Девять кругов рая. Книга вторая. Вверх и вниз

Глава первая

Внутри американского яблока

Никогда бы не подумал, что при известии об этой командировке у меня лишь слегка ёкнет сердце, и я не упаду в обморок от охватившего меня счастья. США? Да вы с ума сошли! Это же героиновая грёза школьных лет, по-другому сказать не могу!

Что делать, в то время страна за океаном многим казалась раем, и я не был исключением. Я думал, попасть за океан могут лишь избранные, счастливчики, к разряду которых я не принадлежал. И приучив себя к мысли, что путешествие туда также неосуществимо, как, например, мужская беременность, я перестал об этом думать.

Вот поэтому когда однажды мне мимоходом сказали, что я поеду с группой русских журналистов в Америку, я лишь ухмыльнулся и скептически кивнул, мол, ага, так я и поверил! Быстрее я полечу на Марс на пробке от шампанского. Но когда мне сказали об этом второй раз, а потом ещё и выдали документы, подтверждающие это, у меня глаза полезли на лоб.

Америка? Что, правда?! Да ведь это та самая сказочная лампа Аладдина, которую только потри и оттуда выскочит всё, что хочешь! Я даже сам не понимал, кто мне забил в голову эту дурацкую идею.

Было странное ощущение, что я должен отправиться в запланированный космический полёт на Альфу Центавру, после чего моя жизненная миссия на Земле будет окончена. В самом деле, чего ещё можно желать после путешествия в Америку? Только сидеть на лавочке возле дома в толстых очках, с тросточкой между ног, держа подмышкой газету, и рассказывать проходящим мимо детям о чудесах западного полушария. Всё!

Как не старался представить я себе, что будет в этой поездке, но представить, что меня там ожидает, не мог. При слове «Америка», в душе лишь возникало немотивированное веселье, будто вскоре я получу заветную сыворотку счастья, за которой долгие годы стоял в очереди.

Многое из того, что было в поездке не помню. Зато помню, что ожидание поездки было очень утомительным. Дата вылета, казалось, никогда не наступит. (Странно, что если тебе предлагают, например, лететь в Норильск, то и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в аэропорту).

Но вот в США…

Мне мнилось, что она никогда не возникнет на горизонте, эта вожделенная Америка, хотя до отлёта туда уже оставались считанные дни.

Последние часы перед отлётом были самыми мучительными. Мне всё казалось, что сейчас кто –нибудь придёт и скажет: извините, у вас неправильно оформлена виза, вы не полетите. Или ещё что –нибудь в этом роде.

Чтобы не испытывать фантомных страхов от того плохого, чего ещё не было, но что обязательно может быть, потому что ты это себе нафантазировал, пока ждал отлёта, я, обложившись газетами и журналами, устроился удобней на кресле в зале ожидания и стал искать знакомые буквы. Но и найдя их, я не мог это прочитать, поскольку они прыгали перед глазами, причём иногда так высоко, что от попыток поставить их на место у меня заболел лоб. И вдруг, в очередной раз, убрав газету от лица, я увидел…кого бы выдумали? Лолиту!

Она спускалась по лестнице из зоны прилёта в воздушном белом платье, похожая на взрослую школьницу из фильмов о 60-х. Позади неё, ощетинившись антеннами раций и гарнитурами, шли двое её секьюрити в чёрных костюмах.

Увидев Лолиту, одну, без Саши, порхающую мне навстречу, как в замедленной съёмке, я встал, чтобы поздороваться с ней. Меня трясло от возбуждения. Во-первых, от предстоящего полёта в Америку, во-вторых, от встречи с мечтой. Я был похож на старый русский холодильник «ЗиЛ», который неудачно включили в розетку. Вот сейчас мы сойдёмся с ней, как двое деловых людей, думал я, у которых жизнь расписана по минутам и потом до конца жизни будем вместе. Как раз ещё в этот момент в динамике объявили об очередном прилёте. Это ли не знак, указывающий на нашу безоблачную совместную жизнь в будущем?

Наэлектризованный ожиданиями воздух аэропорта наполнял парус моей груди штормовым дыханием. Сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Я хотел поговорить с ней её о многом, в частности узнать, как у неё дела, успешна ли её концертная деятельность, ломится ли к ней публика... И потом, как бы незаметно спросить, вышла ли она замуж (к этому моменту все газеты уже написали, что с Сашей они расстались), И если ещё не вышла, то…кто знает?

Лолита шла прямо на меня с широкой лестницы, которая отделяла зону прилёта от зала ожидания, в эффектных туфельках, с причёской, как у Евы Мендес в её лучшие годы, в такт переставляя умопомрачительно загорелые ноги, одетые в белые босоножки. Видимо, она возвращалась с гастролей. Или с курорта. Кто ж кроме неё самой знает, откуда она прилетела? Возможно, у неё в голове ещё звучали аплодисменты с её последнего концерта. Выглядела она немного рассеянно. Но я это списал на усталость от перелёта. В любом случае, не заметить меня, стоявшего у неё на пути, было невозможно.

Я стоял и думал, каким тоном её спросить: «привет, как дела?», лениво, развязно или просто вежливо. Конечно, она ответит мне как -нибудь совсем заурядное, вроде: у меня всё о кей. Тогда я скажу: а я вот в Нью-Йорк улетаю по делам. А чего? Семьи нет, летаю туда-сюда, надоело даже... Тут возможно она посмотрит на меня уже с интересом. Тогда я спрошу у неё мимоходом: а у тебя в личной жизни как? Ты замужем? Она отрицательно покачает головой. Тогда я небрежно ей так скажу, на правах старого приятеля: и я тоже. Она тогда спросит: почему? Я скажу: тебя жду. Очень серьёзно скажу. Конечно, она ничего не ответит. Просто отведёт глаза, а потом спросит: когда ты обратно? Я отвечу: через месяц. Хочешь, привезу тебе чего –нибудь из Штатов? И она скажет: привези. Она ведь женщина! И засмеётся. Обязательно засмеётся. Я видел наш разговор с деталях. И когда я приеду, мы будем обязательно вместе! Ведь между ними что –то было, я же не мог себе этого придумать?

Так я мечтал, стоя на её пути, как пограничный столб на пути вражеской армии и мечтая остановить её взглядом.

Лолита, приблизившись, в самом деле, увидела меня, стоящего у неё на пути и скользнула по мне взглядом, примерно так, как скользят взглядом по дорожному знаку, затянутому в чёрную полиэтиленовую плёнку, совершенно без выражения и всё той же порхающей походкой пошла дальше. Так закончился мой до отвращения странный и однобокий роман с известной певицей.

Всё время до отлёта и потом весь полёт в Штаты я находился под впечатлением этой встречи. Мне казалось, я не получал пощёчины ужасней, если, конечно, не считать ту оплеуху, которая упала передом мной на асфальт в виде пакета с моими вещами, выброшенного Лилей из окна. Лиля-Лолита, их имена были похожи, и здесь явно не обошлось без вмешательства тёмных сил, так я думал. Даже великолепного качества товары, выставленные на витринах дьюти фри шопа, которые я ходил и рассматривал до начала посадки, все эти виски и конфеты в жестяных коробках, уже не могли меня впечатлить. Зачем всё это, думал я? Кому это нужно? С равнодушием аскета я смотрел на витрины, проходя мимо них.

Как я не старался утешить себя мыслями, вроде «а ты что хотел? Она звезда, популярная певица, а ты кто?», это не помогало. Наконец, купив в состоянии душевного расстройстве в дьюти фри шоп бутылку виски, я сел за столик и в одиночестве стал напиваться.

Вот так началась моя поездка в Америку и под знаком этой случайной встречи, она, кажется, и проходила.

«Нет, а ты что ты хотел…», допив почти всю бутылку и оставаясь трезвым, продолжал я бичевать себя уже в самолёте, глядя из иллюминатора на проплывающие под крылом облака. Вдруг какой –то парень подсел ко мне, и представившись Тарасом, предложил с ним ещё выпить. Не поворачиваясь, я кивнул.

Парень, пошуршав пакетом сбоку, налил, мы чокнулись и выпили. Когда я к нему повернулся, то чуть не заржал - передо мной сидел Шекспир! Именно такой, каким его изображали на форзацах книг школьной серии – с шевелюрой, высоким лбом, усиками и бородкой. Единственное, что этого парня отличало от средневекового классика это большие круглые очки в чёрной оправе.

Мы разговорились. Оказалось, парень работал на образовательном канале в Останкино консультантом. Это было странно, потому что раньше я его там не видел. А при такой внешности, я бы его заметил обязательно. Но всё выяснилось, когда он сказал, что устроился туда на работу недавно.

Тарас всё подливал и подливал мне виски, будто поставил целью меня напоить. Я думал, как хорошо, что он подсел, потому что его болтовня хотя бы на время отвлекла меня от мыслей о Лолите. Мы всё пили и пили с ним, и в какой –то момент облака стали у меня двоиться, я отключился, а когда открыл глаза снова, рядом со мной сбоку по-прежнему сидел Тарас, который продолжал мне что –то рассказывать, не обращая внимания на то, что я сплю. Кажется, он читал стансы. Или сонеты. Но не уверен. Послушав его немного, я опять отключился.

Как я проснулся в очередной раз, он, пожелав мне доброго утра, привычно налил мне виски и протянул стакан. Когда, поблагодарив, я выпил, он, как ни в чём не бывало, продолжил свой рассказ с того места, на котором до этого остановился. Речь в этот раз шла о Декамероне, хотя, не вполне уверен, но потом он уже точно стал рассуждать о Робин Гуде, вернее, о балладе про него. Вдруг на полуслове Тарас запнулся и, достав из пакета новую бутылку, на этот раз текилы, снова предложил мне выпить. Я кивнул. Всё-таки я не мог ещё отойти от встречи с Лолитой, и меня то и дело накрывала волна отвращения к себе. "Ну, почему у тебя всё, не как у людей?!", ругал я себя, опрокидывая в себя кактусовую водку.

Тарас всё говорил и говорил. Мы уже снова пару раз чокнулись, и теперь, расслабленный алкоголем, я покорно слушал историю о Сомерсете Моэме, вернее, о его романе с секретарём, о котором когда –то давно читал, и незаметно под бормотание Тараса снова отключился. Во сне я видел порхающих друг другу навстречу Лолу и Лилю. Почему –то во сне в какой –то момент они слились воедино, в одну женщину, но с торчащими из неё недостатками обеих. Испугавшись такого кошмара, я проснулся. И по привычке стал искать глазами бутылку. Тарас без возражений налил мне и себе.

Как раз, когда мы выпили за удачную посадку, её объявили. Но это были ещё не США.

Оказалось, лететь до Америки было двенадцать часов с дозаправкой в Европе, в ирландском Шенноне. Здесь мы и чиркнули по взлётке большими колёсами нашего «Боинга».

В ирландском баре, пока самолёт дозаправлялся, мы всей нашей журналистской компанией успели дважды напиться и дважды протрезветь. Попутно мы успели все познакомиться. В Америку нас, журналистов из разных городов, летело около двадцати человек.

Первым к нам с Тарасом знакомиться подошёл розовощёкий, упитанный парень, который смешил нас всех весёлыми байками. Оказалось, он был журналистом с Казанского телевидения и его звали Маратом. Со стаканом виски в руке он иногда подходил и без вступления, сразу начинал травить какую -то байку. Дождавшись, пока мы засмеёмся, он довольный шёл к другим - веселить их. Так он и ходил от одного к другому три часа в аэропорту Шеннона, а потом оставшиеся шесть часов по самолёту, рассказывая анекдоты.

Вслед за Маратом я познакомился с общительными и симпатичными девушками из Красноярска, Хабаровска, Комсомольска-на-Амуре, Кемерово, Сыктывкара, Санкт-Петербурга и Улан Удэ, которые тоже летели в Америку в составе нашей группы. Особенно мне понравились две сибирячки брюнетка и блондинка. Одну звали Вика, другую Дина. Дина тут же начала мне строить глазки и в её молчаливом, полном весёлом иронии взгляде я прочитал: обращайся, если что.

В самолёте наше веселье продолжилось, так как почти у всех девушек с собой оказалось виски, купленное в Дьюти Фри в Шенноне. Мне наливали и я пил. Кажется, я сам себе уже стал напоминать бочку из под виски, потому что ноги мои в какой –то момент начали подкашиваться. Помню, что когда я пробирался мимо дремлющего Тараса на своё кресло у иллюминатора, я несколько раз завалился на него, так как еле стоял на ногах, причём во второй раз голова Тараса, который проснувшись и увидев меня, согнулся в приступе истерического смеха, оказалась странным образом у меня между ног.

Потом, проснувшись, мы всё с тем же Тарасом, плюс с Маратом из Казани и моим старинным другом репортёром телекомпании «VD» Митей Заславским, который тоже летел в Америку, пили их виски, а после этого ещё что –то громко хором пели. После этого мы ржали над анекдотами друг друга, примерно как табун брабансонов на лугу. Потом мы все вместе неистово смеялись по поводу глупого самоубийства Офелии и влюблённого в кого –то там Шекспира, о котором нам рассказал Тарас. Потом мы всерьёз принялись обсуждать международное положение, но деталей этого я уже решительно не помню. Слава богу, пить в самолётах в то время не запрещалось, и замечаний по этому поводу нам никто не делал.

Весь оставшийся путь до Америки мы только и делали, что ходили друг к другу в гости и рассказывали разные истории. Наши стюардессы, чтобы не отвлекать нас бесполезными замечаниями, типа: «пристегнитесь, мы в турбулентном потоке», прятались в своих отсеках и не высовывали оттуда головы. Как я уже сказал, мы пели, шутили и смеялись, но делали это в тех рамках приличия, наличие которых обычно безошибочно позволяют остальным определять в выпивших людей интеллигентных.

