Глиняный род
Часть
I
1. Пришлые
Чужаки появились весной, перед пахотой. Ретиш с братьями и Медарой копали глину для зудей, когда услыхали грубый незнакомый говор. Старший Умир велел всем схорониться в ивняке над оврагом. Сквозь едва распустившуюся листву наблюдали, как чужаки остановились у кромки леса за полем, поснимали с плеч поклажу. Было их много, не сосчитать, ещё и сновали непрестанно. Ретиш три раза пальцы на обеих руках загнул и сбился. Но вот от стойбища отделились шестеро рослых мужчин и прямо через поле направились к Ёдоли. Ноги их вязли в мокрой земле. Вскоре стало видно, что волосы пришлых черны, как сажа, а лица тёмные, как дикий мёд.
– Это людоеды? – прошептал Ретиш.
Зыбиш, последыш Ретиша, охнул, прикрыл руками бритую голову и прижался к Медаре.
– Нет, – ответил Умир. – Для последних людоедов Куль болото разверз. Это люди с гор.
– Медара, – хохотнул Зрин, второй из братьев, – то твои родичи, такие же чумазые.
Смуглые щёки Медары запылали, но она смолчала. Ретиш посмотрел на сестру. И правда, такая же тёмная, как пришлые, только глаза прозрачные, льдистые, да волосы что ковыль под ветром, как у всех в их роду. Должно быть, и у Ретиша такие будут, когда отрастут. Пока они и до бровей не доставали, не разглядеть, всего-то две луны назад ему двенадцать витков исполнилось, и Медара перестала скоблить ножом его голову каждую шестиду.
– Идут прямо, не хоронятся. Значит, зла не замышляют, – проговорил Умир. – Ретиш, беги в Ёдоль, донеси родовикам, ведуну донеси. Только стороной беги, чтоб не заметили. А мы здксь посмотрим за остальными.
Ретиш стреканул, пригибаясь, через ивовые заросли. Но, как ни торопился, не успел – едва он вбежал на улицу деревянного рода, как в Ёдали гулко зазвонил колокол. Из домов повалил народ. Доски, устилавшие улицу, застонали под множеством ног. К сходному месту Ретиш пробирался уже в толчее.
У дома ведуна Сувра, стоящем пред сходным местом, гудела толпа. Сам Сувр вышел на крыльцо в белёной рубахе, на ходу подвязываясь расшитым поясом. За ним семенила молодая брюхатая жена и вплетала в косы мужа ленты с ведунскими знаками. Позади блеснул на солнце вышитый бисером платок Отрады, младшей дочери Сувра. Ведун встал в ряд с остальными родовиками. Среди них не было только старой Благожи. Ретиш собрался было бежать за ней, как люд, перекрывший выход с улицы глиняного рода, расступился и пропустил родовицу.
Благожа пришла в нарядной рубахе и узорчатой верховице, за которую держался Малуша, едва начавший ходить. Ретиш подскочил, забрал братца и посадил себе на закорки. Негоже родовице с дитём в ряд хранителей вставать. А со стороны полей в Ёдоль уже входили чужаки. Толпа, окружившая сходное место, затихла.
Горцы ступали без суеты, смотрели прямо. На досках за ними оставались шматки грязи. Они прошли совсем рядом с Ретишем. Он вдохнул терпкий запах пота и успел заметить, что глаза их так же черны, как и волосы.
Чужаки встали против хранителей, коротко склонили головы, но спин не сгибали. Заговорил старший, судя по впалым глазам и высушенной коже, родовик:
– Свет вам, хранители. Ищем мы место для рода. Позволите остановиться подле вашего селения?
Голос его был груб и скрипуч. Звуки шипели в горле, точно вода, упавшая на раскалённые камни.
Ответил ему Сувр:
– Земля нам Еном дана, кто мы, чтобы не дозволять. Но и соседствовать невесть с кем не пристало. Назовитесь, расскажите, пред кем склоняетесь, от чего бежите и чего ищите, а там решим.
– Имя моё Шотхе. Склоняемся и служим одному Заккари, тому, кого вы Еном зовёте. А бежим от голода. Семь витков как сушь на юге стоит, в горах леса горят, землю суховеем унесло, голые камни остались.
– Между горами и нами добрые равнины лежат. Чего же там не нашли места?
– И на равнинах дождя нет, одни смерчи гуляют. Предки сказали нам на север идти.
Сувр почесал бороду. Задумался. После проговорил:
– Отчего же люди с равнин не бегут?
– Придёт время – и побегут. Это мы налегке, с места нетрудно сняться, а им дома и добро оставлять.
– То верно. И неизвестно, с чем пожалуют…
Ретиш заметил, что шагах в десяти от него поблёскивает платок Отрады. Он протиснулся за спинами, подобрался к ней и дёрнул за рукав рубахи.
– Отчего в колокол били?
Отрада обернулась. Увидев Ретиша, скривилась:
– Чего тебе, грязнюк?
– Думаешь, если платком лысую голову прикрыла, уже разумной стала?
– Сам-то давно с волосами?
– Сколько бы ни было, а не малец уже. Так кто твоему отцу о чужих сказал?
– Я. Мне открылось.
– Тебе?! Брешешь!
– Вот и нет!
Малуша ухватился за кисти платка Отрады и потянул в рот. Та выдернула, ещё больше скривилась:
– Обслюнявил! Идите от меня, грязюки!
Ретиш передразнил:
– Обснюня-я-явил. Уйдём, больно надо на твоё чванство смотреть. Только скоро сами на поклон к грязюкам пойдёте, как зуди для пахоты понадобятся.
Сувр тем временем называл родовиков:
– Сиян – хранитель хлебного рода, Мощёр – железного, Енослав – деревянного, Благожа – глиняного. Каков ваш род?
– Наше дело – выжить. Голод с переходами люд выкосили. Есть у нас и кузнецы, и плотники, и лекари, земли только нет. И места силы, – Шотхе кинул взгляд на высившиеся на севере пики чёрных гор.
– Верно чуешь, – сощурился Сувр. – То Стена Ена. Вот что. Раз голод с равнин людей погонит, те с отчаяния и со злом могут пожаловать. Тогда помощь соседей не помешает. Придёте на защиту, случись чего?
Шотхе поднял правую ладонь:
– Слово горного рода и предки тому свидетели.
– Добро. Переправим вас пока за реку. Мы тем временем с предками будем совет держать. Если они не воспротивятся, то там и обживайтесь.
Сувр подозвал мужчин деревянного рода и велел спустить лодки. Сам же повёл остальных родовиков к себе в дом для совета. Чужаки отправились к своим той же дорогой, которой пришли.
Ретиш снял с плеч Малушу и посадил в траву за сходным местом.
– Чего с тобой делать? Благоже не до тебя, а мне к братьям надо.
Малуша выдрал травинки и посыпал ими голову. Увидал гусеницу на лебеде, потянул в рот, тут же сплюнул, пуская зелёные пузыри.
– Ох, придётся с собой брать. – Ретиш снова подхватил мальца и побежал к оврагу.
Ивовые корзины так и валялись пустые. Братья забыли о работе и смотрели, как горцы переносят скарб на берег. Заслышав Ретиша, обернулись.
– Ну? Сказывай, чего там, – напустился на него Умир.
– Место ищут. Ведун велел их за реку пока переправить.
– А Малушу чего притащил?
– Куда его? Благожа с родовиками совет держат, предков о чужаках спрашивают.
– Надолго у них?
– Кто бы мне доложил о том!
Медара взяла у Ретиша Малушу, сказала братьям:
– Без меня тут управитесь. Благожа, небось, печь оставила. И хватит глазеть, принимайтесь за дело!
Умир со Зрином схватились за лопаты, но только Медара скрылась за кустами, как побросали их и снова пошли смотреть, как чужаки грузят на лодки длинные короба. Несли их осторожно, будто боялись разбить, по двое с коробом на плечах заходили в студёную воду по пояс и только тогда ставили в лодку.
– Чего у них там? Горшки? – усмехнулся Умир.
– Была печаль горшки с собой таскать! Над горшками так не дрожат. Сокровиша свои горные принесли. – Зрин задумчиво покусывал стебель травы. – В такой короб человек лёжмя поместится.
