Провокатор
© Селеннов Б.Г., 2023
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023
От автора
Большой Гнездниковский, дом 5.
Знакомый адрес? Нет? Ничего удивительного. Сейчас мимо этого дома проходят сотни людей, не обращая на него никакого внимания. А ведь были времена – всего каких-то сто с небольшим лет назад! – его старались обходить стороной. Мало ли что… Лишь очень немногие осмеливались шутить: из этого дома Сибирь видна!
Большой Гнездниковский, 5.
Московское охранное отделение. Дом-тайна.
Я стою рядом на тротуаре. Машинально прикладываю ладонь к стене, словно хочу ощутить хоть какой-то отзвук из прошлого. Тщетно. Дом молчит.
А ведь когда-то здесь чётко слышался пульс жизни огромной империи. То размеренный, то учащённо-тревожный. Назревали грозовые перемены. Звенели студенческие демонстрации, забастовки рабочих останавливали фабрики и заводы, на митингах и в газетах кричали о либеральных ценностях. И весь этот кипящий водоворот лиц и событий скрупулёзно фиксировался в строчках донесений, фотографиях лиц, объяснениях задержанных, в протоколах допросов. И мало кто знал из тех, чьи фотокарточки и показания хранились здесь, что все они, как стая больших и малых рыбок, уже были внутри огромной сети, из которой нет выхода на свободу.
Большой Гнездниковский, 5.
Дом как дом. Как десятки других в тихих московских переулках. Изредка распахивались глухие чёрные ворота, выезжала со двора карета с опущенными шторками на окнах. Изредка въезжала такая же. Кто уехал? Кого привезли? Тайна.
А сколько бушевало здесь страстей, отчаяния, несбывшихся надежд! Сколько здесь было сломано судеб. Скольких попавших сюда ждала виселица или долгие вёрсты истоптанной тысячами ног кандальной Владимирки.
Из этого дома Сибирь видна…
Большой Гнездниковский, 5.
Дом-тайна.
Здесь разрабатывали планы в незримой войне с врагами отечества.
Победы в этой войне чередовались с поражениями. Громкие – на всю страну! – выстрелы террористов с провалами и казнями десятков членов боевых групп. И уже ничто не могло остановить эту войну, войну не на жизнь, а на смерть, хотя у тех и других была единая цель – светлое будущее России.
В тот период, о котором идёт речь в предлагаемой книге, перевес в этой войне был на стороне охранного отделения во многом благодаря стараниям Сергея Васильевича Зубатова, пожалуй, самого яркого человека в истории царской тайной полиции. Именно он поднял московскую охранку до лучших образцов европейских спецслужб. Внедрил науку в повседневную практику. Разработал стратегию и тактику политической полиции. Достаточно сказать, что некоторые его методы и проведённые операции до сих пор изучаются в специальных учебных заведениях.
Революционеры ненавидели Зубатова и старались объезжать Москву стороной.
Но, пожалуй, его главным делом стал, как принято сейчас говорить, проект, который остался в истории под названием «полицейского социализма».
Зубатов первым увидел опасность нарождающегося социал-демократического движения и первым осознал, что победа будет за теми, кто сможет увлечь за собой народные массы по одному из двух путей: бескомпромиссной политической борьбы (что случилось в России) или экономических преобразований, как в Европе.
Самое интересное, что начинания Зубатова в Москве, Петербурге, во многих городах империи дали весьма обнадёживающие результаты. И его планы развития России реально могли уберечь её от «великих потрясений» в октябре 17-го года. Но начальник охранки потерпел сокрушительное поражение.
Враги у С.В. Зубатова были не только в стане революционеров. Как яркого, незаурядного человека его не любили в царском окружении, в верхах полицейского ведомства, в среде воротил капитала, видевшего в его начинаниях угрозу своему существованию. Иные из «сильных мира сего» понимали перспективность его идей, но считали, что начинать их воплощение в России ещё рано.
Очень скоро оказалось, что уже поздно…
Большой Гнездниковский, 5.
Дом-тайна.
Как мало мы знаем о тех людях, что работали здесь. О том, что приводило их сюда. Ведь охранниками не рождаются. Как могло случиться, что юный Серёжа Зубатов, член революционного кружка, неблагонадёжный субъект по отзывам полиции, спустя считаные годы смог возглавить всю тайную полицию России и, как двуликий Янус, отправлял за решётку своих прежних друзей?
Где, на каком перекрёстке и под влиянием каких обстоятельств он, перечеркнув прошлое, решил с чистого листа начать новую биографию?
Но поскольку наше повествование – не документальное исследование жизни начальника московской охранки, а роман, где в силу жанра возможен авторский домысел, я, сделав главного героя книги полным тёзкой (по имени и отчеству) Сергея Васильевича Зубатова, изменил его фамилию, дабы книжный персонаж не искажал образ реального человека.
Да, в жизни С.В. Зубатова, как и у его литературного почти двойника, было всё: и служение отечеству, и страсти, и увлечения, которые порой завязывались в такой гордиев узел, который не мог распутать и он сам.
Он служил самодержавию, но иногда тайно оказывался на стороне его врагов. Он безумно любил одну женщину, но изменял ей с другой. Он дружил, но, случалось, предавал друга. Он бескорыстно протягивал руку помощи, и он же безжалостно затягивал петлю провокации на шее неповинной жертвы.
Как это можно объяснить?
Судьба?
Нет, это было бы слишком просто. Он, сильный человек, мог поспорить со своей судьбой. Здесь скорее что-то другое, что заставляло его поступать вопреки своей воле. Что? А вот это уже тайна.
Хотите прикоснуться к ней? Пожалуйста. Я открываю двери.
Большой Гнездниковский, 5…
1905, январь, 11-е
Английский замок мягко щёлкнул. Зубов шагнул в квартиру, замер, ожидая услышать шаги Ирины, обычно встречавшей его в прихожей. Чуть помедлив, снял пальто, заглянул в приоткрытую дверь гостиной.
– Ира! – позвал и осёкся. Часы на стене пробили четверть десятого. «Может, прилегла?» – мелькнула мысль. На столе белел лист бумаги, исписанный крупным Ирининым почерком.
«…Прощай. Наконец-то разглядела твоё истинное лицо и поняла, кто ты на самом деле. Презираю! Уезжаю к Павлу…»
Зубов прочёл эти строки раз, другой, третий. «…Прощай. … Презираю…» Всё его существо отказывалось воспринимать эти слова. Почему? Что случилось? Что это – шутка? Розыгрыш? Но он уже понимал, что это не шутка и не розыгрыш.
Впервые за много лет он не знал, что ему делать. Записка Ирины словно оглушила его. И сейчас он медленно приходил в себя, пытаясь осознать своё состояние. Боли не было. Это, пожалуй, первое, что он ощутил с какой-то беспощадной ясностью. И это было странно. Ведь он дорожил Ириной. Не хотел разрыва. А вот сейчас, когда вдруг это случилось, Зубов ощутил, что не чувствует ни боли, ни отчаяния. Пожалуй, одну только усталость, тяжёлую усталость во всём теле.
Часы в гостиной пробили очередную четверть.
Неужели он так огрубел душой за последние годы, стал настолько толстокож, что даже разрыв с любимой женщиной не может причинить ему боль? Нет. Не в этом дело. Просто он был готов к этому разрыву. Он думал об этом много раз и знал, что рано или поздно это случится. Рано или поздно Ирина всё узнает и… Что будет тогда?
Рука, державшая лист бумаги, вдруг потяжелела, и Зубов никак не мог унять дрожь пальцев, державших послание от Ирины.