Пожалуйста, не думайте, что все летели пьяными. Нет, наверняка, были и трезвые, но просто мне они не повстречались. Передать настроение бывших советских людей, которые уверены, что их лучшая мечта сбылась, и они летят в Америку да к тому же не за свой счёт, невозможно. На лицах тех, с кем я летел, была и нега, и самодовольство, и ещё такое выражение, которое иначе, как радостью счастливчика, избежавшего начавшегося на Земле Апокалипсиса, не назовёшь.

Хотя я и не доверяю быстрым знакомствам, концу полёта мы с Тарасом решили, что должны держаться в этой поездке вместе. Нет, правда, в первый момент он мне показался очень симпатичным парнем. Последние три часа до Америки мы спали рядом, повернув друг к другу сальные от возлияний и долгого сидения на одном месте лица.

Проснувшись с ним в аэропорту Джей Кей в Нью-Йорке, мы собрались и, хмуря брови, как люди, которым помешало спать некое глупое обстоятельство, направились к выходу.

Америка встретила нас ласковым ветром, шумом реактивных двигателей и фестивалем габаритных огней. «Слушай, а давай будем жить в одном номере!», предложил Тарас, когда мы спускались по трапу. «Ладно», кивнул я. Что такого? Двое приятелей будут жить в одном номере – обычное для советских граждан!

Первое впечатление от Нью-Йорка было ошеломляющим. Такой калейдоскоп за окном, столько нового! Ощущение, будто ты крутишься внутри надутого яблока, который пустили с горки. Всё светится, рябит и требует с собой познакомиться. Всё –таки Нью Йорк не зря сравнивали Большим Яблоком. Этот плод, сорванный, как известно, библейской Евой для Адама, до сих пор здесь привлекал здесь грешников. Во всяком случае, фривольно одетые девушки в цветастых боа и шортах, стоящие на панели и углах улиц, были тому ярким свидетельством.

Мы ехали в большом, комфортабельном автобусе в Манхеттен. Перед моими глазами мелькали огни в бархате местной ночи, электрическая реклама, какие –то дуги, периметры и параболы, и надписи на английском всюду, куда попадает глаз. Всё было ново и интересно. Вон там что, как ты думаешь, спрашивал я Тараса. А вон там? Но даже этот всезнайка не знал ответа на эти вопросы. Я чувствовал себя немного собакой, которую везут в машине и она едет, высунувшей наружу голову и виляя языком, на большой скорости. Своё состояние невозможности сфокусироваться на чём –то, я оправдывал тем, что много выпил, пока летел и ещё не отошёл от полёта.

Однако это моё состояние длилось до того момента, пока мы не въехали на Бруклинский мост, а потом в Манхеттен. К этому моменту я вдруг окончательно протрезвел. То, что я увидел, меня, уже побывавшего во многих местах заграницей, вообще не впечатлило. Тут не было тех знаковых вещей, какими, например, в Лондоне были узнаваемые сразу омнибусы или телефонные будки, или особенная присущая лишь английской столице архитектура. Все бетонные постройки Нью-Йорка, его дома, и ещё невероятно грохочущие, поднятые над городом линии подземки с мчащимися по ним поездами, скорее отталкивали, чем привлекали. Тут было совершенно не на чем остановить взгляда.

В отличие от Европы с её маленькими, кривыми улочками и загадочной, как последовательность Фибоначчи, нумерацией домов, Америка была похожа на блестяще сделанную задачу по геометрии. Но в ней, увы, не было никакой загадки. По крайней мере, внешне. Виденные тысячи раз в кино штампы, небоскрёбы, такси, характерная реклама, соединившись с тем, что увидели мои глаза сейчас, дали в моей голове, точное как на экране компьютера подтверждения пароля - это Нью-Йорк! С этого момента Штаты перестали меня интересовать.

В Нью-Йорке нашу группу поселили, как и обещали, в какой –то гостинице в центре. Её название ничего вам не скажет. Но если кому –то интересно она называлась «Пенсильвания». Когда американец из числа встречавших, начал спрашивать, кто с кем хочет жить, мы с Тарасом, как и договаривались, дружно подняли руки.

Проснувшись на следующий день утром, и осмотрев номер, в котором кроме двух нешироких кроватей, ванны и туалета, была ещё отдельная кухня, мы, не сговариваясь, решили пройтись по Нью–Йорку, чтобы найти какой-нибудь магазин, купить нужных продуктов, а затем вернуться в номер и приготовить у себя на кухне обед. Конкретно щи.

В первый день Нью-Йорк повёл себя по отношению к нам, как старослужащий по отношению к новобранцам – холодно и высокомерно. Мало того, что он заставил нас чувствовать себя крошечными на фоне своих огромных по площади небоскрёбов, он ещё постоянно требовал собой восхищаться, хотя ей Богу, по моему мнению восхищаться было нечем: взметающиеся вверх кубы бетона и стекла, тротуары, замкнутые на себе люди, бегущие по своим делам и такси, такси, такси…Но потом это высокомерие стало отступать и мы привыкли. Однако теплей на душе от этого не стало.

В местном Детском мире мне сразу стало скучно от поражающего воображение числа игрушек. Проспекты были настолько широкими, что хотелось посоветовать им ужаться. И, поскольку это было невозможно, нам приходилось им хоть как –то соответствовать, и мы с Тарасом шли, надуваясь друг перед другом и пытаясь выглядеть значительней.

Однако потихоньку мы оба стали уставать от всех этих три иксель домов и два икс-эль улиц. Не знаю, как Тарасу, но лично мне они не подходили, как великанская одежда карлику. Я бы предпочёл три часа пошляться по итальянской Генуе, чем на пятнадцать минут застрять в Нью-Йорке.

Всё бы ничего, но Тарас, чья фантастическая общительность была так на руку мне в самолёте, не умолкал и здесь ни на минуту. Он говорил постоянно без остановок и вскоре превратил нашу невинную прогулку в настоящую пытку.

Иногда я ловил себя на мысли, что хочу убежать от него. Но он ходил за мной, как привязанный и всё время что –то бормотал. В процессе общения оказалось, что он не только феноменально похож на Шекспира, но и есть самый настоящий шекспировед! Этим, как выяснилось, он и занимался в Останкино, а именно - был консультантом Российского Образовательного канала по его поэзии.

По привычке, общаясь со мной, он то и дело вставлял фразы из Шекспировских пьес. Сначала это меня восхищало, но затем стало утомлять. Может, это и иначе было бы мной воспринято в Москве. Но Америка с её ультрасовременным фасадом никак не вязалась с его средневековыми модуляциями!

Чтобы снять Тараса с поэтической иглы, я стал потихоньку отрываться от него, носясь по Нью–Йорку, как угорелый. Тарас из–за этих моих спуртов на время действительно утихал, но затем, привыкнув к темпу моего бега, начал тараторить ещё быстрее.

Наконец, мы оба устали и нам обоим захотелось есть. Впору было куда –нибудь зайти, чтобы перекусить. Но в том –то и дело, что тратить деньги на еду в Америке мы не собирались. Почти каждый, кому американская сторона выдала Америкэн Тревеллерс чеки плюс некоторую сумму наличных, оставил деньги дома, чтобы не дай Бог не потратить их в этой поездке, а купить себе по возвращению в Россию что-то нужное.

С собой у меня, как у всех, было лишь крошечная сумма наличных. Между прочим, кое -кто не взял с собой даже этих денег, а ограничился лишь сухим пайком, как, например, тот Марат из Казани, который с гордостью сказал мне, что везёт с собой тридцать банок консервов и этой еды ему должно хватить на всю командировку. Все деньги он оставил дома, видимо, чтобы купить на них по возвращению киоск на вокзальной площади и торговать в нём «Сникерсами» и «Баунти». Надеюсь, его мечта исполнилась, поскольку он достаточно за неё пострадал. Но об этом позже.

В общем, заразившись ещё в самолёте этой лихорадкой экономии, мы с Тарасом тоже решили копить. И когда я предложил ему зайти на один из уличных развалов, чтобы купить набор продуктов для супа, а потом просто сварить его номере, он с радостью согласился.

Купив всё необходимое, мы с Тарасом вернулись на Мэдисон Сквер Гарден, где располагался наш отель. Портье, оглядев нас обоих, любезно оповестил нас, что до нас эти апартаменты занимал очень известный американский художник, фамилию которого я не успел запомнить. Наверно, за эту информацию портье полагалось дать чаевые, но мы, сделав вид, что не поняли о чём идёт речь, взяли ключ и, повернувшись, как на плацу кругом, прижавшись друг к другу плечами, сплочённо пошли к лифту.

Придя в номер, мы оба почувствовали такую усталость, что, не сговариваясь, без сил упали каждый на свою кровать. Как оказалось, на нас обоих подействовал длинный перелёт, плюс разница во времени.

Проснулись мы оба от голода. Представив, сколько времени уйдёт, пока мы всё приготовим, у меня испортилось настроение. Будто читая мои мысли, Тарас встал и, выглянув в окно, сказал:

- Смотри, напротив другая гостиница и там, похоже, есть ресторан.

Я подскочил с постели и выглянул в окно. Действительно, через дорогу в отеле напротив за большими стёклами был виден накрытый длинный стол, уставленный ёмкостями с едой к которому подходили люди, что –то перекладывали из больших блюд себе на тарелки, а потом уходили, садились за столики и ели.

- Слушай, а пойдём, и мы зайдём туда, а? – Сказал он. – Если это бесплатно, поедим. А нет - не арестуют же нас!

Мы быстро спустились вниз, перешли дорогу и зашли внутрь гостиницы напротив. Там вовсю шёл пир. Три длинных стола, поставленных буквой «П» ломились от еды. К ним изредка кто –то подходил, брал, что ему нравилось, и не спеша уходил обратно за стол.

Притворившись постояльцами этого отеля, мы с Тарасом взяли тарелки, положили себе побольше салатов и всего остального, а потом сели за дальний столик и начали быстро всё уплетать, пока нас не арестовали. И всё же примерно на середине трапезы, когда голод отчасти был утолён, мы, посмотрев друг на друга, отложили вилки и начали с опаской оглядываться. В нас обоих, как потом выяснилось, сработал рефлекс совести, который не дал мне однажды спокойно украсть со стола бутерброд во Франции. Я был уверен, что к нам сейчас подойдут секьюрити и предложат заплатить. Это же Америка! Про жадность империалистов у нас были написаны целые книги. Тарасу, как я заметил, тоже было неспокойно. Это было заметно по его бледному лицу.

- Ты чего не ешь? – Спросил он вдруг меня.

Я ему ответил то, о чём думал, а именно, что к нам наверно сейчас подойдут и спросят, живём ли мы в этой гостинице или нет. Если мы скажем «да», то попросят представить доказательства. А если «нет», то предложат заплатить. И когда мы не сможем этого сделать, ведь цены здесь ого-го, это же самый центр, то даже страшно подумать, что с нами сделают: арестуют, выставят на улицу, опозорят на всю страну. И тогда –прощай, Америка! И здравствуй, голодная Россия! Потому что после этого, нас, как пить дать, выгонят с работы.

Так я сидел и думал. И так же думал Тарас. Но голод постепенно взял своё, и мы стали потихоньку доедать. Конечно, мысли, что к нам обязательно подойдут и спросят из этой ли мы гостиницы, омрачали трапезу и не слишком способствовали пищеварению.

Но время шло, а к нам никто не подходил. Так мы спокойно всё доели и вышли на улицу. На всякий случай, я пару раз обернулся, думая увидеть бегущих за нами секьюрити. Но никто не бежал.

Поняв, что нас не преследуют, мы с радостными улыбками пошли вперёд ускоренным шагом. Возвращаться в гостиницу сразу через улицу мы сочли неразумным. Поэтому мы прошли до конца улицы, на которой была наша гостиница, свернули на какое –то авеню, здесь прошли ещё пару кварталов, пока не упёрлись в Сентрал Парк. Тут мы покормили орехами гламурных белок, одетых в блестящие рыжие и чёрные шубки, которые совершенно бесстрашно брали орехи у нас с руки, смешно отбрасывая в сторону более дешёвый арахис и выбирая дорогой фундук, - разборчивые американские белки! - и затем пошли назад в отель.

Когда мы уже подходили, я украдкой покосился на большие стёкла гостиничного ресторана через дорогу, за которыми всё также сновали люди, подходя к общему столу, набирая еды и возвращаясь на свои места. Похоже, тут никому не было дела, кто к ним заходит, чтобы поесть. Чёрт возьми, подумал я, может, они уже построили коммунизм, о котором у нас в стране так долго мечтали!

В холле нас поприветствовал всё тот же портье за стойкой, и мы ему кивнули, как старому приятелю. В номер мы ввалились с облегчением, как будто выполнили большое и важное задание Республиканской Партии США – поесть в центре Манхеттена бесплатно!

Едва за нами захлопнулась дверь, мы с Тарасом, не сговариваясь, упади лицом вниз на свои кровати и замерли. Но долго мы так пролежать не могли.

Несмотря на работающий кондиционер, из которого так дуло, что занавески над ним парили в воздухе, в номере было жарко и, поэтому, встав и раздевшись через некоторое время до трусов, я снова лёг на кровать, намереваясь отдохнуть ещё немного перед тем, как вплотную заняться супом, который мы всё же решили сварить.

Надо сказать, что постоянно дующий из кондиционера холодный воздух был серьёзным испытанием для нас, нелюбящих сквозняков, русских. Подумав так, я прикрыл покрывалом ноги, подумав, что если художник и впрямь тут до нас жил, он наверняка уехал отсюда с насморком.

Тарас, посмотрев на меня, тоже разделся до трусов, причём я бы сказал даже немного демонстративно и лёг на свою кровать рядом. В какой –то момент, открыв глаза, я поймал на себе очень странный его взгляд, но в первый момент не придал ему значения. Смотрит, ну, и что?