Ретиш насторожился:
– Человек? Значит, людоеды они?
Зыбишь заскулил тоненько, вцепился в рубаху Умиру. Тот прикрикнул на Зрина:
– Не мели чего зря! Вон, Зыбиша напугал.
Зрин сплюнул:
– Зыбишу три витка силой владеть, а он пуще Малуши трясётся. Ладно, беритесь за лопаты, а то потеряем день.
Наполнив доверху корзины, понесли их к дому. Улица глиняного рода была в Ёдали самой короткой: только изба да большой сарай. В него и сгружали глину под замес, а после снова шли к оврагу и всякий раз поднимались на пригорок, чтобы посмотреть на переправу. К закату чужаки уже устроились, разожгли костры и ловили рыбу.
Братец Тихуша, которому только шесть витков сровнялось, так уморился, что, вытряхнув в сарае свой кузовок, тут же и уснул на куче глины. Умир разогнул спину, вытер пот и посмотрел на угасающее солнце.
– Ещё раз до темноты сходим и хватит на сегодня.
К их приходу Медара нагрела воды и отправила всех во двор смывать грязь. Сама тем временем выставила на стол горшок с горячей кашей, взяла мочало и ушла в баню.
Благожа так и не вернулась.
Разбуженный Тихуша сонно посмотрел на дымящийся горшок, стянул со стола горбушку ржаного хлеба и поплёлся на половину мальцов, где уже спал Малуша.
Ретиш зачерпнул пустой каши. Надо было на ночь садки для рыбы поставить, но уж больно умаялись сегодня, да и забыли обо всём с чужаками.
Зыбиш ел тихо, даже жевать боялся, вздрагивал от каждого стука и шороха, косился на затянутое рыбьим пузырём окно. После отложил ложку, придвинулся к Ретишу и прошептал:
– А спи сегодня с нами, как раньше.
Ретиш аж подскочил:
– Чего это? Негоже мне с мальцами неразумными спать! А-а, ты людоедов боишься? Так Малуша с Тихушей тебя защитят.
Зрин расхохотался, Умир стукнул ложкой по столу.
– Уймитесь! А ты, Зыбиш, спи спокойно. Горцы не людоеды, иначе рыбу не ловили бы. И лодок им не оставили, через реку не переберутся.
Вошла раскрасневшаяся Медара в мокрой рубахе. На лбу и щеках кровоточили свежие царапины. Зрин заметил и опять развеселился:
– Сестрица, усердно же ты умывалась. Хотела кожу содрать, чтоб с чужаками не спутали?
Умир огрел его по затылку.
– Тебе четырнадцать витков, а разума меньше, чем у Малуши! Отправляйтесь спать, завтра подниматься спозаранку. Благожа вряд ли скоро вернётся, придётся Медаре на хозяйстве остаться, добывать без неё будем. – Он встал и ушёл за занавесь на половину мужчин.
Ретиш облизал ложку, стряхнул в ладонь крошки со стола, бросил их в рот и отправился за Умиром. Тот уже сопел. Ретиш лёг на тюфяк, набитый сухой травой, пахнущий солнцем и ветром. Видать, Медара выносила просушить во двор.
Вскоре за занавесь нырнул Зрин и растянулся на своём тюфяке. Долго ворочался. Ретишу тоже не спалось. Он прошептал:
– Зрин, а мудрые, когда будут учить силой владеть, покажут, как с людоедами сражаться?
Зрин хмыкнул, заложил руку за голову, ответил тихо:
– Нет. Мудрые будут учить, что нельзя ни держать оружия, ни касаться его, ни делать его.
– А как же ножи, топоры?
– Они для работы, то орудия. А оружие для смертоубийства. Так Ен сказал. Раньше для охоты было, но теперь зверья нет, значит, оружие только против человека можно поднять, поэтому его быть не должно.
Ретиш сел на тюфяке, сказал громче, чем следовало:
– А если людоеды вернутся? Вон, горцы говорили, на равнинах голод. Лишит он людей разума и начнут они есть друг друга. А как сюда явятся?
Умир перевернулся на другой бок, проворчал сонно:
– Да уймитесь вы, тараторы! Утром вас не добудишься.
Зрин дождался, пока старший снова засопит и прошептал Ретишу в самое ухо:
– Будет тебе ученье против людоедов. Поднимись пораньше, а как к оврагу пойдёшь, захвати топор.
Ретиш проснулся затемно. Пустой тюфяк Зрина уже остыл. Умир ещё спал.
Ретиш вскочил, подпоясался, схватил со стола кусок хлеба с луковицей и выбежал во двор. Выдернув из колоды топор, он понёсся к сараю, схватил корзину и припустил к оврагу.
2. Зудь
На добычном месте Зрина не было. Только лопата торчала в разрытом склоне да по краю оврага тянулся след из смятой травы и глиняной крошки на ней. По нему Ретиш и пошёл. След прерывался там, где овраг становился узким и глубоким, а его край резало тоненькое русло ручья. Там, на дне оврага, Ретиш и увидел зудя. Не такого, на которых пашут или каких в телеги впрягают. Этот стоял прямо, как человек, на ногах-столбах. Ручищи – что лопаты для печи. Даже голова у него была! Большая, бугристая, с перекошенным ртом и глазами-камешками.
Ретиш оторопел так, что и Зрина не сразу заметил. Тот нёс охапку травы. Увидав Ретиша, рассмеялся:
– Хорош людоед вышел? – Подошёл к зудю, которому едва до груди доставал, взобрался на кочку и приладил траву к макушке. – С ним и сразишься.
– Тоже мне битва – глину рубить! Не битва, а забава для мальцов, – пробурчал Ретиш.
Зрин хитро улыбнулся:
– А он оживёт.
Ретиш аж подпрыгнул. Зашикал на брата:
– Ты что? А если Благоже донесут?
– Кто? Умир нескоро проснётся, а Медара в доме останется.
Верно Зрин говорил, доносить некому. Ретиш потрогал ногтем лезвие топора. Острое. Умир точил вчера. Спросил:
– Сколько ж мне с ним биться? Пока не высохнет?
– Ты же не с зудём сражаться будешь, а будто с людоедом. А у людоеда, хоть он и ведёт себя не по-людски, смерть человечья. – Зрин ткнул пальцем в середину глиняной груди. – Тут у него сердце. Пока оно стучит – человек жив. Рубанёшь поглубже – сердце остановится. Тогда я и зудя остановлю.
– Как чуял, что дурное затеяли! Когда бы вы до свету встали! – Умир подкрался неслышно. – Благожа вас обоих обреет за такое!
– А кто ей скажет? Ты? – оскалился Зрин.
Умир принюхался, посуровел, спросил строго:
– Чья кровь?
– Не боись, не наша. На крови Бродыря Безродного замесил. За ней никто не придёт.
Ретиш испугался, что старший не позволит сразиться, а другого случая больше не представится.
– Умир, мы быстро, никто не узнает. Ну? Зудь ведь готов уже. А увидит его кто? Тогда и Благоже донесут. Дай мне сразить его! После изрубим остатки, бросим в ручей, и всё скроется.
Умир задумался, почесал пушок на щеках, оглянулся:
– Зыбиш с Тихушей бегут.
– Уж Тихуша не донесёт, – хохотнул Зрин.
– Не смейся над увечным, – проворчал Умир. – Ладно, только быстро. И Зыбиша сами уговаривайте, чтоб не донёс.
Зыбиш уже подбежал к ним. Увидав зудя, выронил корзину, закрыл глаза руками и завыл тоненько. Зрин ухватился за ивовый корень, вскарабкался по нему и выбрался из оврага. Подошёл к Зыбишу и оторвал руки от лица.
– Посмотри на меня! Если Ретиш одолеет зудя, то и с людоедами справится. А победит он, если ты прекратишь хныкать и отвлекать его. Не то зудь Ретиша раздавит. И смотри, чтоб никому, а то не станем защищать тебя, как чужаки ночью пожалуют. Понял меня?
Зыбиш всхлипнул и закивал.
Зрин улыбнулся, довольный. Повернулся к Ретишу:
– Спускайся.