Он шагнул к её спальне, распахнул дверь. Повсюду валялись вещи, на полу желтел чемодан с откинутой крышкой. На трюмо – вскрытый конверт. Взял его, поднёс к глазам. Всё правильно. Ему, Зубову Сергею Васильевичу. И всё понял. Последнее письмо от Павла. Он ждал его. И вот наконец получил. Он знал, что там написано. Но тем не менее вынул из конверта вдвое сложенный листок. Стал читать:
«…стало известно, что ты собрался сюда… За смерть и искалеченные жизни наших товарищей комитет вынес тебе приговор – смерть… Ты заслужил эту кару… Приговор привести в исполнение поручено мне…»
Зубов отбросил письмо, не стал читать дальше. Всё понятно. Круг замкнулся. Он поднял глаза. На стене перед ним висела фотография, с которой на него смотрели весёлые молодые лица: Ирина, Павел и он сам в студенческих фуражках.
Фотография на стене неудержимо притягивала к себе его взгляд.
И Зубов как будто шагнул туда, на то самое место, где была сделана эта фотография. Десять лет назад.
1. Встреча на бульваре
Лица, лица, лица…
«Себя показать, других посмотреть!» – пожалуй, так можно было сказать почти о каждом, кто оказался в этот час на Тверском бульваре. Боже, кого тут только не было! Мужчины и женщины. Молодые и старые. Военные и штатские. Красивые и не очень… И весь этот разноцветный людской поток неторопливо спускался до Никитских ворот, плавно разворачивался и возвращался к бронзовому поэту, чтобы совершить ещё один круг. Потом – ещё один. И ещё.
Себя показать – это искусство. И не каждый им владеет. Тут, прежде всего, не надо спешить. Нужно шага на два-три отстать от тех, кто идёт впереди. И шага на два-три опередить тех, кто идёт сзади. Чтобы тебя увидели все. И успели разглядеть. И ножки в изящных парижских туфельках и атласных чулочках. И талию. И овал лица. И… всё, всё, всё, что ты хочешь показать. Чтобы все успели увидеть и… возжелать! А ты, словно ничего не замечая, идёшь, разговаривая с подругой. О чём? Какая разница! Слова не имеют никакого значения. Ты показываешь себя, но… незаметно разглядываешь других. Вернее, выбираешь наиболее достойных. А это тоже непросто. Разумеется, сюда приходят люди определённого круга. Но кошельки у всех разные. И тут главное – не продешевить. Тут нужен глаз. И опыт. А чувства? Не смешите. Я показываю себя. Вы ещё скажите: продаю! Хотя… если сможете предложить достойную цену? Почему нет? А если нет, то, как говорила нянька: на чужой каравай рот не разевай!
Лица, лица, лица…
Вон хотя бы трое молодых людей у края аллеи. Как они увлечены разговором (наверняка перемывают кости какой-нибудь знаменитости)! Как будто не замечают ничего вокруг. А на самом деле показывают себя окружающим: смотрите, какие мы красивые, элегантные, умные! Распустили павлиньи хвосты! Хотя вот тот, что с краю… как будто бы ничего. И… костюмчик из английского твида! Это вам не гвардейская диагональ, как у его спутников. Лицо почему-то знакомое. Где я его видела? Кажется, в воскресных «Ведомостях» с отцом-депутатом… Похож… Но надо проверить. Как? А очень просто! Нужно в подходящий момент стрельнуть глазами. И попасть в цель, чтобы заряд не пропал даром. Так, внимание… Кажется, увидел. Смотрит. Пора! Глаза – к кончику носа и – мгновенный взгляд-укол. Попала! Остолбенел. А твой рассеянный взгляд уже равнодушно скользит по встречным. Лица, лица, лица…
Пять-шесть особо плавных шагов, лёгкий поворот головы, будто нужно что-то шепнуть на ушко подруге, а на самом деле проверить: идёт? Стоит, смотрит вслед. Шагнул наконец. Пошёл. Теперь никуда не денется. После Никитских ворот подойдёт, скажет, что никогда не видел вас здесь раньше… Или что-то в этом роде. Главное, выяснить – действительно ли сын депутата?
Лица, лица, лица…
А по обе стороны бульвара сверкающие витрины магазинов, кафе, ресторанов. И всё это – для тебя. Если уметь жить. Если знать себе цену.
А как там наш мальчик? Вполоборота наклон в сторону подруги, будто что-то надо шепнуть ей на ушко. Всё в порядке. Идёт как миленький. Лишь бы оказался малыш действительно сыночком депутата. Хотя и папаша, судя по фотке в газете, ещё о-го-го! Посмотрим, посмотрим…
Лица, лица, лица…
А в глазах – желание. Что ж, смотрите, приценивайтесь. Хотеть не вредно. А что это за… пугало огородное? Язык не поворачивается сказать иначе! Откуда он такой тут взялся? Ему на паперти у церкви стоять с протянутой рукой, а он на бульвар прётся! Нищета! А туда же! Надо посторониться, чтобы – не дай бог! – не запачкаться! Уф… Пронесло…
Лица, лица, лица…
Зубов брёл по бульвару, а в голове, как вчера и позавчера, была одна-единственная мысль: где достать денег. И для оплаты за учёбу в университете. И квартирной хозяйке, которая не желала больше ждать и грозилась выгнать на улицу. А перевод от матери мог быть лишь в следующем месяце. Положение было безвыходным.
– Сергей! Ты?!
Зубов вздрогнул.
Перед ним, раскинув руки, стоял его сокурсник Павел Круглов, полгода назад арестованный с группой боевиков по громкому, как писали тогда газеты, «Делу 12-ти».
– Но ты же…
– Как видишь, – улыбнулся Павел. – Уже три дня на свободе. У судей не хватило доказательств, чтобы отправить меня в Сибирь…
Павел продолжал говорить, Зубов глухо, как из бочки, слышал его голос, но уже не понимал ни единого слова. Рядом с Павлом стояла и улыбалась Сергею… Он услышал, как отзываются в ушах удары сердца. Перед ним стояла женщина, каких он видел лишь на полотнах старых мастеров или иногда в своих чересчур смелых грёзах…
– Ты хоть бы представил меня, – обратилась она к Павлу, и тот улыбнулся:
– Прости-прости, это Ирина, – кивнул он в сторону своей спутницы. – А это тот самый Сергей Зубов.
Ирина окинула Сергея внимательным взглядом.
– Павел мне много рассказывал о вас… – Она чуть запнулась и добавила: – Хорошего.
Сергей почувствовал, что краснеет. В это время раздался щелчок, и вспышка света на мгновенье ослепила его.
– Прошу прощения, господа.
Перед ними, раскланиваясь, возник фотограф.
– Вы так юны, так привлекательны, и все втроём явили моим очам такую неповторимую композицию, что я не удержался…
– Мы вас, кажется, не просили, – недовольно перебил его Павел, и фотограф ещё раз учтиво поклонился:
– Ещё раз прошу прощения, господа. У вас особенно, – он кивнул Ирине. – Но войдите в моё положение. Как тошно мне, обладателю серебряной медали на фотоконкурсе в Милане, целое лето здесь, в парке, штамповать одно и то же. И вдруг я вижу вас!
– Но… – начал было Павел, но фотографа было уже не остановить:
– Господа, не волнуйтесь. Я не возьму с вас никакой платы. Но когда вы увидите фото, вы поймёте меня. Я выставлю эту работу в витрине своего ателье. Я назову её… – он на секунду задумался. – Начало. Да, конечно. Начало.
– Начало чего? – поинтересовалась Ирина.
– Всего. Начало весны, любви, жизни, наконец.
– Вы и любовь увидели? – саркастично усмехнулся Павел.
– А как же, – живо откликнулся фотограф. – У меня же – глаз, который видит то, что не замечают другие. Но в данном случае это же трудно не увидеть. Вы же все влюблены друг в друга!
Зубову стало вдруг жарко. Он почувствовал, что щёки его вновь краснеют. Ирина лукаво взглянула в его сторону.
– Вот что, любезный, – решительно заговорил Павел. – Фотографию мы заберём. И заплатим, сколько нужно. Только – никаких витрин!