Потом я поймал его взгляд ещё раз. И ещё. И снова… Здесь меня немного кольнуло и я даже подумал, что пару раз за свою жизнь видел такой взгляд, устремлённый мальчиком на другого мальчика, но затем выбросил эти мерзкие мысли из головы –мало ли что может померещиться человеку вдали от дома?

Полежав и послушав для приличия ещё о Шекспировской поэзии, я, извинившись перед Тарасом, встал и пошёл в душ. Через пару минут я вышел оттуда, обернутый полотенцем и снова лёг на кровать.

Тарас тоже пошёл в душ, но вышел оттуда, в отличие от меня, голым. Без одежды Тарас выглядел совсем не так приятно, как в одежде: заросший на груди и ягодицах какой звериной растительностью, худой, с прилизанными волосами, в круглых очках, он напоминал нациста из фильма Спилберга.

По правде говоря, голое тело моего соседа окончательно испортило то романтическое настроение, которое возникло у меня по приезду в Америку. Тарас, заметивший это, решил это настроение поднять. Он ещё с большим энтузиазмом начал читать наизусть Шекспира. Теперь без одежды.

Во время нашей прогулки, как я уже говорил, он тоже всё время читал наизусть. Но просто слушать Шекспира на улице, это одно, а в закрытом помещении, да ещё в исполнении голого мужчины, совсем другое. Там на улице к тому же мы всё время отвлекались, и выглядело примерно это так: «…о, если б муза вознеслась, пылая…» смотри, памятник еврею с швейной машинкой, вот это да! «…на яркий небосвод воображенья, внушив, что сцена – это королевство…». Слушай, ты видел какая очередь на автобус? Куда он интересно едет? --- Никуда, из него продают бутерброды! – А, вот оно что… «…актёры –принцы, зрители –монархи!»... Ты сейчас видел рогатого бульдога? Или мне померещилось? – Не, по –моему, это у них такой карликовый бык. «…премудрость возвышает голос свой на улице… видел, кстати, сейчас парня, который раздавал флайеры? Спорим, он трансгендер? – Почему ты так решил? – По особой форме его задницы. «А какая она?». «Надутая»! И так далее. Короче, поэзия, разбавленная улицей, была ещё терпимой. Но когда поэзия стала подаваться в голом виде, это было уже слишком!

Короче, я деликатно намекну Тарасу, что ему стоило бы одеться. Он послушно зашёл в душ, обернулся там полотенцем, а затем вернулся и снова принялся сыпать цитатами.

Я постоянно думал о том, как бы поделикатней заткнуть его фонтан, но ничего путного придумать не мог и Тарас продолжал. Более того, теперь, отделённый от улицы непроницаемыми, толстыми стенами гостиницы, он абсолютно распоясался.

Окончательно стало ясно, что Тарас не просто любитель средневековых пьес, а фанатичный шекспировед, откуда и была, видимо, его очевидная внешняя схожесть с этим автором.

Читая стихи, он то и дело заламывал руки, вспоминая сцену из «Макбета» или «Укрощении строптивой», а то вдруг вскидывал голову, читая дактили, или замирал, как вкопанный возле кондиционера, обдуваемый холодным бризом и бормоча очередной монолог. Закончив с Бьянкой, которая, кажется, опьяняла его не хуже одноимённого вермута, он, бросившись вдруг на соседнюю с моей кровать, заявил, что восхищается королём Генри, который убил эту проститутку Анну Буллен. Полежав немного, он зачем то опять решил вернуться к Макбету, для чего, вскочив, подбежал к окну и, обмотавшись занавеской, стал цитировать:

«Ты женщиной рожден. Каким мечом

Ни угрожал бы женщиной рожденный,

Я буду цел без всякой обороны!»

(«Макбет», акт 5, сцена 7)

Затем, пробормотав: «ну, это слабое место. Вот сильное:

« …В мужское платье я переоденусь!

Привешу сбоку я короткий меч

(тут он показал рукой на свой «меч», отчего я нервно хихикнул)

Рогатину возьму: тогда пусть в сердце

Какой угодно женский страх таится-

Приму я вид воинственный и наглый,

( в этом месте Тарас срывал с себя занавеску)

Как многие трусливые мужчины,

Что робость прикрывают смелым видом.

(«Как Вам это понравится?» акт1-й, сцена 3»)

Надо ли говорить, как он мне надоел! Кроме того, я изнывал от жары. Уже было окончательно ясно, что американский кондиционер не может справиться с накалом английских страстей в этой старой гостинице, построенной пусть не в конце 16-го века, но в начале 20-го.

Солнце над Нью–Йорком начало клониться к закату, а мы с Тарасом все никак не могли приступить к супу, который я успел сварить между королём Ричардом и Генрихом Восьмым. Устав от готовки, я снова разделся и лёг на кровать. Тарас будто только этого и ждал.

Одевшись, а потом снова раздевшись, он с готовностью присел на соседнюю кровать. Я посмотрел на радостное выражение его лица и понял: нет, лучше мне не раздеваться до трусов. Кто знает, что у этого парня на уме.

Но потом, в забывчивости я встал и начал переодеваться к обеду и Тарас, едва увидел меня без брюк, тут же бросился ко мне со словами: «постой! Ты просто должен послушать это!..» Я быстренько натянул первые попавшиеся штаны, торчащий из чемодана, сделал посильнее ветер из кондиционера и устроившись поудобней на кровати, стал проклинать своего школьного преподавателя по литературе, которая учила меня любить талант в других, а не в себе.

Занавески в нашей комнате, тем временем, уже стояли колом. Должен признаться, за Тарасом было интересно наблюдать. Декламируя, он ни секунды не оставался на месте: ходил, прыгал, ползал, приседал в поклонах. Во время монолога из «Макбет», он побежал на кухню, схватил там морковь и стал вращать ей на манер клинка. При этом он бросал на меня такие хищные взгляды, да так, что мне сделалось не по себе. Вначале я был не очень обеспокоен этим его поведением. Мало ли, что? Во –первых, перелёт был долгий. И опять же, может, перегрелся под западным солнцем человек! С кем не бывает? Но постепенно я стал приходить к выводу, что «вечер перестает быть томным», как бы сказал герой Алексея Баталова в фильме «Москва слезам не верит»!

Глядя на напоминающего одетого в плащ призрака отца Гамлета занавес, болтающийся в воздухе, я уже начал завидовать Полонию, который хотя бы вовремя умер, посоветовав перед этим сыну: «всем жалуй ухо, голос лишь немногим»!

Украдкой я иногда поглядывал на часы, мечтая отправить эту сумасшедшую Офелию в мужском обличье куда-нибудь подальше. Но она категорически не хотела идти никуда одна, и я, стиснув зубы, был вынужден продолжать слушать всё новые отрывки из трагедий, которые мне уже, если честно, порядком осточертели.

Наконец, когда шекспировед стал повторяться, я не преминул ему об этом заметить. «Нет! Этого не было!», горячо начал возражать он. «Это был другой отрывок!». «Да? Ну, ладно», миролюбиво соглашался я. Портить отношения с соседом в первый же день мне не хотелось. Так мы играли в театр «Глобус» примерно до восьми вечера по местному времени.

В девятом часу, когда я понял, что Тарас не оставляет попыток меня любым способом соблазнить, я стал делать вид, что не понимаю, на что именно он намекает. Уловив мое настроение, Тарас стал как –то нервничать, перескакивать с акта на акт, запинаться, запас цитат у него заметно уменьшился. Было ясно, что он вложил в свою первую попытку, все, что у него было, и теперь его машина совращения стала буксовать и давать сбои. Однако он не торопился выбрасывать белый флаг:

– Что еще? – Закидывая голову, как поэт Серебряного века, спрашивал он, кладя руку тыльной стороной себе на лоб.

– Ты еще «быть или не быть» не читал, – с усмешкой напомнил я ему.

– Ненавижу Гамлета! - Взвился вдруг Тарас.- Чудовищная по своей бездарности вещь! Нет, сначала я ее любил, - поправился он - как все, пока вдруг не понял ее истинную подоплеку. Конечно, Гамлет и Гораций были любовниками! Это увидит любой, кто хоть раз внимательно прочитает книгу. Гамлет – кровавый, ужасный, отвратительный урод! Он не мог любить женщин, он ненавидел мать! Тарас принял театральную позу и тут же процитировал:

Еще и соль ее бесчестных слез

На покрасневших веках не исчезла

Как вышла замуж. Гнусная поспешность-

Так броситься на одр кровосмешенья!

(«Гамлет». Сцена вторая.)

- Все, все там проникнуто ядом кровосмешения! Ты помнишь? ( я, кстати, не помнил) Офелия…бедная девочка! Ясно же, что Лаэрт с ней спал!

– По-моему, в пьесе об этом ни слова…-попытался возразить я.

– Еще бы! Средневековая Англия, в театре на сцене только мужчины: сильные, мускулистые атлеты с красивыми, как у богов телами! Трико, делающие выпуклыми напряжённые гениталии! О, об этом невозможно сейчас говорить открыто! Тема женщин под запретом, как и их тело…А инцест – о, ужас! Что ты! Даже намек на это невозможен – сожгли бы театр! Но я тебе точно говорю, она с ним совокуплялась! Это видно из характера монологов. Я к сожалению сейчас не помню на память, но если ты приедешь ко мне домой, когда мы вернемся в Москву…

Тут он бросил на меня такой томный и выжидающий взгляд, полный затаенной надежды, что я чуть было не расхохотался.

– Как ты красиво улыбаешься, – сказал он вдруг нежно.

– Так что там Гамлет? – Увёл я разговор с опасной темы, отведя я глаза в сторону.

– Ах, да, Гамлет…-сказал он. – Господи, да что о нем говорить! Разборка педиков в маленьком Лондоне!

- Точнее, в Роскилле, - поправил его я, проявив эрудицию.

– Нет, именно в Лондоне! - Тарас хохотнул своей, как ему показалось, удачной шутке. – Шекспир, конечно, все это не с потолка все взял. Он из этих…- здесь мой сосед скосил в сторону глаза, отгрыз половину неочищенной морковки и стал нервно жевать, беспокойно бегая глазами по полу:

– Я имею в виду по духу. – Продолжи л он. - Закрытое театральное сообщество, вокруг одни мужики…Это мое открытие!

Тарас сбегал на кухню и взял ещё одну морковку. По-моему, последнюю. С ней он опять победоносно проследовал, как с жезлом к окну. Там он снова накинул на себя занавеску: «To be or not to be. That is the question!» Хи – хи! На самом деле он думал не «быть или не быть», а с кем быть! Вот в чем вопрос! Не понимаю, как до этого не додумались все эти шекспироведы, все же очевидно. Когда–нибудь напишу об этом книгу. Назову ее «Гамлет, как изнанка Шекспира».

– А наш борщ ведь готов? – Без перехода спросил он.

- Давно, - кивнул я, вставая и делая шаг в сторону кухни. – Поедим?

– Нет, я ещё не проголодался, - отрезал Шекспировед, заставив меня разочарованно сесть обратно. - Ха-ха, кому сказать, что в Америке проблема купить обычную капусту! Не поверят…

В самом деле, по дороге в гостиницу, как я уже говорил, мы остановились возле овощного развала, чтобы купить продукты. Пока я выбирал, шекспировед, с выражением непередаваемого умиления на лице, наблюдал за тем, как я покупал для нас картошку, капусту, зелень, овощи, мясо... Лишь позже я сообразил, откуда возникло у него это выражение: ведь я это покупал, чтобы мы съели это потом вместе! Вот, что его умиляло! То, что в России казалось немыслимым, в Америке могло стать явью.

С капустой, в самом деле, у нас произошла заминка. Вместо привычного для нас савойского кочна, нам несколько раз пытались всучить обычный листовой салат.

– Послушайте, как называется ваш русский суп? – Измученный нашими туманными объяснениями на английском, обратился ко мне пуэрториканец - продавец в овощной лавке.

– Schi, – сказал я.

– Shit? – Удивленно переспросил он.

– Сам ты «щит»! – Грубо обругал его шекспировед, выхватывая из бушующего зеленью овощного ряда нужную капусту и засовывая ее в пакет.

Потом мы ещё долго смеялись над этим случаем и, каждый раз, когда это делали, Тарас смотрел на него влюблёнными глазами и говорил: «боже, какая у тебя красивая улыбка!», чем, по правде сказать, сильно смущал меня.

В конце концов, мы решили сесть за стол. Пока я наливал нам двоим суп, шекспировед всё также не умолкал ни на минуту. Кастрюля получилась огромная и мне вдруг пришла в голову идея, которую я сразу озвучил:

- Слушай, а что если нам пригласить двух сибирских журналисток из соседнего номера? - Предложил я. – Ну, помнишь тех симпатичных, с которыми мы познакомились в Шенноне?

Ей богу, я не имел в виду ничего плохого, поэтому очень удивился, когда от этих слов у Тараса вдруг задрожал подбородок, а его глаза наполнились слезами. Бросив на стол ложку, он, с непередаваемым выражением оскорблённого самолюбия на лице, вскочил и опрометью бросился из кухни. Я удивлённо посмотрел на его тарелку, из которой он ничего не успел съесть.

- Слушай, ты чего? – Вышел я за ним следом.

- Ничего, - буркнул он, скрещивая руки на груди, вставая перед окном и обливая затуманенным от горя взглядом ненавистью улицу.

Видимо, он думал, что я брошусь успокаивать его, но я, уже поняв, что надо принимать меры, просто взял и позвонил одной из девушек по телефону, номер которого заранее взял на рисепшне.