Ретиш вытряхнул из-за пазухи хлеб с луковицей, положил их на лист лопуха. Спустился по ивовому корню в овраг, вынул топор, перехватил половчее и встал против зудя шагах в двадцати. Снизу тот казался ещё громаднее. Ростом с рослого мужчину, но шире и мощнее. Ещё эта трава… Как волосы! Да, это не безголовый зудь для пахоты. Этот разумный!
– Он меня видит? – крикнул Ретиш Зрину.
– Нет, он тебя чует. Готов? Сейчас оживёт.
– Подожди!
– Что, на попятный?
Ох, хорошо бы. Драться Ретишу уже не хотелось. Только как о том Зрину сказать? Он насмехаться станет, припомнит, что они с Зыбишем из одного чрева вышли. Ретиш упёрся пятками в землю. Крепче сжал топор.
– Я тебе не Зыбишь. Давай!
Зудь поднял ногу, закачался и сделал шаг. Бом! Со стен оврага посыпалась сухая глина. Бом-бом-бом! Сомнёт! Раздавит! Ретиш попятился.
– Ты биться будешь или бегать от него? – насмешничал Зрин.
Лучше бы подсказал, как с ним биться. Ретиш отступил ещё и угодил ногой в ручей. Тут же отскочил. Бом-бом! Совсем близко! Ретиш поднял топор, нацелил в широкую глиняную грудь. Кинулся к зудю, но ударить не успел, тот махнул ручищей и отшвырнул Ретиша в стену.
В голове загудело, живот свело так, что не вдохнуть, колени дрожали, из носа капала кровь. Ретиш подобрал топор, кое-как выпрямился. Зудь медленно разворачивался. Надо спрятаться и хотя бы отдышаться. Совсем рядом в стене темнела узкая промоина от ручья. Туда зудю не пролезть. Ретиш ввалился в щель и протиснулся подальше.
Загремели тяжёлые шаги, всё ближе и ближе. Просвет закрыла тень, и к Ретишу, слепо шаря по сторонам, потянулась глиняная рука. Он вжался в дальний угол расселины. На спину и плечи потекла студёная вода. Толстые пальцы зудя ощупывали стены. Ещё немного – и найдёт, схватит. Ретиш поднял топор. Руки тряслись. «Это от холода, от холода», – шептал он. Лапища легла на выступающий гладкий камень, задержалась на нём. Сейчас! Топор рухнул на запястье, прошёл сквозь глину и звонко ударил о камень. Бездвижная кисть упала в ручей, обдав Ретиша брызгами. Зудь вытянул культю.
По противоположной стене поползла вторая рука. Ретиш приготовился, поднял топор. На этот раз поторопился и отсёк только пальцы. Зудь отдёрнул руку, постоял у щели, будто думал, как быть дальше, а потом стал культями раскапывать проход пошире. Вот уже морда с перекошенным ртом влезла в щель. Ретиш заметался. Посмешище, а не воин, сам себя в ловушку загнал.
Зудь уже протискивал плечи. Просвет оставался только внизу, между ног. Ретиш собрался и нырнул рыбкой на свободу, проскользил на животе между глиняных столбов, развернулся и рубанул зудю ногу над стопой. Топор увяз. Ретиш дёрнул его раз-другой, да где там! А зудь уже разворачивался. Пришлось отскочить подальше.
Зудь поднял надрубленную ногу. Стопа с топором повисла на тонком перешейке, а при шаге и вовсе подвернулась. Зудь завалился набок, но устоял, снова поднял ногу, и вот стопа отвалилась, топор упал рядом с ручьём. Ретиш отбежал подальше и оглянулся. Зудь хромал к нему, расставив обрубленные руки и припадая на укороченную ногу. Топ-бом, топ-бом, того гляди упадёт. Тогда, может, и до груди добраться получится. Только бы топор подобрать.
Ретиш отпрыгнул к стене оврага. Зудь медленно развернулся к нему. Ретиш тут же перескочил к противоположной. «Ну, колода неповоротливая, ты у меня покрутишься, глядишь, так и свалишься!» Зудя клонило в бок, но он держался на ногах, а Ретиш всё отступал, всё удалялся от топора.
– Хватит возиться! – крикнул сверху Умир. – Заканчивай давай, пока не увидел кто.
Было бы чем заканчивать! Как его свалить? Разбежаться и толкнуть? А ну как ручищей опять вмажет! Спутать бы ноги ему. Только чем? Бежать до добычного места, где есть верёвки? Ретиш отступил ещё на шаг, зацепился ногой за тонкий ствол сухого деревца и сам упал. Тут же вскочил, схватился за ствол. Совсем лёгкий, небось, трухлявый. Задержит ли? Выбирать не приходилось, зудь уже размахивал ручищами в трёх шагах. Ретиш сунул деревце ему между ног и отскочил.
Зудь переступил ствол короткой ногой, завалился, поднял вторую и запутался в ветках. Ствол разломился, но и зудь не устоял, грохнулся ничком, подняв рыжую пыль. Ретиш перескочил через распластанные руки и кинулся за топором. Скорее вернуться, пока зудь не встал снова на ноги. Как только изловчиться и ударить его в грудь?
А зудь уже поднимал голову. Ретишу вдруг вспомнилось, как пару витков назад помер слепой старик из деревянного рода. Подошёл слишком близко к сыну, пока тот рубил дрова, и получил обухом в лоб, даже вскрикнуть не успел, осел и не дышал больше.
«Голова тоже годится!» – обрадовался Ретиш. Он с разбегу вскочил на глиняную спину и рубанул по пуку травы, торчащему из темени.
– Это не грудь! – закричал Зрин.
– Всё равно справился, – возразил Умир. – Хватит уже биться.
Ретиш почувствовал стопами, как из зудя уходит сила, глиняные руки, опиравшиеся о землю, надломились, и он рухнул в пыль.
– Ен-заступник! Что ж вы, гибельники, творите!
Вдоль оврага бежала Благожа. Умир прикрыл собой Зрина, сказал примиряющее:
– Матушка, не шуми. То не наша кровь.
Благожа будто не слышала, оттолкнула Умира, схватила Зрина за ухо и давай выкручивать и приговаривать:
– Ты затеял? Ты? Да когда же уймёшься? Будто Куль в тебе, будто мало бед роду выпало!
Зрин морщился, но терпел, только покряхтывал.
Ретиш выбрался из оврага, встал перед Благожей:
– Родуша, пусти Зрина, это я затеял. И кровь то не наша и никого из Ёлоди, а Бродыря, тот же семь витков как помер.
Благожа выпустила ухо Зрина, посмотрела на остальных внуков и сына. Умир виновато повесил голову, Тихуша молча хлопал глазами, Зыбиш забился под куст, зажал голову между коленей.
– Худоумная челядь… Да разве ж любым предкам не горько, что их силу на потеху спускают? После поговорим. Сейчас идите умойтесь и оденьтесь в чистое. Скоро колокол зазвонит: Сувр за чужаками лодки отправил, огласит всем волю предков. После вернитесь и уберите тут всё.
Ретиш со Зрином припустили первыми. Уже у дома Зрин ткнул Ретиша локтем в бок, прошептал в ухо:
– После сбора сразу зудя разобьём и до ночи глину носить будем, а завтра Благожа и не вспомнит, за что бранить хотела.
Пока смывали грязь да меняли рубахи, колокол отзвонил. На сходном месте собралась вся Ёдоль, над головами разносился голос Сувра. За спинами не разглядеть было, что в середине делалось. Зрин показал на корявую берёзу в начале железной улицы.
– Давай туда, сверху виднее.
Вскарабкавшись по стволу, они уселись на нижних толстых ветках. Чужаки, те же мужчины, что приходили вчера, стояли против родовиков. За родовиками выстроилась челядь ведуньего и хлебного родов, поблёскивал платок Отрады, виднелись отросшие золотистые вихры её брата Зарни, повитковца Ретиша. Речь держал Сувр, говорил распевно и зычно:
– В конце вечной зимы мы сами бежали с севера от голода и опасности. Людоеды выследили нас, нагоняли, но Ен помог выстоять и указал дорогу в этот край. Вы тоже пришли сюда в поисках места. Мы не вправе отказать вам. Наши предки дали дозволение на соседство, велели помочь на первых порах, вести мену, но не смешиваться. Люду пятиродья соседей не тревожить, за реку без нужды и разрешения хранителей не наведываться, а соседям, коль возникнет надобность, отправлять к нам посыльного. Если есть у вас какая нужда сейчас, то говорите.
