, что наше общение уже стало дружеским.

Человек привыкает к любым условиям жизни, но не все стремятся сделать их лучше. Поначалу чистота и идеальный порядок по утрам пугали, но через пару дней все стало обыденно и привычно. Внутри меня словно образовалась пустота, невозможно было поверить, что картины закончены. Я еще не понимал: не выполни я заказ, история со Славой была бы написана ровно наоборот, моё тело с ножом в груди обнаружили бы через месяц, год, а может, и никогда бы не нашли: молния ударила бы в дачу, и огонь забрал с собой остатки никчемного, никому ненужного человека. А Слава, возможно бы, осознал, что натворил, и полностью поменял свою жизнь, завязал с выпивкой, вернулся в семью, организовал своё дело и, чем черт не шутит, разбогател. Тот, кто заключил со мной контракт на сорок три картины, отправил Славу сказать, что я справился. И Слава был знаком, посланцем, которого нужно было принести в жертву.

Для чего? Тогда это было для меня загадкой.

Рафаэль постучал ровно в полдень, и мы прошли в дом, где его встретил кот. Обнюхав, он пристально посмотрел в глаза гостю, на что Рафаэль сказал:

– А твой кот не такой уж и кот, как может показаться на первый взгляд.

– Он пару раз спас мне жизнь. Да и жить один здесь я не смог, если бы не этот рыжий засранец!

– Интересно, – Рафаэль был очень серьёзен. – А как его зовут?

– Автобус.

– Необычное имя, но ему подходит. Он огромный.

– Да, последний раз взвешивались – был двенадцать кило. Имя ему не просто так дали. Как-то летом в ливень я ехал на машине, а он сидел посреди дороги. Его заметила моя девушка, вернее, бывшая, – я сделал паузу и помрачнел, – она закричала, я дал по тормозам, и в нас въехал автобус. Авария так, несерьёзная, пострадал только бампер. Пока мы чесали с водилой мокрые затылки, она придумала ему такое странное имя. Самое интересное было потом. На сервисе мне сказали, что могло оторваться левое переднее колесо, держалось просто на честном слове. Вот и не верь после этого в совпадения.

Автобус потерся о ноги моего гостя и отправился на подоконник.

– Котяра, конечно, огонь. Возможно, он прислан оберегать тебя, такое тоже бывает, – задумчиво ответил Рафаэль. – Это не совпадение. В любом случае, время ответит и на этот вопрос.

Я произнес похожие слова на могиле у Славы. Действительно, это не случайность.

– Знаешь, Рафаэль, я раньше не верил во всякие предназначения, магии эти, в Бога верил тоже поверхностно – ходил в церковь, свечки ставил, как все, в общем.

– Идеальный верующий, скажу тебе. Но мир чуть сложнее, он немного другой. В такой, как он есть, не очень удобно верить, думать больше нужно, а это уже не всем дано.

– Надеюсь, ты поведаешь мне о своем мире, – чуть с усмешкой сказал я.

– Обязательно, но ты и так много о нем знаешь, поверь, – он говорил это с абсолютной серьёзностью.

– Почему так решил?

– Потому!

– Так бы сразу и сказал! Выпить хочешь?

– Это можно. Тем более сегодня последний день моего маленького отпуска и завтра в Москву.

– Если выпадет выходной, заезжай на чай. Он не какой-нибудь, что вы, богачи, пьёте, а самый что ни на есть дачный. Настоящий.

«Маковский» готовился на глазах у Рафаэля, он спокойно наблюдал, не задавая вопросов. Для такого важного гостя пришлось достать граненые стаканы и даже помыть их. Словно два лондонских аристократа, мы неспешно попивали коктейль. Беседа вновь была на отвлечённые темы, даже на вопрос о вероисповедании гость ответил уклончиво, сказал, что может поверить во что угодно в зависимости от обстоятельств. Три бутылки спустя мы немного опьянели, причем одинаково, но каждый пытался держать себя в руках, чтоб иметь власть над своим словом.

Велась тонкая игра. Рафаэль вскользь упомянул, что искусство входит в круг его бизнес-интересов. Эти слова прозвучали нарочито равнодушно, они были серыми и как бы не важными. Но говоря их, он внимательно смотрел мне в глаза, считывал эмоцию. Не добившись особого успеха, он переключался на политику, бизнес, спрашивал о моем прошлом. Беседа текла неспешно, и вскоре разговор вновь коснулся искусства и его денежной составляющей. Рафаэль рисовал перспективы, в конце которых возвышались горы из золота, но всё это было абстрактно, я же ждал конкретного предложения. Он мастерски подводил разговор, чтоб это предложение сделал я, но тупость никогда не была моим коньком, и как бы мне ни хотелось изменить свою жизнь, нужно было держать себя в руках.