Когда Тарасу окончательно стало понятно, что не будет пира в духе короля Эдуарда, а будет унылая вечеринка в классическом пуританском стиле, он неспешно оделся и ушел, едва не сбив с ног в дверях удивлённых такой хамской их встречей, двух премилых журналисток из Сибири.

Удивившись такому странному приёму, девушки, обратив на меня до боли родные советские глаза, спросили одним взглядом: "что это было? Нам не рады?».

- Не обращайте внимания, - пробормотал я, приглашая их в номер - долгий перелёт и всё такое.

- А, ясно, - понимающе закивали девушки, хотя по их лицам было ясно, что им ничего не ясно.

Девушки, надо сказать, оказались просто замечательными. Одна была крашеной блондинкой с красивой фигурой и голубыми глазами, звали её Дина, а другая – полненькая брюнетка с добрым лицом и по-детски пухлыми губками по имени Рита. Обе были именно такими, какие мне нравится! Глядя на них, я понял верность еврейской поговорки, если ты отказываешься в хорошем доме от не понравившегося угощения, тебе тут же предложат другое. Мы чудесно провели время. Перед тем, как уйти, девушки по очереди нежно меня поцеловали. Исполненный величайшей благодарности к судьбе, я принял душ, почистил зубы и лёг спать.

Ночью меня разбудил страшный грохот. Ничего не понимая, я проснулся, заспано моргая глазами. Было впечатление, что в мой номер ломится конница. Входная дверь ходила ходуном. Подскочив с кровати, я открыл её. На пороге стоял Тарас, пьяно улыбаясь. В руках у него была почти допитая бутылка виски.

– Что, проводил своих дешёвок? – Заплетающимся языком спросил он, в шутовском полупоклоне заглядывая в номер. Я промолчал. В конце концов, его можно понять: такое разочарование! Я думал, он скажет и успокоится, но его несло всё дальше и дальше:

– Предал нашу чистую мужскую дружбу, переспав с подружками? – Взвизгнул он, повышая голос.

- Слушай, ты, Лжефальстаф из Останкино, давай тише, все спят уже, - выглядывая в коридор и с опаской глядя налево и направо, попытался утихомирить я его. Не хватало ещё, чтоб нас увидели!

– Измазал своими грязными выделениями чистую постель? – Не унимался Тарас.

Я уже хотел спросить: «да тебе то какое дело! Мне ведь спать»! Но его несло:

- Осквернил наш мужской коллектив предательством со шлюшками? Интеллигентному человеку можно зайти и поспать?

– Заходи, печальный странник, в нашу мирную обитель, – решил я немного подыграть ему, открывая дверь шире, делая театральный поклон и гостеприимно приглашая его войти. - Ложись и отдыхай, раз тебе нужно.

Показав, таким образом, соседу свои мирные намерения, я прыгнул на свою кровать, растянулся и закрыл глаза, сделав вид, что сплю.

Но шекспировед, кажется, не собирался спать. Он встал возле моей кровати, подбоченившись одной рукой, а в другой держа бутылку, как это делают несчастные домохозяйки во всем мире, когда им изменяют, затем отпил из бутылки виски и сказал: -Может, объяснишь, почему мною побрезговали? Я что тебе не нравлюсь?

– Не нравишься, – честно признался я, зарываясь лицом глубже в подушку, чтобы не расхохотаться во всё горло и накрываясь сверху одеялом.

– Да ты на себя посмотри! – Обрадовался он.- Я то думал…А ну, вставай! – Тарас вдруг сдернул с меня одеяло. – Отвечай, как мужчина!

Я немного полежал, затем, поняв, что он серьёзно, встал, надавал ему, как настоящий мужчина оплеух и выставил за дверь.

Через минуту из коридора послышался грохот, а затем громкие возгласы. Это Тарас бегал по этажу, колотя ногами во все двери, которые ему попадались на глаза.

– Вставайте! – Кричал он. – Меня избили! Есть в этой долбанной Америке закон или нет?! Или отправьте меня, к такой-то матери, домой!

Я решил помочь Тарасу с его отправкой на родину. Вытащив из-под кровати его чемодан, я открыл дверь, чтобы с размаху передать его соседу. Но то ли из –за того, что замах оказался чересчур сильный, то ли из –за тяжести чемодана, ручка его внезапно оторвалась, оставшись у меня в руке и неуправляемый багаж полетел прямо в голову шекспироведа. От удара он рухнул на пол, и даже, кажется, слегка протрезвел, а потом, заломив руки, как датская Гертруда, вдруг заплакал:

– Ненавижу, ненавижу вас всех! – Трясясь всем своим жалким телом, хныкал он. В этом явно шекспировском месте должны были видимо последовать аплодисменты. Но никто ему не зааплодировал. Народ, который Тарас так безжалостно разбудил, безмолвствовал, стоя заспанно в дверях и с тоской наблюдал за ползающей по полу Гертрудой.

Мне его стало вдруг жалко. Он меня полюбил, а я…. Короче, я подошёл к нему и сказал: «Не ори, Тарас. Всех перебудил! Давай, ползи назад в номер и ложись спать». Но он распустил нюни уже нешуточно, а может, ему и впрямь пригрезилось, что он несчастный Король Лир, которого жестокие дочери выставили за порог родного дома. Пробормотав: «Как больно бьётся сердце! Тише, тише…», он пополз на карачках к черной лестнице, где, как образцовый крупно породный щенок, лёг, свернувшись калачиком, на коврике. Я не стал его тревожить, а показав всем жестами, что человеку плохо и пусть он спит, где спит. Затем отправил всех по номерам, и пошёл спать сам.

Беда случилась на следующее утро. Придя на работу в гостиницу горничная, найдя Тараса на коврике, подняла тревогу и вызвала всех ответственных за наше пребывание в Штатах лиц.

Надо ли говорить, что означает в Америке обвинение в дискриминации по сексуальному признаку? На завтраке все переводчицы от меня шарахались, а после обеда ко мне в номер пожаловала делегация в составе пяти человек и стала проводить форменный допрос.

Первый вопрос, который мне задали: «было проникновение или нет?». Спрашивали по-английски. Я так обалдел от всей этой внушительной процессии, что долго не мог вспомнить, что это за слово такое «penetration». Потом, когда вспомнил, меня чуть не прорвало: боже мой, так вот чего они хотят от него узнать! Занимался ли я с ним сексом! Поняв это, я едва ли не заорал – no! no! no penetration at all! Я надавал ему по физиономии за одно лишь намерение такой penetration сделать! Американец, который назвался Майклом, выслушав это, сделал серьезное лицо, с каким обычно выступают в Сенате, затем встал, поправил галстук и заявил:

– К нашему огромному сожалению, вы оскорбили человека, который принадлежит к сексуальному меньшинству. Здесь в Америке закон не на вашей стороне. Вы действовали грубо. Вы ударили представителя секс –меньшинства его же чемоданом, нанеся ему побои. Это недопустимо! Нам придется вас депортировать. Ваше поведение несовместимо с той задачей, которую мы возложили на себя, как проправительственный фонд. Скорее всего, вам никогда не разрешат больше приезжать в Соединенные Штаты Америки. Очень жаль!

После этого заявления, американцы встали и в полном составе покинули мой номер. Вместе с ними убежала испуганная переводчица, которая долго искала мои апартаменты и пришла, когда наш разговор был почти уже закончен. Едва все ушли, я, упав без сил на кровать, подумал: вот и съездил в Америку. Тут я вспомнил про Лолиту в аэропорту, которая, пройдя мимо меня, сделала вид, что меня не узнает. Теперь я понял, что это точно было плохим знаком. Как началось, так и закончилось, подумал я. Ничего еще не видел, а уже придется лететь обратно домой. И все из – за безумного шекспироведа, любителя запретных страстей.

Некоторое время я ходил из угла в угол своего номера, безумно жалея себя. Потом мне вдруг пришла в голову идея позвонить в российское консульство, и попросить совета. В конце концов, что я теряю? Случай был не из лёгких, и я не знал, как поступить. Мне нужно узнать, что делают в таких ситуациях.

Я позвонил в российское Генконсульство в Нью-Йорке и попросил, чтобы меня связали с консулом. Консула на месте не было, трубку взял кто –то другой, может, его помощник, а, может, вообще кто –то ещё, кто их всех знает. Он внимательно выслушал меня, да потом как засмеется! Слушай, говорит он, не принимай ты всерьёз этих шутов гороховых!

- Как это, - говорю, - возможно? А он мне:

- Да так! Никуда они тебя не депортируют! Эти американцы, они обожают всякие расследования, им везде преступления мерещатся! А уж в белье чужом покопаться – это вообще одно удовольствие. Так что сиди спокойно и не рыпайся. Участвуй в их расследовании, раз надо. Они это обожают, когда с ними сотрудничают. Это тебе плюс. И со всеми их требованиями соглашайся. Они так себя хотят обезопасить. Только не подписывай ничего ни в коем случае! Не признавайся ни в чём, не делай заявлений и ничего не обещай. Просто скажи: хотите депортировать – депортируйте! И все!

– И все? – С сомнением спросил я.

– Да. И все! – Заржал он. –Вот увидишь, они походят к тебе, потом отстанут.

Так я и сделал. На следующий день с утра ко мне снова пожаловала комиссия, ещё больше и внушительней. Переводчица на этот раз успела вовремя.

Глава делегации Майкл, первым делом положил на стол бумагу и попросил её подписать.

- Что это? –Спросил я.

- Это бумага, в которой вам нужно расписаться за причиненный ущерб. – Сухо перевела переводчица.

- Какой ущерб? – Недоумеваю я.

- За чемодан. – Пояснила девушка. - Вы чемоданом в своего друга бросали? Бросали. У чемодана оторвалась ручка. Такой чемодан здесь стоит 45 долларов.

Ну, соображаю про себя, это справедливо. Не будешь, дурак, бросаться в людей чемоданами. Вынимаю все те немногие наличные, что у меня были с собой и кидаю на кровать. А они не берут. Сначала говорят – распишитесь за причинённый ущерб вот здесь и кладут передо мной бумагу. Я им говорю, как меня по телефону из генконсульства научили: не буду я нигде расписываться! Хотите взять деньги –берите, а подписывать я ничего не буду.

Посмотрели они на меня, посоветовались, но деньги не взяли. Оставили их лежать на кровати. Только какая –то симпатичная тётенька американка наклонилась и пересчитала все купюры. Зачем ей это только надо было, не понимаю?

Потом опять давай меня спрашивать – был penetration или не был? Я говорю: да не было у нас никаких пенетрейшенов, не выдумывайте! Они опять: тогда распишитесь. И новую бумагу суют. Я говорю: не буду ничего подписывать, хоть убейте!

Этот Майкл снова говорит: ну, раз вы не хотите с нами сотрудничать, завтра поедете домой. Мы вас депортируем. Вы понимаете, что это значит? Вы никогда больше не сможете приехать в Америку. И ждёт, что я скажу на это. У меня на душе от тих слов, конечно, гадко, но я им всё равно говорю, как меня в консульстве учили: депортируйте, раз надо. Они мне опять суют какую –то бумагу: хорошо, тогда подпишите вот здесь. Я опять говорю: ничего я подписывать не буду!

Потом взял полотенце с кровати и говорю:

- Извините, мне надо в душ, я вспотел. Понимаете? Помыться хочу! Для этого мне надо раздеться.

И, чтобы доказать, что не шучу, начинаю расстёгивать на себе рубашку. Они так на меня посмотрели все, как на сумасшедшего, а потом с разочарованным видом собрали все свои бумаги и ушли.

И больше ко мне никогда не приходили.

С этого момента поездка в Америку стала более или менее налаживаться. Мы ездили по разным городам и Штатам, слушали лекции, как нужно делать бизнес. Посещали музеи, выставки и частные предприятия... Внутри нашей группы стали завязываться отношения.

Случай с Тарасом научил меня одной вещи, а именно: свобода в Америке вещь обоюдоострая – то есть, свобода одних вполне может стать несвободой других. Такое положение меня категорически не устраивало. Я разлюбил Америку. Я понял, что не смог бы жить в Америке никогда. Таким образом, вопрос о возможной эмиграции сюда для меня отпал навсегда.

Мои «он» и «Я», кстати, от которых я уставал в России, в Америке на время утихли. Вообще, никак себя не проявили. Может, они так до конца и не могли понять, где оказались. Мне это было на руку. Америка стала для меня типа каникулами от них. И как на любых каникулах, всё, что было в Америке, воспринималось мной, как развлечение без каких либо угрызений совести. Это означало, что я не чувствовал здесь своей обычной раздвоенности, а радовался тому, каким я родился на свет.

Однажды, дней через пять после истории с Тарасом, я подумал: почему бы не завести себе здесь подружку? В конце концов, кому от этого будет хуже? И буквально в тот же день одна из журналисток, тех самых из Сибири, блондинка, согласилась составить мне пару.

Вместе с этой девушкой, которую звали Дина, мы теперь сидели в автобусе, когда ездили на экскурсии в музеи, зоосад, аквариум или к статуе Свободы. Вместе мы купались в бассейне при гостинице, вместе выпивали, вместе кормили друг друга мороженым, пили кока –колу из одного стакана и, разумеется, вместе спали. Теперь, когда Тараса от меня отселили, я стал жить один и мог делать, что хотел.

Тарас, как оказалось, тоже не остался в накладе. Он познакомился с белокурым и нежным, как молодая овечка, молодым человеком, как позже выяснилось журналистом из Стерлитамака, этаким Крошечкой –Хаврошечкой, который едва доставал Тарасу до плеча, и они, заключив союз, стали гулять вместе.

Америка, которую я поначалу невзлюбил за её грубые, как мне казалось, попытки влезть в мою личную жизнь, стала выглядеть вполне гостеприимной и дружелюбной. Я дышал воздухом свободы и был в восторге от того, что осуществил давнюю мечту.