Чужаки встали в круг и зашептались. После вперёд вышел Шотхе:
– Благодарим за радушие. С нуждой мы сами справимся, просим только немного зерна для сева. С урожая вернём долг. Пока же примите наши семена. – Он достал из-за пазухи мешочек размером с ладонь. – Много дать мы не можем, у самих осталось только на развод, но по осени соберёте плоды, хватит и на следующий сев.
Сувр принял дар и велел принести зерна горцам. Сказал:
– И мы с вами даром глиняного рода поделимся. Как пахать время настанет, приходите за зудями к родовице. – Ведун показал на Благожу.
Шотхе обернулся к своим. Смотрел недоумённо. Они снова зашептались, переспрашивая друг друга: «Зудь? Зудь?» Тут один из них выкрикнул чужое слово: «Джург!» Шотхе охнул, замахал руками, будто отгонял от себя мошкару, затараторил что-то быстрое. После ответил Сувру:
– Не пристало людям дары Виринеи принимать.
Сувр улыбнулся в бороду:
– От Куля нам ничего не надо. То добрый дар, сам Ен его пожаловал, чтобы людоедов одолеть.
Шотхе не поверил, опять замахал руками.
Листва на берёзе зашелестела, ветки закачало. Из-за реки к Ёдоли ползли тёмные тучи.
Шотхе крикнул сквозь шум ветра:
– Нам бы детей в место силы отвести. Как горы покинули, не учили их владеть даром предков.
Теперь родовики встали в круг и зашептались. За это время потемнело. Тучи закрыли полнеба. После совета вновь заговорил Сувр:
– Своих юнцов мы отправляем к мудрым на Стену Ена за луну до зимы, когда связь с предками крепче. Мои младшие сыновья тоже отправятся. – Ведун указал на свою челядь, что стояла у него за спиной. – Емве и Зарни. Тогда и своих проводить сможете.
Сверкнула молния. Ветер стих. С раскатом грома полил дождь. Люд разбегался по домам. Ретиш со Зрином слезли с берёзы. На опустевшем сходном месте только чужаки хохотали, кружились, раскинув руки, и подставляли лица дождю. Родовики посмотрели на их безумство и тоже стали расходиться. Шотхе вдруг замер и бросился следом за Сувром:
– Погоди, добрый человек! Последняя просьба. Где у вас дом хвалы? Надо поблагодарить Заккари.
Сувр вскинул брови.
– Разве возносить хвалу Ену нужно только в доме? Ен везде и всюду! Древние уже поплатились за то, что воздавали Ему только в домах и вспоминали только во время молитвы. Благодарите Его непрестанно, где бы вы ни были.
Сувр поспешил в дом. Чужаки тоже отправились к лодкам.
Ретиш и Зрин, несмотря на проливной дождь, медленно брели по глиняной улице. О добыче из-за ливня нечего было и думать. Придётся теперь до ночи выслушивать упрёки Благожи.
– Зато зудя размоет, унесёт в ручей, – утешил Ретиша Зрин.
3. Род
В доме было темно. Топилась печь и горели свечи. Медара сидела за шитьём, отвернувшись ото всех. Под ногами у неё ползал Малуша, слюнявил сухую корку и улыбался, показывая единственные два зуба. Зыбиш свернулся на лавке, укрылся с головой одеялом и стучал зубами не то от страха, не то от холода. Тихуша забавлялся игрой в камушки, понятной ему одному.
Благожа уже сменила нарядную верховицу на будничную серую и раскладывала на тряпице семена чужаков. Одни были белыми, плоскими, размером с ноготь. Другие, пёстрые, – толстыми и кособокими. Зрин протянул было руку, чтобы рассмотреть пёстрое семя поближе, но Благожа глянула сердито и проворчала:
– Снимайте мокрое, пока не залили всё.
Зрин с Ретишем разделись в сенях, развесили на верёвке рубахи и вернулись к печи греться.
Благожа напустилась на них:
– Зачем человека из глины слепили? Да ещё изрубили его?
Ретиш пробормотал виновато:
– То ж не добрый человек был, а людоед. А ну как они снова пожалуют?
– Всех людоедов Ен покарал и изничтожил. Или ты во власти Его сомневаешься? Тогда рано тебе волосы растить, коль разума в них нет. Обрить бы вас со Зрином да выпороть при народе!
– Хотела бы обрить, так уже сказала бы родовикам, а ты скрыла, – сказал Зрин, посмеиваясь.
Ретиш потрогал волосы надо лбом. Коротки ещё, не видать. У Зрина они до плеч. А вот у Медары коса длиннее, чем у Умира, хоть ему двадцать, а сестре только шестнадцать. Верно, она и родилась разумной.
– Смейтесь, пока смеётся. Недолго только вам веселиться. Придёт срок – заплачете, – ворчала Благожа. – Скольких я вырастила за свои сто восемьдесят витков – все вы одинаково кончаете. Хорошо, если сына за собой оставить успеете.
– Матушка, я ещё мальцом был, когда ты говорила, что тебе сто восемьдесят. С тех пор витков пятнадцать прошло. Ты никак со счёту сбилась? – Умир внёс поленья, оставил их сушиться у печи.
– Не к чему мне считать. Всё одно, только горечь с витками умножается.
– Сколько ж отцу Умира было? – удивился Ретиш.
Зрин рассмеялся:
– Родуша, признайся, как ты его завлекла? Волосы под ветром распускала и приманные песни с девицами пела?
Ретиш, как ни сдерживался, прыснул смехом. Уж больно забавно представилась Благожа среди девиц, подманивающих женихов. Даже Умир сделал вид, что закашлялся, а сам улыбался в кулак.
Благожа покачала головой:
– Была бы моя воля, так никогда бы не понесла, никого из ваших прадедов, дедов и отцов. Род детей, только и сменяете друг друга, никто из вас за двести витков бороды не отрастил. Только откроется предназначенное, как вы отступаетесь, уходите к предкам. Насмотрелась на вас за свою жизнь, давно бы сама ушла, да оставить вас не на кого, вот и тяну это бремя, как зудь соху.
Умир подошёл к ней, обнял за плечи.
– Матушка, полно тебе, рано или поздно, а родится тот, кто исполнит предназначенное.
– Духу ни у кого не хватит его исполнить. Ты бы вместо того, чтоб мальцам потакать, жену себе присмотрел. Два витка до откровения осталось, успей сына родить.
– Которую присмотрю, ту не отдадут за меня. А с выбранной родовиками не хочу. Да и зачем губить девушек? Вот если исполню предназначенное и живым останусь, тогда и женюсь.
Благожа махнула рукой и села рядом с Медарой, взяла два льняных лоскута, стала простёгивать и набивать ивовым пухом. Вдруг отложила работу, развернула внучку к свету и убрала волосы с лица. За ночь царапины на щеках потемнели.
– Ты что же над собой сделала?
– Ничего. Это… так, в кусты колючие вчера угодила, – ответила Медара чуть слышно.
– В кусты, в которых от темнорожих чужаков пряталась, – захихикал Зрин.
– Займитесь делом лучше, чем злое попусту болтать! – прикрикнула Благожа, вздохнула и вернулась к шитью.
Дождь и к ночи не унялся. В доме стало сыро и душно, чад от свечей и печи все глаза выел. Целый день только и делали, что плели корзины. Поужинали снова пустой кашей – из-за дождя даже рыбы не наловили – и отправились спать пораньше.
Ретиш долго ворочался. Сон не шёл. Всё вспоминались их со Зрином насмешки над Благожей, и от этого свербело внутри. Она тоже не спала, вздыхала горестно, шепталась сама с собой, отчего Ретишу совсем невмоготу стало. Уж лучше пойти повиниться, чем мучиться. Он поднялся и прокрался на женскую половину.
За занавесью Благожиного закутка горела свеча. Ретиш остановился, чтобы подумать, с какими словами войти, и тут услышал тихий скрип половиц. Занавесь приоткрылась, под неё скользнула тень в белой рубахе. Раздался шёпот Медары:
– Родуша, неспокойно мне. Повиниться хочу за братьев. Не углядела я, не почуяла.