Он многозначительно посмотрел на собеседника и понизил голос:
– Вы можете скомпрометировать… Надеюсь, вы понимаете…
Фотограф закивал:
– Как вам будет угодно. Как вам будет угодно. Мой адрес: угол Никитской и Калашного переулка. Отсюда – два шага.
– Знаю.
– Фотограф! – к ним подходила парочка, судя по всему, купец с купчихой средней руки. – Желаем запечатлеть…
– К вашим услугам, – стал кланяться фотограф, – извините, господа.
– Так чтобы никаких витрин, – строго напомнил Павел.
– Не извольте беспокоиться.
Павел повернулся к своим спутникам:
– Так кто же из нас в кого влюблён?
Он внимательно взглянул на явно растерянного Зубова. Ирина поспешила ему на помощь:
– Ради бога, Павел, не повторяй глупостей.
И, повернувшись к Зубову, ободряюще улыбнулась:
– Вы приходите к нам. Не стесняйтесь. Я буду рада, – она посмотрела Зубову в глаза. – Придёте?
– Приду, – выговорил Зубов.
– Действительно, приходи, брат.
Павел протянул ему руку.
– Нам пора, Ирина.
Он взял девушку под руку, увлекая за собой, но Ирина вдруг повернулась к Зубову:
– Знаете что… Приходите в четверг.
– Ирина, – в голосе Павла прозвучала явная досада. Но она никак не отреагировала.
– В самом деле… В четверг… вечером. Часов в семь. Я вас приглашаю. Придёте?
Сергей видел досаду на лице Павла и чувствовал, что должен под неким благовидным предлогом отказаться от визита в четверг. Но Ирина смотрела в глаза.
– Так вы придёте, Серёжа?
И Зубов смог только еле слышно выдохнуть:
– Да…
– До встречи!
Они пошли по аллее. Сергей стоял и смотрел им вслед, но видел только Ирину. Он не заметил, как сидевший напротив господин средних лет встал и пошёл вслед за Ириной и Павлом. А другой, столь же невзрачный на вид, развернув «Московские ведомости», казалось, был весь поглощён чтением, но поверх газеты его внимательный взгляд не выпускал из вида Зубова ни на секунду.
«Московские ведомости» сообщают:
– Профессор Д. Менделеев делится своими впечатлениями от Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде. Он находит, что «…Смотреть нашу выставку – значит узнавать, учиться, разбирать, мыслить, а не просто “гулять”, смотреть и отдыхать. Словом, это труд, и на малом даже по размерам пространстве на каждом шагу встречается всё новое, иное, неожиданное, поучительное, притом своё и часто передовое…»
– Государь Император в Петербурге осчастливил осмотром построенный Путиловским заводом для Сибирской железной дороги вагон-церковь и, оставшись вполне довольным исполнением работ, всемилостивейше соизволил объявить Высочайшее Его Императорского Величества удовольствие.
– …Сим объявляется, что в студенты Московского Университета принимаются молодые люди, получившие от гимназии ведомства Министерства Народного Просвещения аттестат или свидетельство зрелости.
Лица женатые в число студентов не принимаются.
Желающий поступить в Университет должен предоставить свидетельство о безукоризненном поведении от местной полиции.
– Отдел защиты детей от жестокого обращения при Обществе попечения о бедных и больных детях… возбуждает ходатайство перед Министерством Юстиции о скорейшей реформе действующего законодательства, формирующего права и положения малолетних в семье.
– Париж, 31 (18) мая 1896. Гоното поручил графу Монтебелло выразить Государю Императору прискорбие Фора и Французской республики по поводу печального события на Ходынском поле в Москве.
– …Пётр Алексеевич Соков после продолжительной и тяжёлой болезни в 4 утра волею Божией тихо скончался, о чём супруга и дети его с глубокой скорбью извещают родных и знакомых и покорнейше просят почтить память усопшего.
– …в доме Киргоф на улицу 4-й Мещанской и Садовой улице обокрадена квартира мещанки Аристовой. Похищено разных вещей на 245 рублей и квитанция государственного Банка на вклад 6000 рублей. Кража совершена посредством подобранного ключа.
– …Правление Трёхгорного пивоваренного товарищества в Москве… извещает, что поступило в продажу пиво «Пильзенское», разлитое в бутылки новой формы. Цена за ведро (20 бут.) 1 руб. 70 коп., а для г.г. торговцев 1 руб. 5 коп.
2. Сергей Зубов
В своей комнатке Зубов пытался читать учебник по римскому праву. Тяжёлый фолиант лежал перед ним на столе. Подняв голову руками, он пытался заставить себя вникнуть в суть печатных строк, но смысл их ускользал из его сознания. Все мысли были исключительно об Ирине. В памяти вставали её лицо, её взгляд, её голос:
– …я вас приглашаю. Придёте?..
Он встал, заходил по комнате. Пять шагов от двери до окна. И почему-то только четыре назад.
Сергей остановился у подоконника. Внизу у въездной арки двора-колодца стояли двое. О чём-то разговаривали. Интересно, о чём? Господи, да какая разница! Пять шагов вперёд. Четыре назад. Главное – скорей бы пришёл четверг! Рука вдруг сама собой независимо от сознания вырвала из висевшего на стене календарика оставшиеся до четверга листочки, которые, словно кружась под неведомую музыку, упали на пол. И-ри-на!
И-ри-на!..
3. Двое во дворе
В углу двора-колодца стояли двое.
– Ты всё понял? – негромко спросил один.
– Будьте покойны, – кивнул другой.
Первый показал на единственное светящееся окно.
– Чтобы я всё о нём знал. Когда ушёл? Когда пришёл? С кем?
– Будьте покойны.
– Хозяйка знает: с сегодняшнего дня ты тут дворник. Но метлой себя не утруждай. Так что смотри в оба!
4. Ирина и Павел
Окна двухэтажного особняка Ирины Михеевой на Большой Бронной были темны, и лишь в одном, где располагалась спальня хозяйки, сквозь неплотно прикрытую гардину пробивалась узкая полоска неяркого света. Несмотря на поздний час, там не спали.
– …Сколько наших товарищей погибло, сколько в ссылках и на каторге. А вся их вина в том, что хотят счастья своему народу.
Павел, сидя на кровати, говорил горячо, энергично жестикулируя руками, и Ирина любовалась его обнажённым мускулистым торсом.
– Терпеть больше нельзя! – Павел рубанул воздух ладонью. – Они должны знать, что отныне никто не скроется от возмездия.
– И царь?
– И царь тоже!
– О господи… – вырвалось у Ирины.
Павел замер… Ирина лежала в такой позе, что у него перехватило дыхание. Но она подняла руку:
– Погоди-погоди. Вы в самом деле хотите убить царя?
– Я не знаю, – смешался Павел. – Это решает комитет в Париже. Нам об этом сообщат.
– Кто?
– Тот, кто приедет.
– А когда?
Павел пожал плечами:
– Этого я не знаю. А пока мы должны ждать. И вести себя так, чтобы не вызывать подозрений у охранки… – Павел чуть запнулся. – А ты в такой момент приглашаешь Сергея.
Ирина хотела что-то возразить. Но он продолжил:
– Сергей мой друг, он честный, порядочный человек, но…
Иринина ладонь прикрыла ему рот. Он взял её кисть, поцеловал, пытливо взглянул в глаза:
– Кстати, ты не находишь, что Зубов смотрел на тебя уж слишком влюблёнными глазами?
Ирина, гася ночник, усмехнулась:
– Перестань. Он же ещё совсем мальчик…
5. В охранке
Начальник московского охранного отделения Харлампиев любил приезжать к себе в Гнездниковский пораньше, чтобы, пока не собрался народ и не началась обычная суета, не спеша обдумать предстоящий день. Вот и сегодня, войдя в подъезд, он кивнул вытянувшемуся охраннику, поднялся на второй этаж, миновал дверь дежурной части и, выслушав в приёмной краткий доклад помощника, прошёл в кабинет. Внимательно осмотрев и убедившись, что оставленные им с вечера уловки целы: никто в его отсутствие не пытался открывать сейф или дверцы большого – во всю стену – книжного шкафа, он сел за стол. Тотчас вошёл помощник, поставил перед ним стакан чаю и протянул ночную сводку.