Правда, как потом выяснилось, местный дух свободы, помогший не одному поколению американцев раскрыть свои таланты и осуществить американскую мечту, на нас русских, привыкших держать себя в определённых поведенческих рамках, оказывал далеко неоднозначное влияние.

Этот дух Свободы, как потом выяснилось, так раскрепостил многих среди нас, что они, скинув себя привычные вериги скромности, предстали друг перед другом, образно говоря, в обнажённом виде. Но об этом ещё рассказ дальше.

Дину, с которой мы сошлись, как и остальных, отправила в Америку её телевизионная компания, базировавшаяся в одном из крупных Сибирских городов. Не буду говорить, каком именно, тем более, что это неважно.

К сожалению, программа у Дины отличалась от моей и вскоре её отправили на стажировку в одну Балтиморских отделений Эй Би Си. Таким образом, на целых восемнадцать дней я остался без неё. Её подружка, брюнетка, тоже куда –то уехала.

Я опять остался в своём большом номере совершенно один. От скуки я решил завязать новые знакомства. Очень скоро выяснилось, что почти все женщины из нашей делегации были не против завязать отношения, причём исключительно на время поездки. Это ни к чему никого не обязывало. Большинство этих отношений, как выяснилось, даже искали.

Но из –за того, что мужчин в группе было меньше, а точнее, учитывая, что Тарас и Хаврошечка были геями, я один. Поэтому за весьма короткий срок, примерно неделю, мне пришлось близко познакомиться с пятью женщинами из разных концов России.

Надо сказать, ощущение, когда ты можешь переспать с любой женщиной, просто постучав в её номер, расслабляет. Такая вседозволенность сделала меня крайне безответственным. В конце концов, я за это поплатился и поделом мне!

Однажды, поехав вместе с одной из моих временных пассий, журналисткой из Комсомольска –на-Амуре по имени Таня на машине, девицей, как оказалось, очень претенциозной и резкой, не терпящей возражений, да к тому же имевшей деньги и ошалевшей от того, что она сама ездит по Америке на взятом в аренду «Додже», я в какой –то момент, возмущённый её фанаберией, грубым тоном и, главное, тем, что она, не слыша моих советов, несколько раз проезжала нужный поворот, вышел из себя настолько, что на одной из остановок, хлопнув дверью, вышел из машины и пошёл дальше пешком.

Проблема была в том, что разгорячённый ссорой, я не заметил, что вышел из авто где –то за городом, на шоссе, километрах в двадцати от населённых пунктов. Примерно час я довольно резво шёл по направлению к городу, уверенный в том, что скоро приду. Небоскрёбы даун-тауна были будто бы невдалеке. Но немного остыв, я пожалел, что так сделал. Башни, до которых казалось, было рукой подать, оказались на поверку очень далеко – километрах в пятнадцати от меня.

Прошло много времени, а я всё брёл и брёл по обочине, проклиная свой вспыльчивый характер, а небоскрёбы ничуть не приближались, оставаясь, казалось, на том же расстоянии, что и час назад. Палило солнце. Мне хотелось пить. Ни одного магазина или кафе вокруг не было. Устав до полусмерти, я еле двигал ногами.

Хуже всего, что как я ни голосовал, никто из водителей не остановился. Ещё через полчаса бесплотных попыток остановить кого –то, я уже проклинал журналистку Таню из Комсомольска, её дурной характер и близость, которую я опрометчиво с ней себе позволил!

Когда я окончательно понял, какую ошибку совершил, выйдя из машины и отправившись пешком до города, рядом со мной вдруг притормозил пикап, который, судя по рисунку на боку кузова, вёз овощи в один из ресторанов города.

Честно говоря, остановка машины рядом со мной меня удивила. Это совершенно не вязалось с моими представлениями об Америке. Наверно фермер просто не смотрел фильм «Попутчик» с Рутгером Хауэром. В любом случае я очень обрадовался приглашению сесть в машину и великодушным предложением меня подвезти.

Всю дорогу я молчал, думая, почему он меня взял. Наверно этот молодой американец, судя по его спокойному лицу и сдержанным манерам, был набожным человеком и не захотел оставлять на дороге прилично выглядящего человека.

Поинтересовавшись, откуда я, и услышав «Moscow, Russia», он поднял бровь и закивал. Но больше ничего не спрашивал. В конце концов, его можно было понять. Америка страна эмигрантов и чужестранец здесь не может быть долгое время большой сенсацией.

Добравшись до своего номера в гостинице, я, рухнув ничком на кровать, дал себе слово быть осторожней в выборе партнёрш. Только я закрыл глаза, чтобы вздремнуть, как в мою дверь кто -то громко постучал.

- Кого там ещё несёт, - проворчал я, с трудом поднимаясь на ноги.

На пороге стояла ещё одна журналистка, на этот раз из Сыктывкара, с которой мы тоже познакомились в Шенноне. Выяснилось, что она проживала в номере по соседству с номером Тани из Комсомольска –на-Амуре.

Оказывается, вернувшись из нашей наполовину совместной поездки, Таня в довольно ироничной манере рассказала своей коллеге из Сыктывкара, что между нами произошло, и та немедленно решила воспользоваться моим холостяцким статусом.

Пропев с улыбкой: «Таги-ил!», едва я открыл дверь, журналистка, подняв вверх руку со сжатым кулаком, сразу попросила меня помочь ей что –то передвинуть в номере. Нехотя я пошёл за ней. Как можно слёту взять и отказать женщине, к тому же коллеге?

Звали журналистку Тая. На одну букву меньше, чем в имени предыдущей девушки из Комсомольска-на Амуре. Это меня развеселило. Значит, следующей должна быть девушка по имени «Та», или «Ая», невесело подумал я.

Как я уже сказал, Тая была родом из Сыктывкара, города в восточной Сибири. От Сыктывкара до Москвы расстояние примерно шесть тысяч сто километров. На самолёте лететь часов шесть или больше. У Таи была странная причёска со вздыбленным будто взрывом коком невыразительных рыжих волос сверху, тщедушная фигура и размашистая походка. Лицо у неё было похоже на заветренный сыр и забытые возле костра на ночь старые кеды одновременно. На Таю было неприятно даже смотреть, а ложиться с ней в постель тем паче.

Если честно, я пошёл с ней лишь потому, что так бы поступил любой воспитанный человек. Нельзя же отказывать тому, кто первый раз к тебе обратился. Кстати, «Тагил» на жаргоне означал в тех местах, откуда Тая была родом, «замечательно» или «прекрасно». Ну, и прекрасно, думал я, передвину, что ей надо и пойду снова спать.

Однако в номере, куда мы пришли, оказалась ещё журналистка из Питера. Она лежала на кровати в неглиже, положив руки за голову. Надо сказать, что с этой журналисткой из Питера у меня уже один раз было. Вышло это чисто случайно. По времени - прямо на следующий день после скандала с Тарасом. Сам даже не понимаю, как. Наверно это был выкидыш плохого настроения на нервной почве. То есть, всё произошло без ухаживаний и заходов. Иначе бы я запомнил детали этого грехопадения. А я их не помню.

Даме из Питера было лет за сорок. Звали её Ольга. Помнится, что закончив заниматься с ней сексом, мы сели и, как ни в чём не бывало, начали каждый заниматься своим делами. Обоим, кажется, было не понятно, зачем мы это сделали. Конечно, о ней я не могу сказать точно, но что касается меня, то я про себя плевался. Я думал: «куда же меня в этот раз занесло? Я что, совсем потерял уважение к себе»? И так далее. Но просто уйти сразу мне не позволяла воспитанность, потому что приличные люди так не поступают.

Вот мы и сидели. Я пялился в телевизор, будто первый раз его видел, а она сидела в кровати и гадала на картах: «любит-не любит…». Наверно в этой части Нью -Йорке мы были самой обычной нелюбящей парой, и любой бы ньюйоркец, увидев нас, подумал: «ну, вот: ещё одни кандидаты на расселение»!

Иногда косясь на Ольгу, гадающей в кровати на картах, я думал: как же меня так угораздило? А она, отвлекаясь от карт, порой то же бросала на меня удивлённые взгляды, наверно думая: «неужели я кому –то ещё могу нравиться в этом возрасте»?

Короче, я ожидал куда угодно прийти с этой Сыктывкарской журналисткой, но только не снова к Ольге!

И когда Тая, отойдя в сторону, открыла панораму лежащей на кровати Ольги, я сразу подумал, вот она - «Та»! И у меня чуть глаза не начали вылезать из орбит.

- Так вот почему у меня сейчас выпал король пик, – задумчиво произнесла Ольга, когда зайдя, я застыл с наполовину выпученными глазами на пороге.

- Знаешь, к чему выпадает король? – Этот вопрос она адресовала Тае.

Та с весёлым видом покачала головой. Ольга посмотрела на меня. Я крайне медленно, будто боясь, что голова отвалится, если я шевельну ей, тоже покачал головой.

- К встрече с ним, - томно посмотрев на меня, заявила Ольга. Не знаю, какой реакции ожидала она от меня. Может, я должен был броситься на колени перед ней и воскликнуть: «о, как хорошо, что эта карта нам снова с тобой выпала»! Но лучше, конечно, было сказать: «вот уж не знал, что король пик к двум старым девам»!

Однако я промолчал.

- И ещё вместе с королём выпали две шестёрки, бубен и черв, - продолжала всё с тем же задумчивым видом Ольга, разгладив в обе стороны простыню, которой была накрыта. – Тоже хорошее сочетание.

Расправив на себе простыню, она стала поправлять бретельку одетого на ней кружевного лифчика, из разреза которого выглядывали желтоватые, будто накачанные парафином груди, а над ними кое -где ещё розовел участок немолодой уже кожи, с одной неглубокой короткой и одной длинной морщинкой в виде короткого ожерелья плюс россыпи мелких рябых пятен. Ноги и низ живота у Ольги были прикрыты всё той же лёгкой простынкой, из -под которой топорщились выпуклости ляжек и интимный бугорок лобка. Вообще, меня легко завести. Первая моя мысль была: а почему бы нет? Но не сейчас, после того, как я отшагал без малого двадцать километров!

Действительно, для своих сорока Ольга в общем- то выглядела неплохо – ухоженное лицо, окрашенные в три цвета волосы, сиреневый, седой и бледно-жёлтый. Конечно, первый раз секс с ней не стал для меня сенсацией, то есть, откровенно говоря, всё время пока мы занимались с ней любовью, меня не покидало ощущение, что я совокупляюсь с кожаным диваном, в котором для удобства проделали дырку в середине. Кто знает, может, в тот раз не те звёзды были на небе, кто знает…

Уходил я первый раз от неё с мыслью, что больше никогда с ней не буду, ни-ко-гда! Теперь я подумал: да нет, ещё один раз можно. Почему нет? Но только что делать со служительницей журнальной музы из Сыктывкара? С ней ведь точно нельзя. Это же предвыборное обещание повысить рождаемость в стране, а не женщина! К тому же, я не очень понимал, как можно заниматься сексом с жертвой обморожения?

Короче, пока я думал, какие бы слова подобрать, чтобы отказаться от обеих, Тая, взяв меня за руку и усадив на кровать, грациозно, насколько ей позволяло её сибирское телосложение, пристроившись рядом заявила, что всегда мечтала о сексе втроём.

Я посмотрел на Ольгу. «Та» стыдливо отвела глаза, пробормотав: «мне вчера семёрка с валетом и пятёркой вышла, прямо, как в воду смотрела»… Поглядев на них обеих, я подумал: «вот уж дудки, барышни»! Не удастся вам вставить меня живым в свой карточный пасьянс! Лучше убейте сначала, а там видно будет!

- И я не против, - заявила ей Тая с таким видом, будто мы вдвоём её два дня упрашивали.

Я опять посмотрел на Ольгу, потом на Таю, у которой вся кожа на лице шелушилась, будто она восемь часов провела не в аэропорту своего милого города, а прямо перед самолётом на лютом морозе напротив вращающегося винта. При этом в её глазах я увидел бешеными темпами распускающуюся весну, до которой в Сибири было ещё, кстати, полгода.

- В принципе на секс с мужчиной я не претендую, - поняв, о чём я думаю, добавила вдруг она, улыбнувшись. Отчего две вертикальные морщины между бровей и такие же две на её щеках покраснели и так углубились, что она стала похожа на годовалого шарпея:

- Мне очень нравится однополая любовь. Поэтому вы можете заниматься, чем хотите, а я к вам пристроюсь», махнула она рукой.

Я подумал, как мило с её стороны, что она нам это разрешила! Это прямо настоящий бонус для воспитанного в традиционных ценностях мужчины! Я представил себе их целующихся в то время, пока я обхаживаю одну из них, увидел как бы сзади её немытый кок, худые лопатки, выпирающий гребень позвоночника, и устало вздохнув, сказал:

- Вот что, дамы. Не думайте, что я какой –то отсталый тип, или что вы мне обе не нравитесь. Просто сегодня я так устал, что у меня нет сил. Ваша соседка, журналистка из Комсомольска, была настолько не любезна, что вышвырнула меня их машины за двадцать миль от города. Пока я шёл, у меня дважды случился истерический припадок и один раз кратковременный шок от обезвоживания. Мне надо как следует выспаться и отдохнуть, тогда я снова буду в форме. Давайте вернёмся к этому разговору часика через двадцать четыре, завтра в это же время».

Сказав это, я встал и ушел.

Слава богу, на следующий день нас после обеда повезли на какую –то встречу с американским бизнесменом, а оттуда мы приехали лишь глубоко за полночь.

Таги-и-ил!

Теперь ещё о двух неприятных сюрпризах в Америке, которые тоже были.