«Вот же принесло сестрицу! – подосадовал Ретиш. – Будто без неё повиниться не догадался бы!»
– Да что ты, девонька! – опешила Благожа. – Поди-ка ко мне, а то простынешь.
Застонали доски лежанки, послышалась возня с одеялом. Ретиш сел на пол. Кажется, Медара надолго задержится. Как всё стихло, заговорила Благожа:
– Запомни, Дарушка, не в твоих силах удержать мужчину, если что взбредёт ему на ум. Ни мальца, ни зрелого, ни брата, ни мужа подле себя не сбережёшь. Такая уж порода у них. А уж в нашем роду и подавно. Торопятся они за короткую жизнь всё успеть.
– Зачем же они, неразумные, раньше срока её укоротить хотят? Нам горько, а им оттого весело.
– У них своя дорога. Ты о себе лучше подумай. Незачем тебе откровения ждать. Найди мужа и уходи в другой род.
– Ох, родуша, ты и сама знаешь, что не возьмёт меня никто. Вот если при глине останусь, то найдут мне захудалого жениха, которого не жалко, только чтоб понесла от него и род продолжила.
– Погоди, девонька. Мужчины не только в пятиродье есть. Теперь соседи у нас появились. У них после переходя женщин, должно быть, немного осталось.
Медара всхлипнула, проговорила сквозь слёзы:
– Родуша, зачем ты так со мной? Моя мать из горцев была. Её род принял отца, а как померла она, так прогнал нас. Ни за что не пойду к ним!
– С нами тебе один путь – сгинуть. А так хоть надежда будет.
– Не нужна мне такая надежда. И замуж не пойду. Лучше с братьями останусь. И… родуша, ты сама сказала, что устала, что рада была бы хранительство передать. Я и подумала, отчего бы не мне?
– Смерти моей ждёшь, девонька?
– Что ты, родуша! – Медара ещё пуще заплакала. – Я бы век с тобой жила, только не отпущено мне много, шесть виточков осталось, а ты сама говорила, что устала.
– Тише, Дарушка, успокойся, – проговорила Благожа ласково. – Оно и верно: на кого род оставить, как не на тебя. Со времён исхода ты первая девонька после стольких сыновей народилась. Если провожу тебя к предкам, другой такой не дождусь. Только замуж выйти придётся. Кому как не хранительнице род продолжать. А будет нужда, так и без мужа. Нелёгкая это доля, всё долгую жизнь нести её придётся.
Ретиш поднялся и тихо пошёл к себе. Виниться толку уже не было.
4. Грязюки
Солнце пробивалось даже сквозь мутный рыбий пузырь. Дождь кончился. Ретиш открыл глаза и зажмурился. Тут же вскочил, сдёрнул одеяло со Зрина и выбежал вон из затхлого плена дома. На крыльце остановился, втянул свежий воздух с запахом трав и потянулся широко, вольно.
Позади зашлёпали босые ноги, и в проёме показался заспанный Зрин, сощурился, буркнул недовольно:
– Чего поднял? Умир спит ещё.
– Садки ставить надо. Надоела каша.
– Ну и ставил бы. Или разума не достаёт без старшего?
Ретиш саданул его локтем в живот, несильно, только чтобы не насмешничал, но Зрин охнул и согнулся. Простонал плаксиво:
– Теперь и работать не смогу.
– Не кривляйся. – Ретиш присел рядом, зашептал на ухо: – Идём, там расскажу, чего ночью услышал.
Зрин тут же выпрямился, сбежал с крыльца, собрал раскиданные вчерашним ветром садки.
– Куда собрались не евши? – из дома вывалился Умир. Спросил, зевая: – Опять чего затеяли?
Зрин помахал садками:
– К реке сбегаем. А поесть пусть Медара на добычное принесёт, мы после сразу туда.
Умир подобрел:
– Дело хорошее, давно рыбы на столе не было. А корзины сегодня оставьте, лопаты возьмите. Мокрую глину не унесём, раскидаем пока, чтобы просохла.
Только отошли от дома, как Зрин подступил с вопросами:
– Ну? Чего слышал? Сказывай!
– Погоди, подальше уйдём, вдруг кто услышит, – хитро улыбался Ретиш. Очень уж забавляло его нетерпение Зрина, будто это Ретиш был старшим, а не он. Только в ивняке сжалился над братом и открылся: – Благожа Медару после себя родовицей сделает.
Зрин встал как вкопанный. Смог лишь выдавить:
– Как?
Ретиш передал всё, что слышал ночью. Зрин слушал не перебивая. После долго молчал, покусывал губу. Наконец спросил:
– И когда?
– Не знаю. О том не говорили. Ну уж, верно, не скоро. Какая хранительница из Медары? Ей шестнадцать только.
– Но и не долго. Родуша ей до откровения род передаст, иначе не успеет.
– Зрин, а что в откровении? Почему никто предназначенного исполнить не может?
– Не знаю. Может, муки такие, что и не выдержать.
Ретиш ковырял босой ногой мокрую землю, набирал воздуха грудью и выдыхал. Всё же выговорил:
– Я думал о муках. Неужто не лучше одному претерпеть, чем всему роду гибнуть? Я бы претерпел.
– Значит, там такое, что не вытерпеть.
– Вот бы знать что. Как думаешь, Умир скажет, когда ему откроется?
– Не скажет. Никто не сказал. Идём уже, а то остальные скоро соберутся, нас хватятся.
До реки заглянули на место вчерашней битвы. По всему оврагу дождь нанёс глины с добычного места, от зудя только холмик остался. Раскидали его ногами и побежали ставить садки.
На том берегу чужаки с топорами на плечах отправились к лесу.
– Строиться будут, – сказал Зрин, будто Ретишу самому разума не хватило бы смекнуть.
– А то не понятно! – проворчал он и добавил: – Как они ночь под дождём пережили?
– Не размокли, как видишь. И не наше это дело, родовики сказали не лезть к ним.
Глину кидали до полудня. Спины и плечи горели от тяжести лопат, ещё и солнце припекало по-летнему. К обеду так умаялись, что в дом не пошли, отправили Медару за едой. Она принесла горшок с горячей кашей и кувшин холодного сбитня из погреба, сама есть не стала, присела в тени под ветвями ивы и закрыла глаза.
Как снова принялись за работу, к добычному месту заявилась старшая челядь ведуньего, хлебного и железного родов. Среди парней и девиц виднелась алая верховица неразумной Отрады. Все встали у края, не решаясь спуститься.
– Как же тут пройти? Всю тропу глиной закидали, – развёл руками Нежан из хлебного рода.
– А чего вам тут ходить, работе мешать? – спросил Умир.
– Нам к реке надо.
– Так и идите на лодочный берег.
– Оттуда не видно. Хотим посмотреть, как чужаки обживаются.
– Чего глазеть? Родовики наказали не лезть к ним.
Емве, сын ведуна, спустился по склону, ступил было в глину и тут же увяз чуть не по колено, запачкал белые онучи и еле вытянул пле́тень.
– Развезли месиво! Вот уж и правда грязюки, – скривился он.
– Скоро все за зудями на поклон к грязюкам пойдёте, – усмехнулся Умир.
Ретиш со Зрином переглянулись, взяли по комку сырой глины и запустили в Емве. Ретиш целил в лицо, но промазал, только ухо задел. А вот Зрин попал в грудь: на белой рубахе Емве растеклось рыжее пятно. Сын ведуна рассвирепел, кинулся было на Зрина, но не решился вновь ступить в глину.
Нежан сказал примирительно:
– И правда, не стоит работе мешать. А ну, отцам донесут? Идём к лодкам.
Емве зарычал сквозь зубы и мотнул головой. Тут вперёд вышла Отрада:
– Братец, не ярись. Сейчас шепну им откровение, так они нас не только пропустят, а на руках перенесут.
Она посмотрела на Ретиша и подманила его пальцем.
– Подойди. Или боишься? – спросила насмешливо.
– Ничего я не боюсь, – проворчал он и пошёл следом за Отрадой за ивовый куст. – Ну, что за откровение?
Она обернулась, хитро сощурилась и прошептала:
– Я знаю, что вы вчера слепили зудя-человека и рубили его.
– Откуда знаешь?! – ляпнул Ретиш, тут же прикусил язык, да поздно было.