Харлампиев пробежал глазами перечень происшествий за минувшую ночь. Так, убийство на Хитровке… Ещё одно в результате семейной ссоры… Грабёж… Грабёж… Разбой… Пожар в частном доме…
Начальник охранки поднял глаза на помощника:
– По нашей части ничего?
Тот кивнул:
– Совершенно верно. Сплошь уголовка.
Оставшись один, Харлампиев отхлебнул чай из стакана в массивном серебряном подстаканнике. Задумался.
Вот уже какую неделю в оперативных сводках не было того, что он ждал. Это вызывало недоумение. Даже нервировало. По его расчетам, злодеям уже пора было бы клюнуть на оставленную им приманку. А они молчат. Почему? Не могут прийти в себя?
Разумеется, охранка провела блестящую операцию, захватив всё ядро московских боевиков. Но кто-то же наверняка уцелел. И сколько таких? Два, три, пять? И сейчас эти оставшиеся собирают силы, чтобы нанести ответный удар?
В том, что этот удар будет, Харлампиев не сомневался. Весь вопрос, в кого будет направлен этот удар? И чтобы опередить злодеев, он, Харлампиев, и оставил им приманку. Но уже какую неделю в сводках ничего нет. Почему? Может, просто потому, что плохо ищем? А враг уже близко?
Харлампиев подошёл к окну, чуть отдёрнув штору, скользнул взглядом по малолюдному в этот час Гнездниковскому переулку. Редкие прохожие спешили по своим делам. А вдруг кто-то из них сейчас косит глазом, выискивая окно начальника охранки? Хотя это им наверняка давно известно. На втором этаже справа от круглосуточно освещённых окон дежурной части, за плотными гардинами, чуть подсвеченными абажурами настольной лампы, окно его, харлампиевского, кабинета. Он никогда не выключал лампу, ни днём, ни ночью. Пусть думают злодеи, что начальник охранки сидит сиднем у себя в Гнездниковском, зарылся в бумагах. Пусть. Тем приятнее будет встреча где-нибудь на проваленной явочной квартире.
Харлампиев знал, что он боевикам как кость в горле. Некоторые из арестованных террористов признавались, что в боевой организации его ненавидят и боятся. Ещё бы! За последние три-четыре года город почистили основательно. Раньше эти мерзавцы приезжали в Москву как к себе домой. А теперь – всё. Шалишь. Объезжают стороной. Последняя операция вообще вышла на загляденье. Этого ему они не простят. Из кожи вылезут, но постараются отомстить. Что с них взять? Фанаты! Эти самые опасные из всех злодеев. До последней капли крови будут биться. Что поделаешь, война. Самая настоящая. Не на жизнь, а на смерть.
Харлампиев опять чуть отодвинул штору, но нет, никто из прохожих не искал взглядом окно начальника охранки. В Гнездниковском всё было тихо. На противоположной стороне, наискосок от входа дремал извозчик, который – какие ни предлагай ему деньги! – никуда не поедет, пока не появится в переулке очень похожий на него «ванька» и не встанет на его место. А вот не торопясь прогуливаются по переулку двое друзей-приятелей, делано безразличными взглядами обшаривая встречных прохожих. И в подъезде сменяют друг друга вооружённые люди. Всё в порядке. Охрана не дремлет.
Но что сможет охрана, – неожиданно подумалось Харлампиеву, – если вдруг влетит лихач в Гнездниковский, осадит рысака на секунду, ровно настолько, чтобы седок прямо из коляски швырнул бомбу в окно начальника охранки. И – вскачь на Тверскую, а седок – проходными дворами – через Леонтьевский, Чернышевский, Юсовский?.. И всё, ищи ветра в поле!
Харлампиев вдруг подумал: а что, если переехать в другой кабинет окнами во двор? И тут же устыдился этой мысли, представив недоумённые взгляды сослуживцев. Этого ещё только не хватало!
В дверях показалась голова помощника:
– Все в сборе.
– Проси.
…Харлампиев перебирал в руках фотографии, вглядывался в запечатлённые на них лица и слушал доклад руководителя службы наружного наблюдения.
– Третью неделю ходим за ними, – докладывал начальник наружки, – и – ничего.
– Маршрут?
– Почти один и тот же. Бывает, заходит в магазины или кафе, но мои ребята смотрели – никаких контактов.
– Всё время вместе?
– Да, – кивнул начальник наружки. – Как Круглова освободили, так он всё время рядом со своей сожительницей Михеевой. Он и живёт у неё в библиотеке на Большой Бронной. Там у неё на втором этаже жилая квартира.
– Понятно. «Читатель» наш не засветился?
– Нет. Он человек опытный. Тем более там всегда полно народа.
– Что за народ?
– Сброд. Студенты, писаки всякие, актёры.
– О чём говорят?
– Вольнодумцы.
Харлампиев вновь потасовал фотографии.
– А вот этот, слева от Михеевой, кто?
– Студент Сергей Зубов, товарищ по курсу Павла Круглова. По нашему ведомству не проходил.
– А что это он так странно на Михееву смотрит?
– Вроде влип…
– Что?..
– Влюблён, – поправился начальник наружки. – Больше о нём сказать нечего.
– И это, по-вашему, «нечего»? – Харлампиев усмехнулся. – Это много. Это очень много. Это козырь в наших руках.
– Виноват.
Начальник поморщился:
– Бросьте все эти «виноват», «так точно». Говорите по-русски. Мы, слава богу, не в гвардии!
Сидевший у окна молодой поручик Денисов с досадой поморщился. Это не укрылось от Харлампиева, который нахмурился, хотел что-то сказать, но сдержался, повернулся к заместителю.
– А что у нас на Поварской?
Тот развёл руками:
– По Вейцлеру пока ничего. Три воскресенья подряд водим его по бульвару, и ни разу никто не попытался даже к нему приблизиться.
– Разрешите? – с места поднялся начальник группы наружки.
Харлампиев кивнул.
– Ребята считают, что Вейцлер водит нас за нос. Он темнит и только тянет время.
– Что вы предлагаете?
– Нажать на него. И всё. Тем более и его жена, и его ребёнок у нас в руках. Сразу шёлковым станет.
– Вы позволите?
Сидевший у окна поручик Денисов вскочил с места. Присутствующие с интересом обернулись в его сторону.
– Я человек здесь новый и, может быть, поэтому не понимаю, почему мы устанавливаем слежку за человеком, которого признал невиновным суд. Почему вы, – поручик кивнул в сторону начальника наружки, – предлагаете нажать, то есть применить насилие, не только к человеку, вина которого не доказана, но и к его жене, более того – к его детям! Да, мы с вами не в гвардии, – он с вызовом взглянул на Харлампиева, – к сожалению. Но существует же честь офицера, в конце концов! Или эти нормы здесь не приняты? Может быть, мне кто-то ответит?
– О как! – не удержался кто-то в углу. Кто-то усмехнулся. Кто-то с интересом взглянул на поручика.
Харлампиев встал из-за стола.
– Я вам отвечу. Слава богу, что мы с вами не в гвардии. С шашками наголо на белых конях в нашей войне ничего не сделаешь. Вспомните недавно убиенного государя императора Александра Второго. Сколько было убийц? Горстка! А сделали то, что не под силу целой армии. Причём эти злодеи не соблюдают никаких кодексов чести, не задумываясь подставляют и детей, и женщин.
Начальник охранки взглянул на стоящего поручика.
– Вот вы говорите: суд освободил Круглова, потому что он невиновен.
Харлампиев обвёл взглядом присутствующих.
– Поскольку тут все свои, так и быть, скажу, это я сделал всё, чтобы его освободили. Вы скажете, зачем?