Вот история, которая произошла в штате Канзас, где нашу группу, уже не знаю почему, поселили в студенческом общежитии местного университета. Почему –то в комнатах, где нас поселили, были разломаны шкафы, а на кроватях не было белья. Еду мы ходили покупать на заправку. В тамошнем магазинчике можно было купить порцию жареной мойвы и кусок хлеба за пол доллара.

По городу здесь нас возили на автобусе, который едва полз. На подъёмах этот древний монстр глох, а на уклонах так вилял, адски скрипя тормозами, что, казалось ещё немного и он заедет в витрину какого –нибудь магазина и там замрёт, как это иногда показывают в американских фильмах. Самое смешное, что на борту автобуса красовалась надпись: «Поэзия в движении» (Poetry in motion).

Каждый день после занятий, которые проходили в городе, мы возвращались на этом автобусе в общежитие, чтобы провести ночь, а утром снова ехали на какую –нибудь встречу.

Однажды нас пригласил к себе в гости русский в третьем поколении профессор Канзасского университета Боб Басов. Всю еду для встречи с нами Боб заказал в мексиканском ресторане. Сидевшие три дня на жареной мойве с заправки, мы набросились на эту еду, как стая пираний на брошенный им кусок резины.

Надо сказать, что до этого с иностранным фаст–фудом я имел дело лишь в Москве, городе, где любое иностранное блюдо так быстро адаптируется к местным вкусам, что через некоторое время ты уже не можешь сказать, что ел - тортилью или обычный лаваш с курицей.

Не удивительно, что едва я попробовал настоящие такос, буритос и какие -то пельмени с зелёной начинкой, названия которых я не знаю, внутри меня что –то заглохло, в горле появился спазм и, поняв, что умираю, я отошёл от всех в сторонку, чтобы не портить людям настроение, лёг на траву и потерял сознание.

Очнулся я в доме у Басова. Надо мной хлопотала какая- то женщина в медицинской униформе и улыбалась.

- Что это было? – Пролепетал я.

- Всё хорошо. – Сказала она радостно. - Здесь у многих, кто в первый раз ест бурито, это бывает! Обычная реакция на мексиканский фаст фуд!

Рядом со мной на плетёном кресле сидела ещё одна американка с ребёнком на коленях, видимо, жена Басова, и тоже улыбалась. Я, помню, удивился такому узкому её лицу и подумал, что в русском понимании это всего лишь пол-лица. Как будто некто задался целью сделать такую голову, чтобы она пролезала сквозь прутья забора. До сих пор я не знаю, уродство это или изящество. По правде говоря, я потом видел много таких женских голов в Америке.

После удачной моей реанимации, Басов так этому обрадовался, что решил показать нам святая святых - специально оборудованную комнату, где он музицировал. Стены комнаты были обшиты толстенной кошмой, чтобы звук не проникал в другие части дома. Кроме двух электрогитар, здесь были ещё ударные, синтезатор, бас, микрофоны, усилитель, и две огромные колонки.

Я взял вторую гитару и предложил Басову что –нибудь вдвоём сыграть. ( в молодости я играл в ансамбле). Пока он думал, что именно, я потихонечку стал наигрывать вступление к песенке Чака Берри «Гоу, Джонни, гоу»! Басов, поняв, чего я хочу исполнить и быстро подхватил тему. И вот мы уже вдвоём наяривали рок –н-ролл.

Встал вопрос кому петь. И когда я кивнул ему на микрофон, мол, чего ты, давай, он подошёл и стал петь:

«Deep down in Louisiana close to New Orleans

Way back up in the woods among the evergreens

There stood an log cabin made of earth and wood

Where lived a country boy named Johnny B. Goode

Who never learned to read or write so well

But he could play a guitar just like ringing a bell… »

Когда мы закончили петь, кто –то орал как на концерте «Чака Берри», а кто –то сидел, с ошеломлённым видом, будто и представить не мог, что эти двое могли такое изобразить. Когда мы закончили, вся наша группа взорвалась аплодисментами и восторженными криками. Дина, которая к тому моменту дня два, как вернулась уже из Балтимора, смотрела на меня влюблёнными глазами. Не знаю, радовался ли так успеху песни сам Чак Берри, как ему радовались в тот вечер мы с Басовым!

Вечером мы снова вернулись в общежитие и, чертыхаясь, разбрелись по своим голым комнатам. Даже пойти в гости друг к другу тут было нельзя. Дина, которую поселили с Ритой, помните, ту вторую девушку, брюнетку, с которой вместе пришли к нам в номер поесть щи, очень из –за этой ситуации злилась. Но сделать было ничего нельзя. Правила университета не допускали общения женского и мужского крыла университета по ночам. Мужчины и женщины здесь жили не просто в разных корпусах, а в разных частях студенческого городка, за соблюдением монастырского статуса в котором следила местная охрана.

С девушками мы могли встречаться только раз в день в холле возле большого телевизора. Разумеется, как все русские, мы, в конце концов, привыкли и к этому, но недовольство этими местными порядками осталось. Вот тебе и дух Свободы, думали мы, разбредаясь по своим кельям. Но как бы не возмущались, местные правила все проживающие в кампусе все были обязаны неукоснительно соблюдать все без исключения, и ни для кого поблажки тут не делались.

Где -то дней через пять нашего пребывания в университете, с нами решил встретиться местный деканат. Встреча должна была проходить в конференц –зале университета. Кому –то из нас надо было сказать приветственную речь, а затем подарить сувениры, но поскольку никто из нас к этой встрече серьёзно не готовился, все начали оглядываться, кому доверить это выступление? Почему –то все единодушно избрали меня.

- Почему я? – Удивлённо спрашивал я, чуть не сказав: «я вообще не журналист!», но вовремя промолчав.

Как я не отбивался, никто ничего не хотел слушать. Ты и всё!

– Но почему? Что я могу им сказать? – Пожимал я плечами.

«Хорошего», я имел в виду. Однако всем, похоже, было наплевать, что я скажу американской профессуре. Чем хуже, тем лучше! «Ладно», согласился я, наконец. Нехотя поднявшись, я вышел на трибуну и оглядел зал. Все столики в конференц –зале были заняты участниками их группы, за отдельным столом расположился университетский деканат. Выглядевшие сытыми и довольными, они улыбались. «А, так у вас хорошее настроение?», подумал я, «сейчас я вам его испорчу».

- Кхм..- с хмурым видом прокашлялся я, давая понять, что речь не будет праздничной. – Вот что…Мы, конечно, не ожидали в одном из престижных университетов Америки встретить голые кровати и разломанные шкафы…

Тут я увидел, что едва я это произнёс, все присутствующие в зале американцы с тревожными лицами начали переглядываться между собой, думая, только скандала нам не хватало!

- …кроме того, по ночам в студенческих кельях было очень холодно…- вспомнил я.

Тут уже едва слышный поначалу ропот, доносившийся только от столика американцев, вдруг заметно усилился. Я понял, что говорю не то. Возмущение американцев постепенно передалось нашим, из –за чего они стали поглядывать на меня со своих мест с осуждением и даже укоризной. Мол, чего ты, уж нам то, бывшим советским, жаловаться на бытовые условия вовсе не к лицу! Не царских, чай, кровей»! «Чёрт возьми, да вы же сами хотели, чтобы я выступил!», думал я, однако тут я и сам уже стал понимать, что задал своему выступлению не слишком верный тон. Слава богу, настроение у меня было таким, какое обычно у людей, которые точно знают, что чтобы ни произошло, они выкрутятся. Пошарив в нише трибуны, где заранее были сложены наши сувениры, я нащупал там какую –то книгу и наудачу вытащив её, сразу обрадовался заголовку. Теперь исправить ситуацию было делом техники.

- Поэтому мы дарим декану факультета этого замечательного университета книгу: «Добро пожаловать в Сибирь»! – Свёл я всё на шутку.

Взрыв смеха, раздавшийся после этого можно сравнить лишь со смехом людей, которых выпустили из газовой камеры на свежий воздух.

Воспользовавшись общим весельем, я собрал из ниши все сувениры, которых там оказалось немало, в том числе значки, футболки и вымпелы, и отнёс их американцам, словно бы у нас всё именно так и было задумано. Кажется, американцы были действительно счастливы: во –первых, от того, что наши жалобы оказались просто шуткой, а во –вторых, потому что они были в числе тех немногих американских преподавателей в университете, кто стал обладателем книг и маек с надписями на русском языке.

Вот, как порой важно вовремя сменить риторику!

Последним американским городом, который мы посетили, был Вашингтон. Маленькая гостиница, в которой мы остановились, находилась недалеко от библиотеки Конгресса США. Здесь было полно уличных кафе, в которых продавали напитки и крисп, жареное хрустящее лакомство из яблок и овсяных хлопьев. Я заказал порцию у афроамериканца и сел.

Слева от меня за отдельным столиком сидела американка, миловидная, ухоженная, прекрасная, как Сильфида. Таких женщин я прежде не встречал. Я крутил пальцами свою чашку кофе, которую давно выпил и косился на эту женщину, думая, может она обратит на меня внимания, и мы познакомимся. Но она ни разу на меня не взглянула.

Конечно, можно было просто подойти и спросить, кто она, откуда и как её зовут. Почему нет? Всё же везде одинаково. Но мне совершенно некстати вспомнились белочки из Централ Парка, которые, отбросив более дешёвую еду, выбирали дорогую, а потом, выбрав, поворачивались к тебе спиной. И я подумал –нет, лучше не надо. Что я ей мог предложить?

Доев, я кивком поблагодарил темнокожего продавца, который стоял и жарил крисп, за угощение, и пошёл в гостиницу.

Вокруг зеленели залитые солнцем поля, на которых играли в соккер одетые в яркие майки и трусы янки. Раскинув крылья из тончайших белых перьев, застыл в небе, вспорхнув над этим спокойным великолепием, местный шестикрылый Серафим. Внешне Америка ничем не отличалась от остального мира. Бегали люди, играя в мяч, прямо, как у нас в России. И чего мы враждуем? Ответа не было.

На следующий день, проникнувшись духом здорового образа жизни, и желая вновь встретить свою американскую красавицу, - нет, а вдруг? - встав пораньше и надев спортивный костюм, я, как заправский американец, решил отправиться на пробежку. Наша гостиница располагалась недалеко от Конгресса США и его библиотеки.

Здание библиотеки, внушительное по размеру бетонное сооружение, сделанное в Романском стиле, занимало огромную даже по американским меркам площадь. Пока я пытался обежать вокруг ее периметра, ко мне из тени от входов, расположенных на разных концах комплекса, несколько раз выходили навстречу темнокожие гвардейцы в специальной синей униформе и, приложив руку к козырьку, громко приветствовали его: «доброе утро, сэр!». Это было настолько неожиданно, что первый раз я остановился, как вкопанный, думая, что меня, видимо, так деликатно арестовали и некоторое время хлопал глазами. Но потом охранник, поприветствовав меня, сделал три шага назад, уйдя снова в тень, откуда вышел. И я понял, что могу бежать дальше.

На следующий день я решил снова оббежать здание библиотеки Конгресса, лишь для того, чтобы услышать это приятное для русского уха: «доброе утро, сэр!». Ничего не скажешь, приятно, когда тебя называют сэром.

Свою американскую Цирцею я так ни разу больше и не встретил. Но зато на меня обратили внимания с той стороны, с какой я совсем не ожидал.

В холле гостиницы, где мы жили, за стойкой работала миловидная афро-американка. С первого же дня между нами установилось нечто вроде безмолвной симпатии. Не знаю уж что такого она во мне нашла.

Я, улыбаясь, здоровался с ней, а она улыбалась в ответ, причём так, как можно улыбаться только очень добрым знакомым. Однажды я даже подумал: а почему бы нам не познакомиться? Но что –то меня всё время останавливало, возможно тот болезненный опыт, который я получил при общении с туземкой в Бурунди.

Кроме того, в Вашингтоне я понял, что афро-американка афро-американке рознь. Как –то раз я зашёл в кафе, чтоб быстро чего-нибудь перекусить. Дины со мной не было. Их группы увезли на очередную встречу с американским бизнесменом. Было время ланча, и в кафе собралась много народа.

Блюдо, которое там продавали, называлось «эгвич». Это было жареное яйцо, спрятанное внутрь бублика вместе с приправами. По желанию клиента, яйцо могли сделать в виде омлета и добавить в него зелень, овощи, кетчуп, майонез, что –то ещё... Идея мне понравилась, и я встал в очередь вместе с остальными белыми воротничками.

Когда настал мой черёд, я показал продавщице, молодой афро –американке на эгвич, нарисованный на рекламном щите. Она что –то быстро спросила. Я не понял её вопроса и снова показал на эгвич. Там были фотографии на стенде. Афро –американка снова что –то спросила, на этот раз, что крайне меня удивило, весьма сердито. Я опешил, потому что не думал, что в Америке продавцы могут себя так дерзко вести с покупателями.

Было обеденное время. К афро-американке выстроилась большая очередь солидных с виду людей, в костюмах и галстуках, выбежавших на ланч из здания Конгресса, библиотеки или откуда –то ещё, и я всех задерживал.

Понимая это, я пробормотал по-английски: «любое с этого плаката, выберите сами» и снова показал на картинку. Африканка не пошевелилась. Я с надеждой посмотрел на очередь, ожидая, что мне кто –то подскажет, что делать. Как бы это было у нас в России? Вышла бы какая –нибудь женщина и сказала: чего ты разоралась на человека, видишь, он не местный! И очередь всем бы скопом разобрались, чего мне надо. Этого примерно я и ожидал. Но здесь очередь молчала. Это было для меня не просто странно, а - загадочно! Я чувствовал общее равнодушие, а причину его понять не мог. Я просто не подумал, что в стране эмигрантов может быть именно такое негативное отношение к иностранцам!