– Открылось мне, – улыбалась Отрада.
– Врёшь! Подсмотрела! Или отцу твоему открылось.
Отрада сложила руки на груди, совсем как разумная, и пропищала:
– Больно надо бегать за вами, подглядывать. А если бы отцу открылось, он бы вам этого не спустил, уже обрил бы. Но узнает, если не пропустите нас.
Говорила тоже как разумная. Ретиш позавидовал даже – сам он не умел так быстро смекать, но никогда бы в этом не признался. Подумав немного, спросил:
– Почём мне знать, что не скажешь после?
– Зачем мне попусту отца гневить? Ему не понравится, что сразу не призналась. А вот если не пропустите, я Емве шепну. Видал, какой он сердитый? Чтобы вам отомстить и отца не убоится, и меня выгородит.
У Ретиша руки чесались, так хотелось сдёрнуть с неё платок. А ну как волосы под ним? Откуда бритой голове ума набраться? Но сдержался, проворчал в ответ:
– Надо со старшими потолковать.
Умир, услыхав, чем пригрозила Отрада, цокнул языком с досады. Пробормотал:
– Аукнулись забавы ваши… Медара, что скажешь?
Медара не ответила. Она так и пряталась в тени.
– Точно не донесёт, если пропустим? – сомневался Зрин.
– Не донесёт. Иначе ей от Сувра достанется, что смолчала, – успокоил его Ретиш.
– Если не пустим, то донесёт, а так хоть надежда есть, – решился Умир и крикнул парням: – Эй, проходите, только не топчите сильно.
Отрада первой сбежала в овраг и остановилась перед накиданной глиной.
– Как же пройти здесь?
Емве подхватил сестру, закинул на плечо и прошагал на другую сторону. Крикнул оттуда:
– Мне одному мараться? Протопчите проход и переведите девиц.
Нежан снял плетни и стал разматывать онучи. Дорчин, сын железного родовика, рыжеволосый и угрюмый, хмуро глянул на оставленные Емве следы и принялся приминать глину обутым.
На склоне остались Дора, сестра Дорчина, такая же медноволосая и курчавая, как он, и Ислала, дочь Сияна, сестра Нежана. Парни протоптали тропинку и вернулись к девицам. Дорчин и Нежан разом протянули руки Ислале. Нежан хмыкнул:
– Сперва женись, а после касайся.
Дорчин смолчал, только зло глянул из-под косматых бровей.
Ислала опёрлась на плечо брата. Ретиш заметил, что ногти у неё чистые, розовые. И шла она словно плыла, даже голубая верховица не колыхалась. Ретиш посмотрел на тропку: остаются ли следы от плетней Ислалы? Да там затоптали всё так, что и не разобрать.
Дорчин, не глядя на сестру, поплёлся за ними. Дора встряхнула головой и перебралась на ту сторону сама.
Умир дождался, когда все поднимутся на пригорок и сказал:
– Толку кидать нет, возвращаться будут – снова затопчут. Идём тоже на чужаков посмотрим.
– Вы идите, я здесь останусь. – Вышла к ним Медара.
– Ты не захворала? – забеспокоился Умир.
Медара покачала головой.
– Нет. Устала просто.
– Вот что. Помощи от вас с Тихушей немного. Проверьте садки и ступайте домой, а к вечеру похлёбку из рыбы сварите.
Умир махнул остальным, чтобы шли за ним, и стал взбираться на пригорок.
Зрин притянул к себе Ретиша, зашептал в ухо:
– Это не хворь с ней. Ей Нежан люб. Я давно приметил.
Ретиш аж остановился.
– Да ну? Чего она тогда пряталась?
– Может, стесняется? Она всегда прячется, как его завидит. А после подсматривает за ним. И по ночам плачет.
– А Благоже сказала, что замуж не хочет.
Зрин усмехнулся:
– Хлебный род её не возьмёт. И Нежана к нам не пустят. Да он на Медару и не взглянет никогда.
– И была ей печаль тогда горевать? Не так уж он и хорош. Вот Ислала и правда красивая.
– Скучная она. Слова не скажет. С ней с тоски помрёшь.
– А Дорчину, похоже, нравится. Вон как смотрел на неё.
– Чему тут дивиться? Хлеб, железо и ведовство завсегда между собой женились. Наверняка Мощёр и Сиян сговорились уже.
Поднялись на пригорок. В стойбище чужаков кипела работа: одни мужчины сплавляли по реке связанные между собой брёвна, другие подтягивали плоты к берегу, развязывали верёвки, брались по двое за бревно и несли к светлому лугу.
– Ох, и силищи у них. Таким зуди ни к чему, – проговорил Умир.
Посреди луга женщины и мальцы копали широкую яму.
– А там чего? – спросил Ретиш.
– Не пойму. Велика для погреба. – Умир сложил ладони у рта и крикнул стоящим поодаль хлебникам, ведунцам и кузнецам: – Насмотрелись? Давайте назад, нам работать надо.
– Подождёте! – огрызнулся Емве.
Нежан что-то сказал остальным, похоже, вразумил, потому как все направились к оврагу.
Как только они ушли, Умир сказал братьям:
– Больше на пригорок не бегать, и так полдня потеряли, этак к пахоте не управимся.
До тех пор, пока не стемнело, кидали глину, не разгибая спины.
5. Пахота
После дождя пришло тепло. И шестида не кончилась, как земля согрелась, настала пора сеять.
Чужаки к тому времени построили над ямой домину о шести углах. Как сделали крышу, стали заносить в него ящики.
– Неужто и вправду все вместе там жить будут? – удивлялась Медара.
– Кто ж знает, какой у них уклад в горах. Ты жила с ними, вот и скажи, – насмешничал Зрин.
– Не помню, – ответила она тихо.
– Чего язвишь? – осадил его Умир. – Ей трёх витков не было, когда её отец в род вернулся. Хватит глазеть, завтра к пахоте приступать, нам зудей всю ночь лепить.
Глины натащили много. За сараем целая гора высилась. Ретиш со Зрином вычистили большой чан, после стали носить воду. Умир привёз на тележке кувшины с льняным маслом.
Вечером к сараю потянулись жители Ёдоли, но входить не спешили, ждали хранителей. Первым появился Енослав, хранитель деревянного рода, самый молодой из родовиков. Помявшись в воротах, он отошёл к своим.
– Чего он не заходит? – спросил Ретиш.
– Сувра ждёт. А после Сияна и Мощёра пропустит. Не толпитесь тут, ведуна самой Благоже встречать пристало. – Умир отвёл всех за раскрытые ворота.
– Чем деревянный род хуже остальных? Им же не надо предназначенного исполнять, – не унимался Ретиш.
– Исполнять не надо, только и нужды в них особой нет. Матушка говорила, что после исхода дерево в большом почёте было, все строились. А теперь что? Так, починить кое-когда выпадает. И на мену ставить нечего, леса везде полно. Это не хлеб с железом. А ведуну и в Торжище плавать не надо, к нему люд сам приходит.
– Ловко устроился: руду, брёвна да глину не таскает, на поле работники у него, нигде спину не гнёт, только знай – предков спрашивает. А Тихушу не смог поправить, – вставил Зрин.
– Откуда тебе знать, как ему ответы предков даются! – Умир проговорил тихо, чтобы не услышали снаружи. – Лучше Ретишу объясни, что к чему. Он разумным стал, в следующую пахоту сам будет зудей лепить.
Послышался скрип колёс. Разговоры снаружи стихли. К воротам шествовал Сувр со старшими сыновьями, следом за ними работники тянули тележки с бочками и мешками.
– Благослови Ен, Благожа, тебя и род твой, – нараспев пробасил Сувр. – Прими дары мои. Хоть и скромны они, но работу вашу покроют.
– И тебя пусть свет Ена хранит, – в лад ему ответила Благожа. – Дары твои всегда щедры были. И мы в работе не поскупимся. Сколько же зудей тебе надобно?
– Мне самому и одного с лихвой хватило бы, только, сама знаешь, родичей у меня много, а чем жиже кровь – тем слабее в них дар. Ни на что не годятся, кроме как сеять и жать. Вот от милости своей и даю им работу, чтоб с голоду не померли. А потому надобно мне шесть зудей к утру и трижды каждые два дня по шесть.