Денисов кивнул.
– Затем, чтобы, когда к нам в Москву явится какой-нибудь незваный гость, он пришёл именно в библиотеку, а не в то место, которое нам пока неизвестно. Да, пока победа за нами, но, помяните моё слово, наши враги нам просто так Москву не сдадут. Они из кожи вылезут вон, чтобы опять взять город в свои руки.
Харлампиев вздохнул:
– А вы говорите: гвардия…
Поручик хотел что-то возразить, но начальник властно произнёс:
– Садитесь! – и повернулся к начальнику наружки. – Зубова взять в разработку.
– Уже.
– Отлично.
Он хотел ещё что-то сказать, но в дверь проскользнул секретарь и положил перед ним лист бумаги. Прочитав его, начальник нахмурился:
– Наша загранагентура докладывает. Три дня назад из Парижа к нам выехал член боевой организации партии социал-революционеров.
6. В библиотеке
– Смотреть надо, милейший! – раздался рядом возмущённый голос.
Зубов вздрогнул и увидел около себя плотного господина, чью даму он слегка задел.
– Извините, пожалуйста, – заторопился, оправдываясь Сергей, – задумался…
– Задумался! – не скрывая своего возмущения, проговорил мужчина. – Так и под лошадь попасть недолго!
Его дама укоризненно взглянула на своего спутника, и пара молча прошла мимо.
Зубов окончательно пришёл в себя и увидел, что находится на Большой Бронной недалеко от библиотеки Ирины.
Шедшие шагах в десяти сзади двое мужчин переглянулись.
– Парень явно не в себе, – проговорил один.
Это был тот самый сотрудник охранки, который на совещании у Харлампиева уверял, что Зубов влюблён в спутницу террориста Павла Круглова Ирину Михееву. Его коллега согласно кивнул:
– Похоже… Иначе чего второй час торчать здесь, у библиотеки?
Первый глубокомысленно изрёк:
– Любовь…
– …зла, – подхватил второй, – полюбишь и козла!
Первый чуть усмехнулся.
– Потому, наверное, парень совсем про осторожность забыл.
– А нам от этого только легче.
…Зубов вдруг замер, почувствовав, как из расположенной в соседнем доме булочной Румянцева разливается по улице запах свежего хлеба. Свежего, только что испечённого, ещё тёплого! В животе засосало. Он сглотнул набежавшую слюну, почувствовав, что голоден, так как его сегодняшний завтрак был скуден, а про обед он вообще забыл.
А запах тёплого свежего хлеба разливался по улице!.. Зубов вдыхал его полной грудью. На секунду даже закружилась голова. Он ощупал мелочишку в кармане. На полбуханки хватит. Зайти? И вдруг с ужасом увидел часы на противоположной стороне улицы. Без двадцати семь! Мысли понеслись в голове, обгоняя друг друга. Какой хлеб! Потом, потом! Не хватало ещё опоздать! Сейчас главное – только одно. Ирина, Ирина, Ирина!..
Он решительно пересёк улицу.
Без пяти семь Зубов вошёл в читальный зал библиотеки и, взглянув на часы, сел у самых дверей. Большой зал был тесно заставлен столами, за которыми сидели над книгами и газетами читатели.
Заказанную литературу выдавала невзрачная блондинка лет сорока, стол которой стоял рядом с проходом к стеллажам обширного книгохранилища. Когда ей надо было принести заказанную книгу, она загораживала своим стулом проход в свои владения и исчезала за стеллажами, откуда и приносила необходимую книгу.
В зале было тихо. Тишину нарушал лишь шелест перелистываемых страниц, скрип перьев да изредка то в одном, то в другом конце зала чей-нибудь вздох или приглушённый кашель.
Часы пробили семь. Ирины не было. Сергей огляделся. Посетители читали, что-то конспектировали, делали пометки в своих блок-нотах. Зубов неожиданно зацепился взглядом за посетителя, сидевшего в самом углу зала за крайним столиком. По внешнему виду это был самый обыкновенный вечный студент. Поношенная, уже тесноватая в плечах тужурка с давно не чищенными медными пуговицами. Длинные, до плеч, волосы, короткая бородка, пенсне. Когда Зубов вошёл, он бросил на него цепкий взгляд и тут же отвернулся.
Сергей обратил на него внимание, потому что «студент» вёл себя не так, как все посетители библиотеки. Он не читал и не конспектировал лежащую перед ним книгу. Он как будто искал кого-то в зале, скользил взглядом по лицам читателей, пока не наткнулся на того, кого, видимо, искал. Зубов проследил за его взглядом и увидел в предпоследнем ряду слева от себя плотного стриженного под бобрик господина, который тоже, как и «студент», только делал вид, что читает лежащую перед ним книгу. Когда кто-то из посетителей поднимался, подходил к библиотекарше или к стенду с новинками литературы, он отрывался от «чтения» и незаметно следил за этим человеком, что-то помечая в своём блок-ноте.
Зубов понял, что «бобрик» чем-то явно заинтересовал «студента». Чем? Он не успел найти ответ, потому что из-за спины библиотекарши появился Павел. Он шагнул в читальный зал, отыскивая глазами Зубова. Сергей встал. Подойдя и взяв его под руку, Павел увлёк друга поближе к дверям и негромко заговорил:
– Наша сегодняшняя встреча отменяется.
Зубов не смог скрыть своего огорчения.
– Ирина заболела. – Павел бросил на него пытливый взгляд. – Температура. И совершенно внезапно.
Зубов не выдержал прямой взгляд Павла, отвернулся, краем глаза заметил, что «студент» с любопытством смотрит в их сторону.
– Господа, нельзя ли потише! – с раздражением бросил кто-то из читателей.
– Извините.
Павел отвёл Зубова к дверям.
– Сергей, я хочу поговорить с тобой откровенно, – негромко заговорил он, – чтобы между нами не было никаких недомолвок. Ведь мы же – друзья?
Он взглянул на Зубова, и тот кивнул:
– Да.
– Ты должен это знать. Мы с Ириной любим друг друга. Мы – муж и жена.
Зубов почувствовал, как гулким эхом отдаются в ушах слова Павла.
– Вы повенчаны? – с трудом выдавил он.
Павел чуть усмехнулся:
– А зачем? Есть нечто, гораздо сильнее соединяющее людей, чем все эти размахивания кадилами и гнусавые проповеди. Это любовь двух свободных людей.
Павел протянул Зубову руку.
– Не ставь в неловкое положение Ирину. Я не стал бы говорить это тебе прямо, если б не считал тебя своим другом.
Зубов с чувством пожал протянутую ладонь.
– Я понял.
– А сейчас извини, мне надо к Ирине.
Он пересёк зал и скрылся за стеллажами.
Зубов опустился на стул. «…Мы любим друг друга… Мы – муж и жена»… Эти слова Павла закольцованной лентой прокручивались в его мозгу. «…Мы любим друг друга… Мы муж и жена… мы любим друг друга…»
Огонёк, светивший и рождавший надежду, погас в его душе. Конец мечтам и грёзам. Эту женщину он по-прежнему будет боготворить, но… она принадлежит другому. И не просто другому, а самому близкому человеку, который для него, Зубова, и друг, и старший товарищ, и пример во всём. Значит… надо набраться мужества, взять себя в руки, отойти в сторону… Но как?! Как это сделать, если отзывается болью в сердце каждое слово: «…мы любим друг друга… муж и жена…»
Занятый своими мыслями, Зубов не заметил, как «вечный студент» поднялся из своего угла, подошёл к дежурной и, прижав палец к губам, положил ей на стол вдвое сложенный листок бумаги. Развернув его и прочитав, она решительно устремилась к «бобрику».
– Раскройте ваш портфель, – приказала она посетителю.
– Это по какому же праву? – растерялся тот.
– Я вам говорю: раскройте! – не сдавалась дежурная.