В конце концов, чтобы не доводить ситуацию до крайности, я, пробормотав: «извините», вышел из кафе, так ничего и не купив.

Уже на улице, обдумывая вновь и вновь возникшую в кафе ситуацию, я спрашивал себя, почему мне не пришло в голову громко спросить по-английски: «Кто –нибудь понимает, что она хочет»? Или: «послушайте, я иностранец, я здесь впервые. Кто –нибудь объяснит, чего ей от меня нужно»? И так далее. И мне бы наверняка помогли. А вместо этого я стушевался, как последний мальчишка и элементарно сбежал. Глупо!

По дороге обратно в гостиницу я ещё несколько раз заходил в разные кафе, чтобы пережить эту ситуацию, остыть, поесть и чего-нибудь выпить. Но каждый раз почему –то неудачно.

Один раз я зашёл в заведение, вход которого затерялся между двух зданий, и в который мне пришлось чуть ли не протискиваться. Внутри горел красный свет, стояли бильярдные столы. Некий человек, вынырнув из –за моей спины, слегка оттолкнув меня, устремился к стойке бара, напугав меня этим до смерти. По залу в этот момент полз красноватый стеариновый туман. Какие –то мужчины в майках, небритые, с банданами на голове, ходили в этот ранний час по залу, лениво потягивая баночное пиво. Как добросовестный потребитель Голливудского кино, я немедленно представил себе разбитую о мою голову бутылку и ещё обломок кия, воткнутый мне куда–нибудь под лопатку, и обогнув первый же бильярдный стол, стоящий недалеко от выхода, я, не тормозя, на той же скорости, сделав круг по залу, вышел на улицу.

Третьим и последним местом, куда я зашёл по пути в гостиницу, было некое кафе возле гостиницы, где мы жили. По увеличенному фото сертификата в витрине, я понял, что кафе в этом году исполняется сто лет. Толкнув осторожно дверь, я зашёл внутрь.

Услышав звук колокольчика, за стойку из кулуаров вышла женщина, лет сорока, миловидная, степенная, гладко причёсанная. Она была одета, как одеваются женщины где-нибудь в Подмосковье – в шерстяную юбку, блузку и серую кофту, из –за чего выглядела очень по- домашнему, и весь её вид очень располагал к себе.

Увидев меня, она доброжелательно спросила, что джентльмен желает. Джентльмен к тому времени уже почти расхотел есть, и больше для порядка спросил, нет ли яичницы. Наверняка же в Америке она стоит недорого! «Какую вам сделать?», тут же спросила женщина. «А что они бывают разные?», напрягся я, вспомнив негативный опят с эгвичем. «Простите, я иностранец, мэм и не знаю местных правил», сказал я. «Какую вы можете мне предложить»? Она засмеялась и сказала: никаких правил нет. Могу вам сделать болтунью или омлет. Вы какую предпочитаете?

- Видите ли, - стал бормотать я, - мы в России обычно выбиваем два яйца на сковородку и жарим их, не переворачивая, такая несусветная дикость…«А, sunny side up!», сказала она со смехом, мы тоже такую делаем. Сейчас я вам приготовлю.

- Санни сайд ап? Солнышки с одной стороны? Вот это прикол! - От души рассмеялся я. – Как весело тут глазунью называют!

К яичнице я заказал ещё суп, цена которого в меню не показалось мне заоблачной. Через пару минут женщина принесла яичницу и суп, плюс гренки из хлеба, которые я с аппетитом съел.

И тут, сунув руки в карман, я вдруг обнаружил, что денег у меня в кармане нет. Это было странно, потому что они были! И тут я вспомнил бар, в который заходил по пути сюда, и ещё парня, который вдруг побежав за мной, у выхода оттолкнул меня, и мне стало ясно, где меня обчистили.

Что было делать, я не знал. Счёт за глазунью и суп оказался не таким уж и маленьким, где –то около восемнадцати долларов. Зря наверно я заказал суп, подумал я, он оказался дороже, чем в меню.

Перед моим мысленным взором уже мелькали заголовки в прессе: «русский арестован за попытку бесплатно пообедать в Америке». Вот меня ведут в суд, вот судья оглашает приговор, и меня отправляют в жуткий острог где –то на Аляске.

Я украдкой посмотрел на дверь кафе. До неё было в принципе недалеко, каких -то пару шагов. Но почему –то сил бежать у меня не было, ноги казались ватными и словно приросли к полу. Спустя ещё минуту, поняв, что бегство лишь унизит меня в глазах симпатичной американки, я отказался от этого варианта.

Однако надо было что –то предпринять. Немного посидев, я встал, подошёл к женщине за стойкой, и, заливаясь краской, пробормотал: «видите ли, какая история, у меня только вот эти деньги и других нет». Я выложил на стол две мелких монеты, завалившиеся в угол кармана. «Похоже, мне не хватает. Знаете, я здесь неподалеку живу, в одной гостинице и если вы немного подождёте, то я обещаю вам, что схожу и принесу...». Я хотел добавить: поверьте, я обязательно сюда вернусь, только не звоните в полицию.

Странно, но женщина, с улыбкой посмотрев на мелочь на стойке, спокойно сказала: «Какая ерунда. Занесёте как –нибудь в другой раз». Мне бы вздохнуть с облегчением, уйти и дело с концом. Но на меня вдруг напал приступ честности.

- Когда потом? - Стал бормотать я, опять начав шарить по карманам. - Я улетаю домой через три часа.

- И куда же вы улетаете? – Спросила она.

- Домой, в Москву, - ответил я.

- Ничего, - улыбнулась она, отдадите когда –нибудь в следующей жизни.

С ужасом подумав о том, чем мне придётся расплачиваться за обед в следующей жизни, думая, я сказал:

- Нет, лучше дайте-ка мне ваш адрес, - сказал я.

- Зачем? - Удивилась она.

- Приеду и вышлю вам деньги.

- Хорошо, - вытащив из держателя, где лежали ещё сотня таких, она протянула мне визитку с адресом кафе.

Поблагодарив её, я пошёл к выходу. Всю дорогу потом я думал об этом случае, и даже в самолёте всё мял в руках визитку, разглядывая её. Я представлял, как женщина из кафе получит конверт, где будет двадцать долларов. А на конверте будет написано , Москва, Россия и наш триколор. И будет приклеена почтовая марка с Пушкиным. Или с Храмом Василия Блаженного. Американка подумает: какие хорошие люди живут в этой стране! Может, она даже прослезится. И ещё один крохотный мостик между нами и Америкой будет построен.

Думая так, я сунул визитку в задний карман джинсов и забыл о ней. Уже дома, не вспомнив, что визитка в кармане, я положил джинсы с остальными грязными вещами и отнёс их в прачечную. А потом, уже спустя некоторое время, достав из кармана ссохшийся комочек бумаги, на котором ничего нельзя было разобрать, я просто выбросил его в мусор, не вспомнив о долге.

Лишь через пару месяцев рассматривая фотографии, сделанные в Америке, я вспомнил, что должен был выслать американке из кафе деньги. Вспомнил и покрылся холодным потом. Значит, эта женщина будет думать, что мы, русские обманщики? Я не знал, как поступить. Очень долго через Интернет я пытался найти кафе в Вашингтоне, которому больше ста лет. Там их было десять, и все они были по виду не те. Кафе, в которое я зашёл, судя по всему, не было знаковым местом!

Много лет я потом мучился этими взятыми в долг деньгами. Мне снились огромные проценты в следующей жизни, которые я должен буду вернуть. Из –за этого я просыпался в холодном поту, думая, только этого мне не хватало! Как –то проснувшись в очередной раз ночью, я даже подумал, а не посланница ли она ада, эта хорошенькая дама, заманившая меня в эту ловушку!

Короче, эта двадцатка стала для меня навязчивой идеей. Теперь даже когда в магазине, распложенном не далеко от моего дома, мне не хватало денег, и продавщица говорила: занесёте позже, у меня сразу портилось настроение!

«Зачем я тогда не вернулся и не отдал ей деньги, дурак!», корил я себя, «ну, зачем?! Взял бы да отдал, а затем, поблагодарив, ушёл. И всё»!

Весь этот кошмар со мной продолжался до одного случая, когда один мой товарищ взял у меня однажды на время крупную сумму денег на покупку машины и не вернул.

Как оказалось позднее, он не мог вернуть деньги, поскольку у него на фоне болезни мозга развилась тяжелая болезнь, в результате которой он перестал узнавать людей. Когда он выздоровел, я не стал напоминать его близким об этом долге, подумав: отдашь когда –нибудь потом, в следующей жизни, хоть через сто лет». И только после этого меня отпустило.

Но вернёмся к той афро-американке из нашей гостиницы, которая мне симпатизировала. Она всегда стояла за стойкой, миловидная, стройная, очень приятная внешне. При виде меня, она всегда улыбалась. Но на этот раз, увидев меня, зашедшего в гостиницу, она не просто улыбнулась, а вышла из -за стойки, чего не делала раньше, и пошла навстречу мне. Подойдя, она сказала:

- Не могли бы вы мне составить компанию сегодня вечером?

И вдруг посмотрела на меня так, что мне совершенно стало ясно, чего она от меня хочет. Так на меня смотрела Дина, когда мы с ней только познакомились. И так смотрела Ольга в нашу первую встречу. И Таня. И Тая тоже.

- Вы хотите, чтобы мы с вами куда -то пошли вместе сегодня вечером? – Решил уточнить я.

- Да. Не пошёл, а поехал. – Сказала она. – У моего друга сегодня день рождения. Он живёт загородом. Все соберутся в его доме. И все там будут парами. А у меня пары нет. Я сейчас без парня, потому что мы расстались. Но я бы не хотела ехать одна. Мой парень, это там все знают, белый, точнее, пуэрториканец, и он похож на вас. Но его никто не видел в лицо. И я и подумала - не согласились бы вы поехать со мной как бы вместо него?

Я посмотрел на эту шоколадку и подумал: неплохое начало для триллера. Вечеринка каннибалов. Девушка приглашает иностранца, неизвестного белого поехать с ней загород. Он соглашается. Приезжают – а там уже все закуски приготовлены, не хватает только главного блюда. Интересно, как я буду под соусом? Под «тысячью островов», например?

«Извините», говорю я девушке, улыбаясь, «с удовольствием бы, но через пару часов я улетаю назад в Москву».

«А, ну, тогда конечно», разочарованно сказала негритянка и, сделав печальное лицо, пошла обратно за стойку.

Да нет, конечно, никакая она не каннибал, думал я, поднимаясь к себе в номер. Обычная колдунья Вуду. Превратила бы меня в зомби, и я пошёл бы по её приказанию ночью к приятелю, который её бросил, чтобы его прикончить. Эх, жаль, рядом нет Ольги, я бы спросил у неё, к чему выпадает чёрная дама.

Когда я шёл по коридору, из номера мне навстречу вышла Дина. «Наконец –то!», сказала она. «Стучу, стучу к тебе, а тебя всё нет. Пойдём, сходим в зоосад? У нас есть пара –тройка часов до прощального ужина»!

Памятуя о том, сколько всего неприятного со мной случилось без Дины, я с радостью согласился. Мы отлично провели время, фотографируя лохматых лам, которые, обедая, испускали такие громкие ветры, что мы с Диной, не сговариваясь, прыскали в кулачок.

После зоосада мы посетили ещё местную галерею Искусств. До этого я понятия не имел, что некоторые привычные глазу вещи могут называться искусством. Например, обычные бордюрные камни, были сложены здесь на полу в круг. Название у инсталляции было «Солнце».

Ещё были картонные фигурки оленей, подвешенные к потолку на ниточках. Штук тридцать. Инсталляция называлась «стада». Я бы и внимания на это не обратил, если б не некая поклонница, которая увидев «оленей», упала вдруг перед ними на колени и молитвенно простёрла к ним руки. Возможно, она боготворила автора. А, может, она и была самим автором, который ежедневно приезжал из другого Штата в Вашингтон, чтобы показать, как следует восхищаться её творчеством. Всё это было очень необычно.

Меня удивил ещё один «шедевр» - «Бесконечность», так называлась работа. Представляла она из себя поля газеты, на которых обычным карандашом было нарисовано множество ноликов. И больше ничего. За данное «полотно» предлагалось выложить миллион долларов. Я сказал Дине, пойдём купим ручку, газету и нарисуем себе пару миллионов! Мы посмеялись.

Ознакомившись со всеми представленными там образцами американского искусства и нашутившись по этому поводу так, как это могут делать только журналисты, до боли в челюстях, мы с Диной направились к выходу.

Здесь уже нас без обмана огрели настоящим шедевром живописи, а именно: Тайная вечеря с Мэрилин Монро вместо Христа и американскими звёздами Элвисом Пресли, Хэмфри Боггартом и одним из братьев Маркс вместо апостолов. Глядя на это, я вдруг проникся главной идеей американцев. Исключительность. Да! У них на всё своя точка зрения. И на то, что должно называться искусством в первую очередь!

Уже возле выхода меня вдруг остановил громадного роста охранник афро-американец, и, наклонившись ко мне, заявил, что хочет осмотреть мою сумку. Удивлённый, я протянул этому гиганту свой крошечный несессер. Просьба, если честно меня удивила. Что я могу вынести отсюда в такой сумке? Инсталляцию «Солнце»? Картонное стадо «оленей»? Газетные нолики? Да любой ребёнок у нас нарисует их в два раза больше, если его попросить! Но делать было нечего, я подчинился.

Вытряхнув всё из моей сумки, афро –американец (везёт же мне на темнокожих в Америке!), повертев в руках зажигалку и пощупав одну за другой все мои шариковые ручки, бросил весь этот хлам на стол и сказал, что мне можно уходить. «А собрать всё обратно?», спросил я. «Идите, идите», ласково показал мне на выход голиаф и сделал такое каменное лицо, что стал похож на экспонат.