Сувр подманил работников. Благожа кликнула Зрина, и тот повёл их в сарай.
– Ведун даже кровь свою для зудей не даёт. Дальних родичей отправляет, – шепнул Ретишу Зрин.
– Чего там перешёптываетесь опять? – прикрикнул Умир. – Помогите лучше!
Зрин зачерпнул в миску сухой глины, плеснул к ней воды и замесил густо. После отщипнул немного теста, скатал шарик, сплющил его в лепёшку, вдавил пальцем середину. Получился не то напёрсток, не то чаша. Передал её Умиру. Тот ковырнул работника остриём ножа в сгиб локтя. Заструилась кровь. Умир собрал её в глиняную чашу и запечатал края. Показал Ретишу:
– Это кровник, сердце зудя. Из него сила предков исходит, и зудь двигается. – Затем нацарапал ножом на дне чаши глаз. Спросил: – Не забыл ещё говорящие знаки? Это знак ведуньего рода. Остальные будешь сам помечать.
Зрин уже протягивал следующую чашу. Умир собрал кровь, запечатал края и передал Ретишу. Помеченные кровники ставили в ряд на полке. Как из раны перестала сочится кровь, Медара замотал работнику руку тряпицей. Его место занял второй. Умир снова достал нож и вскрыл ему вену.
У ворот раздался голос Сияна:
– Свет тебе, Благожа! Прими и мои дары. Пока муку с зерном, а по осени, как вернусь из Торжища, ещё ситцев с пухом пожалую. Вот думаю, не взять ли кого из твоей челяди с собой? Товара много на мену повезу, на себе не натаскаешься.
– И тебе свет, Сиян! Благодарю за щедрые дары. Кого же в Торжище забрать хочешь?
– Батюшка, проси Зрина, он расторопный, – вставил Нежан.
Медара, заслышав его голос, заметалась, опрокинула ведро с водой, охнула, схватилась за метёлку, погнала лужу подальше от дверей.
– Зрина? – задумчиво протянул Сиян. – Молод Зрин ещё. И Горяч. Вот Умира или Медару бы взять.
– Умира бери, пусть парень мир посмотрит, – ответила Благожа. – А Медару не пущу. Негоже девице с мужчинами плавать
– Так мы ей мужа к осени сыщем. Вот и не будет она девицей уже, – хохотнул Сиян.
– Рано ей замуж. Так сколько зудей хлебному роду надобно?
– Много, Благожа, много. Такой уж промысел у нас. К утру дюжину надо. И каждые два дня по дюжине, пока все поля не засеем.
– Сколько пожелаешь, столько и налепим. Отправляй работников в сарай, челядь кровь сольёт.
– Не-ет, пусть сынки своей кровью поля вспашут. Нежан, Силан, ступайте к глиняной челяди.
Медара снова охнула, схватила пустое ведро.
– Умир, я за водой схожу.
– Чего удумала? Не время сейчас. Принимай хлебный! Ретиш тебе поможет.
Она послушалась, вздохнула, повязала голову платком так, что только нос на виду остался.
Нежан с Силаном уже входили и оглядывались по сторонам. Медара вся сжалась, даже губ разлепить не могла. Ретиш месил в миске глину на кровники, крикнул им:
– Эй, хлебные, сюда идите!
Нежан подошёл первым, засучил рукав, сказал со смехом:
– Силу предков по доброй воле на благое дело отдаю.
Медара вынула из-за пояса верховицы короткий острый нож. Ретиш заметил, как дрожат её покрытые цыпками руки. И ногти обломанные, с забившейся глиной. Не то что у Ислала. Ему вдруг стало жаль Медару. Он подскочил к ней, сунул миску и выхватил нож:
– Сестрица, дай мне!
Нежан отдёрнул руку.
– А ты умеешь?
Ретиш передразнил его:
– Уме-еишь? Не умел бы – не брался. Или ты боишься, хлебный сын?
Ничего он не умел, видел только, как Умир кровь пускает. Но уж лучше самому посрамиться, чем Медару выдать. Ох, помоги, Ен! Ретиш схватил Нежана выше локтя и, пока тот не опомнился, ткнул остриём в синюю жилку на сгибе. Из-под ножа ударила тугая струя крови. Нежан запричитал:
– Ой-ой-ой! Насквозь пропорол!
– Чего хнычешь, как малец! – прикрикнул на него Ретиш.
– А ты суров, глиняный сын, – посмеивался рядом Силан.
– Ничего, братец, скоро твой черёд настанет, – ответил Нежан со стонами.
Медара подала чашу. Ретиш наполнил её кровью, запечатал и вернул Медаре. Сам принялся катать новый шарик. Медара нацарапала на дне кровняка чёрточку, от неё по две чёрточки покороче. Как колосок получилось. Вот, значит, какой знак у хлебного рода.
С Нежана собрали дважды по дюжине кровняков, а кровь всё не унималась. Силан оттолкнул Ретиша и перетянул руку брата тряпицей.
– Довольно с него, белее полотна стал. Меня коли, глиняный сын, только полегче.
Ретиш вытер нож об рубаху, приложил его к руке Силана и осторожно поддел жилу самым остриём. Кровь потекла тонкой струйкой. Совсем как у Умира получилось!
В сарай ввалил люд железного рода. Эти много не сеяли, заказывали по зудю на две-три семьи. Принимали их Умир со Зрином. Ретиш закончил с Силаном и подскочил посмотреть, каков знак у железа. Зрин нацарапал черту, сверху на неё положил другую, покороче. Сказал:
– На молоток похоже.
К Умиру подошёл щуплый краснолицый Медыш, закатал рукав и пробормотал:
– Ты это… Две меры бери. По осени верну.
– Опять по осени? – возмутился Умир. – Пятый виток твои долговые храним!
На его крик вернулся Мощёр.
– Чего тут у вас?
– Да вот, родич твой пятой осенью грозится.
– Я отдам, с жатвы всё отдам, – залепетал Медыш.
Мощёр побагровел, свёл брови, рыкнул:
– К жатве у тебя брага из винной ягоды поспеет, не до хлеба будет. Что кузнец, что жнец из тебя никудышный! – Мощёр попыхтел и обратился к Умиру: – Вот что, в последний раз возьми с него кровник. Если по осени не вернёт положенного, я долг отдам, а его в рудники отправлю. Будет батрачить. Обещаю перед родом и предками!
Медыш засопел, стал нескладно благодарить. Мощёр схватил его за шиворот, встряхнул и просипел в ухо:
– А будешь Дорчина привечать у себя, так вовсе света не увидишь. Отстань от парня!
Отпустив Медыша, Мощёр обтёр руки о рубаху, будто они замарались, и вышел из сарая.
Зрин ткнул Ретиша в бок, зашептал:
– Смотри, у железных и деревянных зуди по семьям, тут к знаку рода ещё имя добавить надо. М-м-мощёр, знак «мы». – Зрин нацарапал на кровнике четыре чёрточки и перечеркнул их поперёк пятой. Показал на каждую: – Мы, то есть хлеб, железо, дерево, глина и скрепляет всех ведовство.
Умир передал ему кровники Медыша. Зрин снова зашептал:
– М-м-медыш… Снова «мы». – Он почесал голову. – Медыш-ш-ш, «ши», как ветер в ивах шумит.
И нацарапал рядом со знаком «мы» три чёрточки, расходящиеся лучами из одного начала. Тут Умир заметил, что Ретиш стоит без дела. Прикрикнул:
– Чего рот раззявил? Лепёхи катай, помогай Медаре.
А в сарай уже входила Благожа с Енославом и сынами деревянного рода. Она сама пустила кровь деревянному хранителю, остальные выстроились ждать очереди к Умиру и Медаре. Первый же из деревянных просил оставить меру в долг. Умир спокойно кивнул.
Ретиш наделал побольше чаш Медаре и подобрался к Зрину:
– Чего Умир не возмущается, что в долг?
– Деревянные всегда отдают. Не хватает им зерна до весны, они бы и рады сеять, да поля их далеко, все ближние пашни Сиян с Сувром прибрали.
Зрин нацарапал черту, сбоку вверху приделал к ней уголок.
– Знак дерева. На топор похож.