– Открывайте! Открывайте!.. – раздались голоса. Один из читателей, совершенно лысый мужчина средних лет, схватил портфель и, распахнув его, вытряхнул на стол содержимое. Звякнув, упал значок сотрудника полиции.
– Извините…
«Бобрик» вырвал портфель из рук лысого и, расталкивая толпу, ринулся к выходу.
Зубов, проводив его взглядом, посмотрел туда, где сидел «студент». Его стол был пуст.
7. Явление «вечного студента»
На первом этаже в библиотеке вдруг раздались громкие голоса.
– Что там такое? – встревожилась Ирина.
– Пойти поглядеть? – Павел встал, но в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял «вечный студент».
– Вы как сюда попали? – произнёс Павел.
– Спокойно, господа! – вошедший сорвал парик. – Узнаёшь?
– Гордон? – неуверенно произнёс Павел.
– Он самый!
– Ну, брат!
Павел шагнул навстречу, обнял вошедшего.
– Откуда?
– Конспирация! В центре не знают: вы на свободе или в Сибири. После процесса связь оборвалась. Пришлось принимать все меры предосторожности. Вспомнить молодость. Вырядиться под «вечного студента». Похож?
– Похож, похож, – не скрывал радости Павел, – ну ты виртуоз!
«Студент» укоризненно покачал головой.
– Не волнуйся, – Павел кивнул в сторону Ирины. – Как ты всё-таки прошёл? Что там были за крики?
– Это я спровоцировал там конфликт и выявил филёра, который вас, видимо, давно уже пас.
– В самом деле?
– В этих вещах я не ошибаюсь.
Ирина с тревогой посмотрела на Павла, который нахмурился:
– Неприятная история.
– Более чем, – кивнул Гордон.
– Ты где остановился? – спросил Павел.
– У вас. Приютите?
– Ради бога, но…
– Это не опасно? – Ирина перебила его, с тревогой посмотрев на гостя.
– Не думаю, – уверенно отозвался Гордон, – в библиотеке началась такая суматоха, что никто, уверен, не заметил моего исчезновения. Разумеется, дня через два, максимум три охранка опросит всех, кто находился сегодня в читальном зале, и выявит посетителя, очень похожего на вечного студента. Но к этому времени у меня уже будет иная внешность.
– Ловко, – отозвался Павел, а Ирина смотрела на Гордона восхищёнными глазами.
– За это время мы с вами разработаем подробный план действий и начнём работать. А пока очень бы хотел немного поспать. Тем более что всю дорогу пришлось быть в напряжении. Сразу после границы начались неприятности. Пришлось и стрелять, и прыгать на ходу с поезда.
– Даже так?
– Да, – Гордон потянулся. – Устал.
– Понимаю. Ирина покажет тебе твою комнату.
8. В охранке
– Понятно, – кивнул Харлампиев, выслушав доклад «читателя» – агента Ермолаева – о происшествии в библиотеке. – Мы потеряли перспективное место. Посему меня сейчас крайне интересует, почему это произошло. Что это: случайность, чья-то недоработка, стечение обстоятельств?
После небольшой паузы начальник заговорил вновь:
– Меня не покидает мысль, господа, что среди посетителей был кто-то, кто знал, а может быть, смог понять, что Ермолаев агент полиции.
Он повернулся к Ермолаеву:
– К дежурной кто-нибудь подходил?
– Нет.
– Точно?
Агент чуть замялся:
– По-моему, нет.
– Господа, – Харлампиев обратился к присутствующим, – включайте мозги. Я жду ваших соображений.
– Круглов? – предположил кто-то после небольшой паузы.
– Ваше мнение? – начальник повернулся к Ермолаеву.
– Не думаю, – ответил тот, – он и когда пришёл, и когда уходил, даже не взглянул в мою сторону. Подошёл к Зубову, о чём-то они переговорили, и он ушёл. Даже не взглянул в мою сторону.
– Зубову?
– Да.
Харлампиев задумался:
– И тут Зубов…
– А если сама дежурная? – предложил усатый офицер.
– Маловероятно, – покачал головой Харлампиев, – и потом… если бы она знала, что этот человек из полиции, вряд ли бы она обвинила его в краже книги. Её кто-то спровоцировал.
– А вот этот лысый, который выхватил портфель?
– С него начали, – ответил начальник наружки. – Установили. Некто Гринберг Алексей Михайлович. Врач. Известный. Принимает на дому. Берёт дорого. Раза два в неделю бывает в библиотеке. Часто произносит возмутительные речи. Настоящее имя – Гринберг Лейба Моисеевич.
При этих словах Харлампиев поднял голову, усмехнулся.
– Поскольку, – продолжал начальник наружки, – имеет, видимо, высоких покровителей, держится независимо. Даже, я бы сказал, нагло.
– Понятно, – кивнул Харлампиев и, обведя взглядом присутствующих, остановился на одном, непримечательной внешности, сотруднике. – Григорьев.
Тот встал.
– Наведайтесь к этому типу. Передайте от меня привет. Я с ним встречался однажды. Уверен, он ещё не забыл. – Начальник усмехнулся. – Особо не церемоньтесь. Он, спасая свою шкуру, пойдёт на всё. Иначе на божий свет выплывут все его прежние делишки.
Харлампиев ещё раз многозначительно взглянул на сотрудника.
– Нам свой человек в библиотеке очень нужен…
– Понял, – кивнул Григорьев.
Харлампиев вынул из папки фотографию, показал Ермолаеву.
– Никого не напоминает?
Тот посмотрел, покачал головой:
– Нет.
Начальник повернул фотографию к собравшимся.
– Знакомьтесь, господа. Тот самый незваный гость, которого мы ждём. Как мне стало известно, похожий на него человек уже пересёк границу Российской империи. К сожалению, взять его не удалось. Так что не сегодня завтра он будет у нас в Москве.
– А кто это? – поинтересовался поручик Денисов.
– Это, господа, кто не знает, опаснейший террорист, правая, так сказать, рука самого Евно Азефа, руководителя боевой организации эсеров, некто Гордон, по кличке Виртуоз, собственной персоной. Нам брошен вызов, господа.
9. У доктора
Григорьев нажал на медную кнопку звонка, и за дверью послышались звяканья колокольчика. Открывший дверь привратник вопросительно взглянул на посетителя.
– К доктору, – коротко процедил тот.
– Он вам назначал?
– Разумеется. – Григорьев отодвинул плечом привратника и вошёл.
В прихожей доктор раскланивался с пациентом.
– Алексей Михайлович, к вам, – сказал привратник, демонстративно пожав плечами.
Доктор внимательно взглянул на вошедшего и поспешил распрощаться с клиентом.
– Прошу.
В кабинете, усадив гостя, доктор с участием поинтересовался:
– Что вас беспокоит?
– Вы, Лейба Моисеевич.
– Извините, – доктор поправил пенсне. – Кто вы? Откуда? Из полиции?
– Да.
– Тогда потрудитесь объяснить цель вашего визита.
– Объяснять будешь ты.
Доктор вскочил и, бледнея, указал на дверь:
– Я прошу вас покинуть кабинет.
Григорьев даже не пошевелился.
– Тебе привет, Лейба.
Это было сказано таким тоном, что доктор похолодел. Он стал понимать, откуда явился этот наглый тип. Но губы будто сами собой выговорили:
– От кого?
Гость отчеканил:
– От начальника охранного отделения Харлампиева. Не забыл?
Внутри у Гринберга всё оборвалось. Конец, подумал он.
– Слушай меня внимательно, Лейба. Ты вмешался в очень нехорошую историю. Такую нехорошую, что тебе теперь не поможет никто.
– Да объясните, в конце концов, в чём вы меня обвиняете?
– В библиоте… – начал Григорьев, но доктор перебил его, закричав:
– Ах, в библиотеке!.. Теперь я понял! В библиотеке я помогал задержать, к вашему сведению, вора, который оказался вашим шпиком, и теперь вы мне пытаетесь отомстить!