– Еще по «Маковскому»? – Мой язык уже начинал заплетаться.

– Не откажусь. Этот вкус напомнил мне молодость, эх, сколько было всего. В день бывало столько событий на адреналине и … – Гость осекся и решил сменить тему. – Макс, а ты невероятно похож на него!

Странная волна испуга прошла по телу, словно это была чужая эмоция. Рафаэль продолжил:

– Ты копия Амедео Модильяни! Я все гадал, что в тебе такое знакомое? Это невероятно! Сейчас покажу. – Через несколько секунд я любовался в телефоне своим отражением столетней давности.

– А ведь ты прав. И почему я раньше этого не заметил?

– А я скажу почему. Это, дружочек, все из-за поверхностного знакомства с искусством. Пару раз сходил на выставку, прочитал интересный пост в сети, посмотрел модный фильм и вот ты уже думаешь, что интеллектуал. А интеллектуал ты для таких же интеллектуалов, как и ты. Вы, молодежь, не любите глубоко копать, времени мало. Модильяни – один из моих любимых художников. В молодости я был таким же принципиальным, любил выпить, гульнуть. Сейчас тоже, но в меру. Его картины стоят миллионы долларов, они потрясающи. Коллекционеры спят и видят их на своих стенах. Но где была эта публика, когда Моди умирал в нищете? Да, его любили за широту души и хмельные чудачества, но картины не воспринимали. А стоило ему умереть, и вот на тебе – «один из столпов экспрессионизма». Как такое может быть, нет ли тут обмана, лицемерия? Я к чему это, Максим. Вот ранее ты говорил, что не жаждешь славы, что есть у тебя какая-то другая причина писать картины. А я уже не верю в это. Каждый творец желает славы. Но сейчас не об этом. Ты потратил целый год не впустую, ты повернул на тропу, ведущую к славе. Но чего только не случается на этой извилистой тропе, чего там люди только не совершают. Там грязь под ногами, там, друг мой, трупов в тысячи раз больше, чем на ледяной тропе Эвереста. Идущие по дороге к славе держат песчинки своей жизни в ладонях с широко расставленными пальцами. Задумайся над этим. Можно написать сто прекрасных картин, и о тебе не будет знать даже самый дотошный искусствовед, а можно особо и не заморачиваться – брызгать кистью на пустой холст, и все с умным видом будут говорить о твоём великом замысле, и порой всё самое умное придумают за тебя. В любом случае, время скажет, кто был прав, а кто нет, но есть много секретов, как пройти тропу к славе, не растеряв себя, и не остаться на ней.

В этот момент я подумал о тропе к Славе, которую я тщательно скрыл. А взгляд Рафаэля остановился на том месте, где находился труп, и мне стало не по себе. «Зачем он все это говорит, я уже согласен на любые условия». Мысли же постепенно вернулись к его монологу.

– Часто люди, стоя перед нужным им указателем, идут в другую сторону. Не совершай этих ошибок. – Он задумался, видимо, ждал моих вопросов, но я был нем, лишь кивал головой, соглашаясь.

«Почему он медлит, в чем сомневается? Неужели в картинах? Они настолько плохи? Может, только я вижу в них прекрасное? – Рафаэль ушел, и вопросы посыпались в мою голову. – А что если Рафаэля сейчас вообще не было, вдруг это игра моего сознания? Сойти с ума, живя в одиночестве, употребляя алкоголь и наркотики, особого труда не составляет».

Закрыв глаза, я пытался прокрутить в голове нашу встречу. Образ человека медленно стирался из воспоминаний, Рафаэль являлся мне в образе демона. Неужели он и есть посланник темных лесных сил? И что из этого следует, где конкретика? Где предложение, на которое я должен согласиться на любых условиях? Голоса в голове разделились поровну. Одна половина кричала, что Рафаэль посланник темных сил, другая – что я окончательно поехал крышей и этот человек, словно голограмма, спроецирован моим мозгом. А что если мой предыдущий гость, и картины, и кот тоже выдумка, что если все это – кино, которое я смотрю, находясь в глубокой коме или на последней стадии сумасшествия?

Что было до затворничества на даче? Меня избили до полусмерти. Испуг холодной волной прокатился по телу, буквально обездвижив его. Господи, помоги, сделай так, чтоб это было неправдой, пусть моё сознание будет чистым и незамутнённым! Обещаю, я не буду больше грешить. Сразу же вспомнилось убийство Славы и отречение от всего человеческого. Ах да, понимаю, поздно, ты уже никогда не простишь меня, я совершил страшное, примкнул к ним, к изгнанным в леса и болота да в старые избы. Н