После посещения галереи мы с Диной сделали ироничный вывод, что в американском искусстве есть парадный вход. И чёрный выход. Всё!

После зоосада и галереи Искусств мы с Диной заглянули ещё на знаменитую площадь Дюпон Сёкл, где хотели отведать лучший, как утверждал выданный нам в гостинице гид, по местным меркам кофе.

Действительно, какой –то особый дух благополучия и элитарности обитал в этом уголке Вашингтона, какой –то исключительной важностью веяло от людей, сидевших, закинув нога на ногу. Все эти американцы сидели в сшитых на заказ костюмах, устремив глаза в раскрытые перед ними газеты. (Тогда ещё не было такого засилия гаджетов, как сейчас).

Хотя людей в этот час в кафе было всего трое или четверо, каждый занимал отдельный столик, однако, несмотря на это никому из прохожих в голову бы не пришло подсесть к ним, настолько внушительными были их позы.

Всем своим видом они словно бы говорили окружающим: мы не считаем, как вы, мелочь в своих кошельках, мы размышляем более сложными категориями, оперируем грандиозными суммами, и держим в голове целые страны и континенты.

Но если вы, также как и мы можете мобилизовать за короткий срок миллионы, подсаживайтесь, нам будет, о чём поговорить. А нет – так лучше проходите мимо. Потому что даже та пустота, которая витает вокруг наших столиков, и та имеет цену!

Посмотрев на это, мы с Диной, переглянувшись, решили отказаться от лучшего в Вашингтоне кофе на свежем воздухе.

Не знаю, что думала Дина, пока мы шли домой, но мне при виде этих людей, как при просмотре фильма, где масштабные декорации, на которые были потрачены сотни миллионов, заслонили простую человеческую историю, из –за которой всё и затевалось, почему -то стало очень скучно.

В конце концов, мы с Диной пришли ко мне в номер с единственным желанием заняться любовью в последний раз перед отъездом. Но тут вдруг к нам заглянула Рита. Та вторая подружка Дины, с которой она пожаловала на щи на следующий день после прилёта. Присев на кровать, она заявила, что хочет быть с нами третьей. Тут я подумал, что это наверно эпидемия и раз так, то лучше наверно дать болезни дорогу. Переболеем все, получим иммунитет и дружно выздоровеем!

Рита не стала мне врать, как Тая, что она в душе нетрадиционной ориентации. Просто сказала, что за время поездки она соскучилась по нежности. В принципе, Рита мне нравилась. Настоящая русская пышечка с искрой в глазах. Всё у неё было на месте (я успел её потискать однажды в коридоре) и к тому же упругие танцевальные бёдра...

Я прежде не говорил, но однажды в Вашингтоне она уже заходила ко мне в номер с предложением быть третьей. Однако нас тогда поселили с парнем из Перми, странным типом, с изрытым оспинами лицом, молчаливым и зажатым. Было в этом парне что -то от пробороненного поля с посаженным в него, но ещё не проросшим зерном.

Одет он был, как сейчас помню в табачного цвета костюм, коричневые ботинки и красно- белую рубашку с голубыми пуговицами. Пегие его волосы были аккуратно причёсаны. Очки с роговой оправой, висевшие на носу, он поправлял, смешно морща нос. Не знаю почему, но своим видом он напоминал недавно отремонтированный сельский дом культуры с флагом на крыше и сломанным морозами козырьком.

Когда Рита пришла к нам и стала намекать на секс, этот пермяк, уставившись на меня с таким лицом, будто хотел спросить: чего она?…Неужели насчёт этого? С одним тобой? Или с нами двумя? Вот прямо на этом поле с озимыми? Вот из –за этой его неопределённости разговор тогда и пришлось замять.

Теперь я думаю, что правильно сделал, отказавшись с ним от лямур де труа, поскольку секс втроём с таким парнем мог напомнить обед в общественной столовой, где первое принесли холодным, второе не доваренным, а по столу в это время бегали бы тараканы.

И вот теперь Рита снова пришла.

- Ну, что вы молчите? – Спросила она, с озорной улыбкой переводя взгляд с одного из нас на другого. Я, в принципе, не возражал против танго втроём. Но посмотрев Дину, я понял, что ничего не будет. Больше того её, кажется, оскорбило предложение Риты. Выражение её лица говорило: как ты посмела сюда прийти?! С чего ты взяла, что я соглашусь заняться с тобой любовью?

Поняв, что ей в очередной раз не светит, Рита с оскорблённым видом ушла. То, как Дина с ней поступила меня, меня признаться расстроило. Я думал, зачем? Ведь мы разъедемся, и никто из нас друг друга больше не увидит. Почему же тогда не повеселиться напоследок? И что за эгоизм? Дина даже меня спросила, хочу ли я этого. Решила всё самолично.

Признаться, в последнее время Дина стала меня раздражать. А, кроме того, она оказалась из тех женщин, которые предпочитали в постели всего один способ и не шли дальше двух известных поз.

Оставшись наедине с Диной, я вдруг почувствовал необъяснимую скуку. Нет, я не стал высказывать ничего ей, но начал так её охаживать, что в какой –то момент это стало напоминать насилие. «На! На!», кричал кто –то исступлённо внутри меня. «Получай всё одна, раз так хочешь!».

В какой –то момент Дина, яростно атакованная мною со спины, упала с кровати, но я настиг её и там. Потом она убежала в туалет, но я догнал её в туалете, и там продолжил проделывать всё это с ней, наклонив над унитазом. В конце концов, оба измученные, не глядя друг на друга, мы начали одеваться. Я чувствовал, как она недоумевает. Но мне было плевать.

На прощальной вечеринке перед самым отлётом ко мне подошёл Майкл, представитель американской стороны, и сказал:

- Я должен извиниться перед вами за то, что там в Нью Йорке мы хотели вас отправить домой. Это было досадным недоразумением (он именно так вычурно выразился: unfortunate misunderstanding). Мы поняли, что русские непосредственные и открытые люди. Вы не станете притворяться, если вам будет что –то не по душе. Вы об этом скажете. Этим вы сильно отличаетесь от нас американцев, мы –другие!

Рядом с Майклом, спиной ко мне стояли две симпатичные американки, и пили коктейль. Вдруг они обе повернулись, и я узнал их. У меня чуть не отвисла челюсть, таково было моё удивление. Это были Ольга и Тая! Но как они изменились!

Теперь я мог рассмотреть их. Они обе похудели, причём сильно, не знаю, как им это удалось. У обеих были великолепные причёски. Кожа на лицах у обеих была свежей и гладкой. Ольге, таким образом, я бы дал на десять лет меньше, Тая была абсолютно, то есть, совершенно другой женщиной, безо всяких следов обветривания, симпатичной и современной одновременно.

Похоже, они потратили все имеющиеся деньги на себя, но зато выглядели теперь просто сногсшибательно. Если я бы увидел их на улице, то наверняка бы прошёл мимо, подумав, ничего себе, какие интересные женщины!

Общаясь дальше с Майклом, девушки то и дело бросали взгляды на меня, словно бы спрашивая: ну, как мы тебе такие? Нравимся? Я даже подумал, боже мой, а не уговорили ли они Майкла на секс втроём? Мне очень хотелось спросить, но здесь, в Америке, об этом возможно нельзя было даже подумать, не то, что произнести вслух. Уж точно не в присутствии американца из проправительственного фонда!

Правда, не все изменения в группе были в лучшую сторону. Помните Марата из Казани? Чтобы сберечь выданные ему на поездку деньги, он целый месяц питался исключительно консервами и так похудел, что одежда болталась на нём, ка как вешалке. Щёки его впали, он едва ходил, совсем не шутил и не вызывал своим видом у окружающих ничего, кроме жалости.

В Домодедово, куда мы прилетели, Дину встречал муж. Собственно, она никогда и не скрывала, что замужем. Просто мы оба об этом деликатно помалкивали. И теперь вот он стоял рядом с ней - обычный парень, каких тысячи в России, небритый, хмурый, с суровым лицом, в куртке и вязаной шапочке.

Дина что –то рассказывала ему, спокойно, не кокетничая, дружелюбно и не изображая любовь, что мне понравилось. Дабы не компрометировать её, я прошёл мимо них со своим чемоданом мимо, даже не посмотрев в их сторону. И лишь отойдя на безопасное расстояние, я позволил себе один раз краешком глаза покоситься на Дину.

Она будто этого ждала, поймала мой взгляд, тоже посмотрев на меня. Её взгляд говорил: только умоляю, не выдавай меня! Поняв это, я отвернулся и больше на неё уже не смотрел.

Лишь выходя из аэропорта, я однажды нечаянно обернулся, споткнувшись от чьих –то ног сзади и вдруг снова увидел её. Она смотрела на меня. В её глазах я увидел столько отчаяния пополам с гордостью, что мне стало не по себе. Дина будто кричала этим своим взглядом: «ты не представляешь, куда мне предстоит вернуться! Ты понятия не имеешь, чего от меня будут требовать там. Поверь, мне придётся расплатиться сполна за всё, что я делала в Америке. И даже наверно больше. Но я ни о чём не жалею. Я вернулась из свободной страны, где вела себя, как свободная женщина»!

Глава вторая

Я становлюсь бандитом

Здесь начинается самая печальная и, пожалуй, самая некрасивая часть моего повествования. О торжестве моего «он».

После поездок заграницу я стал относиться к себе что -ли уважительней. При том, что отношение большинства людей ко мне при этом, что меня удивило, оставалось прежним. Мне казалось, что меня недооценивают, причём несправедливо.

Я старался всем показать, что способен на большее и что я стал другим, побывав заграницей, но на меня, как раньше, посматривали с иронией и даже лёгким пренебрежением –мол, знаем мы о ваших талантах, и нечего нам пускать пыль в глаза!

Но отдельные мои усилия всё же возымели действие, и однажды меня пригласил к себе в команду не кто –нибудь, а сам Влад Листьев, один из популярнейших в то время телеведущих.

Вместе с его командой мы приступили к созданию ток –шоу под названием «Тема». Для участия в шоу мы должны были отыскивать и приглашать всяких интересных людей, как правило, популярных актёров, известных режиссёров и политиков.

Перед тем, как пригласить героя на запись телепередачи, с ним нужно было встретиться, узнать подробнее о его личной жизни, расспросить, чем он занимался в молодости, или вообще, когда был маленьким и так далее, и тому подобное. И для этого были нужны толковые люди. Обязательно нужно было составить подробный план беседы с героем, подготовить вопросы для ведущего, которые помогли бы раскрыть героя и показать его с самых разных и неожиданных сторон.

Этим и я занялся. Писал сценарии для Листьева. Но, наверно, я был не очень хорошим автором, поскольку, как вы скоро убедитесь, со мной расстались. Тогда мне, казалось, что я круче всех, и раз я побывал на стажировке в Америке, то имею право на прибавку.

Теперь я думаю, что тогда я, скорее всего, себя переоценивал, но в то время мне казалось, что нет, нет, и нет!

Придётся сказать, что благодаря заграничным поездкам я скопил немного денег и на работу теперь приезжал на личном авто. Это при том, что остальные в то время ещё ездили на городском транспорте. Конечно, это были всего лишь подержанные «Жигули», но зато это была самая престижная модель того времени – девятка! Однако с покупкой машины появились и новые заботы: купить резину, поменять запчасти, пройти техосмотр…

Вскоре я начал замечать, что денег у меня не хватает. А о повышении зарплаты никто не заикался. Я не понимал –почему? Популярность ток -шоу росла, его рейтинг становился выше, а зарплата не увеличивалась. Мне это казалось несправедливым. Я не знал, что «звериный оскал капитализма», про который мы учили в советской школе, стал у нас уже не просто словесной угрозой, а вполне ощутимой реальностью.

Так или иначе, однажды на летучке я громко сказал, что у меня есть неплохое предложение поднять мне зарплату. Я думал, что коллеги меня поддержат, поскольку со многими мы очень часто обсуждали эту тему кулуарно. Я думал, об этом не говорят вслух потому, что у многих на это просто не хватает смелости. Я полагал, мне будут благодарны за то, что я заговорю первым на эту тему. Может быть, мне даже закричат: « Браво»! А потом скажут: «И мне поднимите! И нам тоже не хватает!!» и так выразят мне солидарность.

Но после моих слов вдруг повисла тишина, как будто я сказал что –то неприличное. Более того, я заметил, как некоторые мои коллеги, которые, как мне казалось, раньше симпатизировали мне, вдруг стали прятать от меня глаза.

Это теперь, когда мне за шестьдесят, я знаю, что о деньгах нельзя говорить громко. Что тема денег – щепетильная и взрывоопасная, и что о неё лучше говорить вполголоса и обсуждать её только сглазу на глаз. Но с другой стороны такое поведение обществом тоже не приветствовалось и обзывалось всякими животными кличками – свинством, крысятничеством, мышиной вознёй. Короче, подумав об этом хорошенько, я решил, что надо действовать открыто.

Но, как видите, стоило мне заговорить об этом громко, я тут же восстановил против себя весь коллектив. Со всех сторон на месте смотрели честные, пионерские лица. Я и понятия не имел, что работаю среди альтруистов, готовых работать за идею!

Помню, какой взгляд бросила на меня после моих слов наш режиссёр Таня Дмитракова. Вообще -то, у нас и раньше с ней были сцепки из –за денег. Однажды в день зарплаты я нечаянно высказался при ней о маленькой сумме, которую получил, И она тут же довольно резко отреагировала на мои слова фразой:

- Работать надо лучше! Ничего не делает, а денег ему прибавь!

Мне было до смерти обидно услышать от коллеги такое. Я вспылил. Я закричал:

- Это я то не работаю?!

Она сказала спокойно:

- Да, ты.