– Молчать! – рыкнул Григорьев и, схватив доктора за фалды пиджака, тряхнул так, что пенсне отлетело в сторону. В дверях показалось лицо привратника.
– Алексей Михайлович, ничего не нужно?
– Закрой дверь, – приказал Григорьев. На вопросительный взгляд привратника бледный доктор лишь вяло махнул рукой.
– Но я же не знал!
– А кого это волнует, если речь идёт о покушении на царя. – Сыщик мотнул головой вверх. – Ты понимаешь, на царя! В этой ситуации все твои заступники будут шарахаться от тебя как чёрт от ладана.
– Ах, боже мой, – запричитал доктор.
– Перестань ныть, – оборвал его Григорьев, – вся твоя жизнь теперь зависит от того, сможешь ты нам помочь или нет.
– Что я должен сделать?
– Ответить на мои вопросы. Готов?
– Да…
– Ты часто бываешь в библиотеке?
– Раз-два в неделю.
– Тех, кто там бывает постоянно, знаешь?
– Ну, более-менее.
– Был в тот день кто-то из незнакомых? Вспоминай!
Доктор наморщил лоб.
– Напрягись. Был ли в тот день кто-нибудь, кого ты в читальном зале не видел никогда?
Доктор пожал плечами:
– Не помню…
– Вспоминай!
– Пожалуй, – неуверенно начал доктор, – пожалуй, был… Да, был. Я его никогда прежде не видел. Да, он сидел с краю.
– Как он выглядел?
– Длинные, до плеч, волосы, – наморщив лоб и чуть прикрыв глаза, заговорил доктор. – Очки. Бородка. Мундир… Такой, я бы сказал, не первой свежести… Типичный вечный студент…
– А потом, после скандала, ты его видел? Где он был?
Доктор опять задумался.
– Не помню… Нет… Да, точно. Мы, – он виновато сконфузился, – то есть те, кто… – он запнулся.
– Понятно. Продолжай.
– Ещё какое-то время, прежде чем разойтись, обсуждали это происшествие, а его не было. Точно не было.
– А куда он исчез? Не видел?
– Нет.
– Ну ладно. – Григорьев встал. – О нашем разговоре – никому! Ни слова. Понял?
– Понял, понял, – закивал доктор.
– И ещё. Продолжай ходить в библиотеку, как и ходил. Если увидишь этого длинноволосого или что-то ещё необычное, сразу звони мне.
Полицейский протянул доктору карточку. После секундного колебания тот её взял. Григорьев нахмурился и, протянув руку, больно сжал плечо доктору:
– Моли бога, Лейба, чтобы только этим всё закончилось. Ты понял?
Гринберг послушно закивал.
10. Павел, Ирина и Виртуоз
Гордон с удовольствием пил кофе. Выспавшийся и заметно посвежевший, он был в хорошем настроении. Впервые, как выехал из Парижа, он смог наконец расслабиться, не чувствуя того напряжения, в котором находился все дни дороги. Он шутил с Павлом, с интересом поглядывал на Ирину, а она, чувствуя его взгляды, не могла скрыть своего смущения.
– Ну, что ж, – сказал Гордон, – пора наконец поговорить о деле.
– Может, ты посмотришь, как там в библиотеке? – неожиданно предложил Павел Ирине. Она взглянула на него удивлённо:
– Ты мне не доверяешь?
– Ну зачем ты так? – укоризненно посмотрел на неё Павел.
– Почему же ты хочешь оставить меня в стороне? – с явной обидой возразила Ирина.
– Ты не будешь никогда в стороне, – ответил Павел, – но некоторые дела, я думаю, не стоит взваливать на женские плечи.
– Ты не прав, брат, – решительно сказал Гордон, внимательно следивший за их спором. – Женщины, которые заняты нашим делом, очень бы обиделись на тебя за эти слова. И потом, – Гордон взглянул на Ирину, показывая, что он на её стороне, – мы боремся в том числе и за освобождение женщин от вековой тирании, за равноправие.
– Да я не об этом, – начал оправдываться Павел, но Гордон его перебил:
– Об этом или о другом, но твои слова отдают махровым домостроем.
– Спасибо, но адвокатов мне не нужно. – Ирина поднялась и направилась к двери.
Гордон удивлённо посмотрел ей вслед. Когда они остались вдвоём, он внимательно посмотрел на Павла.
– Ты ей не доверяешь?
– Конечно же, доверяю. Доверяю как себе, но… – Павел виновато взглянул на собеседника, – я не хочу ею рисковать. Если с Ириной что-нибудь случится…
– Лямур?
Павел чуть поморщился:
– Я не хотел бы употреблять это слово, но, надеюсь, ты меня понимаешь.
– Нет, – резко отозвался Гордон. – Я тебя решительно не понимаю. Более того, мне странно слышать это от тебя.
Гордон встал, прошёлся по комнате, остановился перед ним:
– Я тебя сейчас просто не узнаю. Что с тобой произошло? Ты что, забыл, ради чего мы боремся и живём?
– Я не забыл, но…
– Что «но»?
Павел ответил не сразу:
– Я люблю её, понимаешь?
– Нет, – отрезал Гордон. – Не понимаю. В нашей организации, а между членами боевой группы особенно, независимо, кто он – мужчина или женщина, – все отношения определяются только готовностью к борьбе и самопожертвованию. Да, я допускаю близость. Но даже это должно быть подчинено единому служению нашим идеалам. Только этой цели. Только ей одной. Вспомни Желябова и Перовскую. Андрей ведь мог и не оказаться на виселице. Его взяли по другому делу. Но он сам сказал, что был вместе с заговорщиками, чтобы у друзей, а в первую очередь у Софьи, не возникло мысли, что в последнюю минуту жизни он будет не с ними. Вот только такие отношения между мужчиной и женщиной я допускаю.
Павел молчал.
– Других не должно быть, – продолжал Гордон. – Всё другое – слабость, которая мешает делу и лишает нас силы. Сегодня ты отстранишь её от опасного дела, завтра заменишь кем-то другим, когда надо будет идти под пули. Потом…
– Хватит, – оборвал его Павел. – Ты ещё скажи, что я сам не готов идти под пули.
– Я скажу о другом. Все эти неизбежные волнения, переживания, тревоги за любимого человека будут только отвлекать от борьбы. Влюблённый человек уязвим.
– И я уязвим?
– И ты, может быть, тоже, – глядя на него в упор, твёрдо произнёс Гордон.
Павел нахмурился:
– Скажи откровенно, ты меня в чём-то подозреваешь?
– Я – нет. Но у некоторых членов комитета возникли вопросы.
– Какие вопросы?
– Не кипятись. Я знаю всё. И про адвоката, и то, что товарищи сознательно брали на себя твою вину, чтобы обелить тебя как самого молодого. Но кое-кто…
– Кто? Кого ты имеешь в виду?
– Хорошо, – кивнул Гордон, – я не должен был говорить с тобой на эту тему. Но как другу скажу. Азеф, например.
– Азеф? – изумился Павел. – Но он же сам был тогда…
– Да, был и участвовал в разработке покушения на генерал-губернатора с группой Лёвы Барашкова. Но он уехал раньше. Ребят взяли после его отъезда. Я чудом улизнул. Прыгал со второго этажа, чуть ноги не поломал. Кстати, – Гордон заговорил потише, – только мы с тобой знаем, что это был сам Азеф. Для всех остальных это был просто Пётр Петрович.
– И вы подумали, что я… – начал Павел, но Гордон перебил его:
– А ты поставь себя на место любого члена комитета. Азеф уехал раньше. Я ушёл. Ты оказался в тюрьме, но подозрительно рано освободился. А вся группа разгромлена.
– Не вся!
– Но мы же не знали. И потому сразу возникло подозрение, что без провокатора здесь не обошлось. Ну, сам посуди, кто из нас троих выглядел наиболее уязвимым. Скажу тебе больше, даже когда удалось получить письмо из Сибири, которое всё разъяснило, был вопрос о тебе на комитете, и решение в твою пользу было принято потому, что голосовавших за тебя оказалось на одного человека больше.