Как закончили с последним из деревянных, Благожа вышла к воротам и сказала для всех ожидавших:
– К утру налепим полдюжины зудей для Сувра и дюжину для Сияна. Остальные приходите за зудями завтра.
Умир обтёр нож и убрал за пояс. Кликнул дремавшего в дальнем углу на соломе Зыбиша. Тот растолкал Тихушу, укрыл спящего Малушу и подбежал к старшим.
– Вам с Тихушей воду с маслом подносить, – велел Умир. – Ретиш, ты у Зрина в помощниках, запоминай, что к чему.
Все принялись таскать глину и ссыпать в чаны. Потом залили воды с маслом и стали месить в тугое тесто. Зрин пояснял:
– Масло для мягкости добавляем, с одной водой глина сохнет и крошится, а с маслом зудь два дня ходит.
После вылепили четыре столбца – ноги зудя. На них положили брёвнышко с утолщённым краем, тело. Зрин добавил к нему ещё глины.
– Это грудь. Она крепче остального быть должна, на ней верёвки крепятся, что соху тянут.
Зрин ковырнул ножом ямку посреди груди, вложил внутрь один из кровников.
– Это ведуна. На спину тоже ведуний знак наносим, чтоб не спутать. – Он запечатал ямку с кровником и нацарапал на брёвнышке глаз.
Лепить закончили, когда солнце встало. У ворот уже поджидали работники Сувра и Сияна. Ретиш во все глаза смотрел, как старшие будут оживлять зудей, но как ни таращился, ничего не заметил. Вот зуди стояли недвижные – и вот уже пошли, аж земля от топота загудела.
– Идите мойтесь, я пока поесть соберу. После спите до вечера, – сказала Благожа.
Двор был завален бочками и мешками – платой за зудей. Бочки стояли и в доме. Умир вскрыл одну. В ней оказалась сомовья солонина, уже ржавая, с прошлого витка. Он достал ломоть, срезал край, попробовал, тут же скривился и сплюнул.
– Солёная до горечи.
Благожа поставила на стол горшок с холодной рыбной похлёбкой.
– К вечеру вымочу и пирогов напеку.
Ретишу едва хватало сил ложку до рта доносить. Зыбиш с Тихушей к еде не притронулись, сразу ушли к себе. Ретиш тоже не стал мучиться, оставил похлёбку и завалился на тюфяк.
На закате его разбудил запах пирогов. Все в доме уже поднялись. Зрин с Умиром спускали в подпол бочки с солониной. Медара ахала над развязанным мешком:
– Только посмотрите, какой пух! Плотный, тягучий. Добрые верховицы на зиму выйдут.
Благожа торопила всех:
– Шевелитесь, пора за дело приниматься!
Как поели, отправились лепить зудей.
Ретиш спросил Зрина:
– Мы другие говорящие знаки будем чертить?
– Да, сейчас за зудей для железных и деревянных примемся. Там много знаков.
– Хорошо, жаль только, что забуду всё к осени.
Зрин хитро подмигнул:
– Как пахоту закончим, научу, как не забыть.
6. Говорящие знаки
Зудей лепили больше шестиды. Ретишу казалось, что за работой целый виток прошёл, что кроме сарая и глины нет больше ничего на свете. Наконец увели последнюю дюжину. Как только стихло гулкое бом-бом-бом, Умир выдохнул и уселся прямо в траву у ворот, прислонившись к столбу натруженной спиной. Рядом с ним повалился Зрин.
Подошла Благожа. Погладила спутанные волосы сына. Сказала ласково:
– Поднимайтесь, милые. Я воды нагрела. Смывайте с себя глину и отдыхайте сколько душе угодно.
В последнюю ночь Ретиш только и думал, как бы растянуться на тюфяке и спать, спать… Но слишком пьянил утренний свободный воздух. Хотелось бежать вместе с ветром за Ёдоль, к лугам, к реке, взлететь над водой, кожей впитать простор и солнце. Ретиш сорвался с места и помчался по глиняной улице. Вслед ему нёсся крик Благожи: «Куда ты, неуёмный?»
Он вылетел на сходное место. Не останавливаясь свернул на улицу деревянного рода и бежал дальше, прочь от стен и заборов, только ветер свистел в ушах да босые пятки стучали по дощатому настилу, а потом ноги остудила росистая трава. Ретиш раскинул руки и спешил к реке. Вот она, совсем близко, за перевёрнутыми вверх дном лодками. Он перескочил через них и рухнул в воду.
От холода сжалось нутро. Ретиш вынырнул, отфыркиваясь и стуча зубами, но, вместо того чтобы выбраться на берег, погрёб на середину реки. От движения согрелся, перевернулся на спину и раскинулся на воде. Плыл по течению и смотрел в бескрайнее небо. Подкралась дрёма, и не было сил не поддаться ей.
Разбудили Ретиша зычные выкрики «Хэй» с берега, на котором основались чужаки. Он вздрогнул, ушёл с головой под воду, нахлебался до рези в носу, выскочил к свету. Течение отнесло его к пригорку у добычного места. Ретиш поплыл к берегу.
Мокрые рубаха и портки прилипли к телу. Ретиш отжал их и поднялся на пригорок, оттуда глянул на земли чужаков. Они тоже пахали. Только соху тянул не зудь, а человек. Даже не тянул, шагал бодро, будто и не тяжело ему было.
«Ну и силища!» – удивился Ретиш, но долго глазеть не стал, лёг в траву там, где стоял, и тут же уснул.
Нос щекотало. Видать, муха по нему ползала. Ретиш отмахнулся от неё и перевернулся на другой бок. Муха не отстала: поползла по щеке. Он шлёпнул себя и тут рядом зазвенел заливистый девичий смех. Ретиш открыл глаза. Над ним сидела Отрада с травинкой в руке и хохотала, откинув голову.
– Чего разбудила? – буркнул он.
– А чего ты тут спишь?
– Тебя не спросил! Опять на чужаков смотреть ходила?
– А хоть бы и так! Видал, как они пашут?
– Раньше тебя видал, – проворчал он, но всё же поднялся и посмотрел на тот берег.
Горец так же легко тянул соху, будто не устал вовсе. А уже перевалило за полдень. На Ретише даже одёжа высохла. А может, чужаки просто сменяли друг друга? Поди их различи издали.
Отрада всё не уходила.
– Вот прознает отец, что ты одна тут шастаешь, задаст тебе.
– Не прознает. Он к вам в дом пошёл.
Ретиш опешил. Чего ведуну у них понадобилось? Неужто не хватило зудей? Но спросил равнодушно, даже зевнул:
– Зачем?
Отрада пожала плечами:
– Мне он не доложился. Дело у него какое-то.
– Понятно, что дело, бритая ты голова! Попусту Сувр ноги топтать не станет.
Заурчал пустой живот. Ретиш вдруг понял, что голоден, и не слушая, что говорит Отрада, припустил к дому. Ух, сейчас он бы горшок пустой каши зараз съел!
Ретиш вошёл в сени и заглянул в приоткрытую дверь. Сувр с Благожей, Умиром и Медарой сидели за столом, а на нём – свежий хлеб, мёд, сбитень, пироги с солониной… В животе снова заурчало. Только нельзя со стола хватать, когда старшие, и уж тем более родовики, о деле толкуют. Младшие со Зрином чинно расселись на лавке. Все в белых рубахах, а на Ретише холстина грязная. Хоть и купался в реке, да разве ж глину этим отмоешь.
Говорил Сувр. Ретиш прислушался.
– Ты, Умир, не упирайся. Сколько от вашего роду осталось? Уйдёшь ты к предкам, не родив сына, и кто останется? Невесту тебе выбрали, Коряшу из железных. Ей двадцать уже. Не красавица, но понести сможет.
Ретиш палец прикусил, чтоб не охнуть. Коряша! Коротышка кривоногая!
Умир же ответил спокойно:
– Что же ей, в двадцать жить не хочется? Пусть немужняя, но живая. Не могу я девицу сгубить попусту, даже ради рода не могу.
– Ты не ерепенься, не может он! Род, он важнее жизни. Раз продолжается, то и предки в благости будут. А от испытания и покрепче тебя отступились. Сперва оставь сына после себя, а потом и испытание. Всё, нечего тут рассуждать, г