– И кто был этим человеком?
– Я! – ответил Гордон.
– И ты приехал, чтобы убедиться, что не ошибся? – с горькой усмешкой произнёс Павел.
– Нет, я ехал сюда, чтобы вместе с тобой завершить то, что не удалось группе Барашкова. Но в последний момент вмешался Азеф и стал настаивать, чтобы генерал-губернатора заменить на другого человека.
– На кого? – поинтересовался Павел. – Если, конечно, не секрет.
– Не секрет. На начальника московской охранки. Азеф с таким пылом настаивал на этой кандидатуре, что можно было подумать, речь идёт о самом царе. Но члены комитета, как всегда, его поддержали.
11. Ирина и Павел
Ирина лежала, отвернувшись к стене. Павел присел рядом, не зная, как начать разговор и как понятно объяснить ей, что его позиция отнюдь не отсутствие доверия к ней, не мужской эгоизм, а только одно-единственное желание не подвергать риску любимого человека. Но примет ли его аргументы Ирина?
Молчание затягивалось. Наконец Ирина повернулась и взглянула на Павла:
– Не мучь себя. Я всё понимаю. Всё это время размышляла о сказанных тобой словах и поняла, что ты прав. Я действительно не гожусь для участия в серьёзном деле. Я слабая, неумелая, нерешительная. У меня может не хватить духу в решающую минуту. Мне страшно, что я могу вас подвести.
Павел хотел её успокоить, но она закрыла ему губы ладонью:
– Подожди, не перебивай. Это ужасно. Но это так. И мне невыносимо больно, оттого что для вас, моих друзей, и в первую очередь для тебя, я постепенно окажусь чужой.
В глазах Ирины появились слёзы.
– Родная моя, – Павел взял в свои ладони её руки, поднёс к губам, – никогда. Слышишь, никогда ты не будешь для меня чужой. Ты для меня самый близкий и самый дорогой человек. Я тебе так благодарен!
– За что?
– За всё! Ведь это благодаря тебе, да-да, не спорь, я выбрал путь борьбы. И всё, что я делал и буду делать, – это и твоя заслуга тоже.
– Перестань. Что это на тебя вдруг нашло? – Ирина, смущённая его горячностью, попыталась обернуть всё в шутку. – Смотри, захвалишь, потом даже жалеть будешь.
Но Павел смотрел на неё очень серьёзно.
– Да, мы все служим одной идее – освобождению нашего народа. Но каждый должен делать то, что может, что у него лучше получается.
– А что, по-твоему, могу я?
– Сейчас объясню, – кивнул Павел. – Понимаешь, мы задумали огромное дело. И террор, как мне начинает в последнее время казаться, только одно из средств. Может быть, самое действенное и уж во всяком случае самое заметное и громкое. Один-единственный теракт – и шум на всю Россию. Но ты посмотри, сколько мы убили тиранов, убили даже царя, а Россия так и не проснулась, революция не вспыхнула, самодержавие не свергнуто.
Павел помолчал, потом взглянул на Ирину:
– Мне кажется, – я тебе первой об этом говорю, – в задуманном на самом деле одного террора мало.
– Что же нужно ещё?
– Просвещение, – убеждённо ответил Павел. – Просвещение народа. Если мы не просветим народ, не объясним ему несправедливость нынешнего строя, ничего у нас не получится. Сколько наших товарищей, которые шли в народ, были сданы в полицию этим самым народом из-за его невежества, забитости, дикости.
Павел покачал головой:
– Это посложней, чем теракт, если представить всю нашу матушку Россию. Страшно подумать, сколько же надо терпения, выдержки, знаний! Вот чем ты, – он посмотрел на Ирину, – должна заниматься!
– Ты думаешь, у меня это получится?
– Да-да, – горячо заговорил Павел. – И если б не ты и не твоя библиотека, разве я бы стал таким, какой есть? И сколько таких, как я! А ты говоришь: чужая…
Он наклонился, чтобы поцеловать Ирину, но она остановила:
– Подожди-подожди. А ты говорил об этом…
– О чём?
– О просвещении… Ну, хотя бы с Гордоном или с кем-то ещё?
– Нет.
– Почему?
Павел махнул рукой:
– Бесполезно.
– Почему?
– Гордон помешан на терроре. Да и другие тоже.
– Но, может быть, – начала Ирина, – поговорить, объясниться.
– Не поймут. Сочтут за трусость. Нет, – Павел вздохнул, – мне из террора уже не уйти.
Ирина обняла его:
– Только не рискуй зря. Обещаешь?
– Обещаю.
Павел выключил ночник и, наклонившись к Ирине, нашёл её губы…
12. Сергей
Зубов встал, чтоб сходить за кипятком, но вспомнил, что чай кончился. Хлеб тоже. И настроение сразу испортилось. Вспомнилась хозяйка, которая грозила выгнать на улицу. Где взять денег? Этот вопрос доводил его до отчаяния.
Он невольно взглянул на конверт с письмом матери, которое он помнил уже наизусть. Она писала про своё житьё, но не жаловалась, наоборот, даже ободряла сына и не впрямую, но звала домой. Отцовский пансион да его уроки, что ещё надо? А там, глядишь, место в гимназии освободится, директор не против его взять. Писала, что и невесту ему приглядела, скромную приличную девушку…
Известие о невесте вызвало досаду. Неужели действительно придётся уехать. И потом каждому знакомому объяснять, почему вернулся, оставил университет. Сергей почувствовал, как от унижения и стыда кровь приливает к щекам. Но это всё ещё полбеды. Он взглянул на фотографию, за которой посылал его Павел к чудаку фотографу, запечатлевшему их на бульваре. Он, Ирина, Павел. Всё, что забрал в фотоателье, он отдал Павлу. За исключением вот этой. И вечерами подолгу не мог отвести от неё глаз. Неужели всё-таки придётся уехать? Нет, он знал, что не сможет этого сделать.
Вновь вспомнился разговор в библиотеке, и вновь слова Павла: «…мы любим друг друга»… «мы муж и жена…»
Вновь боль и отчаяние. И больше никаких мыслей и чувств.
Сергей встал, натянул тужурку и зашагал вниз по лестнице.
Ночные улицы были пусты. Город спал. Лишь в редких окнах горел свет.
Ноги сами несли его к дому Ирины. Он торопился, хотя и не понимал зачем. Лишь оказавшись перед знакомым двухэтажным особняком, остановился и перевёл дыхание. Горело всего лишь одно окно. Он стоял и смотрел. Время шло. Наконец за шторами мелькнул силуэт. Ирина? Не разглядеть. Он стоял и смотрел. Вот вновь кто-то прошёл у окна. Павел? Внезапно свет погас. Вновь вспомнились слова: «мы любим друг друга…» Сергей, едва не застонав, побрёл прочь.
13. Гордон
Гордон стоял у окна в своей комнате. Свет в соседней, которую занимали Ирина и Павел, чётким прямоугольником падал на мостовую.
«Не спят», – подумал Гордон. Он вдруг увидел, что на противоположной стороне улицы появился какой-то прохожий и остановился напротив освещённого окна. Чего ему надо?
Кто такой? Не филёр ли? Нет, не похоже. Пьяный? Вроде нет. Бродяга? Кто его знает? Что привело его в столь поздний час к дому Ирины?
Жёлтый прямоугольник света на мостовой исчез. «Легли», – подумал Гордон. Неизвестный, стоявший напротив, опустил голову и понуро побрёл по улице. Через некоторое время вслед за ним, явно никуда не спеша, словно прогуливаясь перед сном, пошёл ещё один человек.
«Странно», – подумал Гордон.
14. На мосту
…Зубов стоял на середине моста. Внизу масляно поблёскивала чёрная вода. Чем дольше он смотрел вниз, тем желан