Похитители душ

ОЛЬГА ПОКРОВСКАЯ

ПОХИТИТЕЛИ ДУШ

Роман

I

Когда поезд дальнего следования подполз к московскому вокзалу, одинокий пассажир хватился карманного ножика и, пока в проходе гремели чемоданы, рыскал по спальному отсеку. Найдя пропажу, он увидел, что в вагоне ни души, и внезапная пустота подавила его: он оробел соваться на перрон, к приодетой толпе, которая деловито текла мимо закопченых окон.

Город уже впечатлил его злобными граффити, которые щерились с заборов промзоны битый час, пока поезд полз по застройке прежде чем нырнуть в футляр вокзала, похожий на гроб. Одинокий пассажир, пятидесятилетний электрик из небольшого городка, уже осознал, что явился на чужую планету и теперь решительно не знал, что делать среди этого потревоженного муравейника.

Вагон, замусоренный огрызками и пустыми бутылками, напоминал судно, потерпевшее крушение. У титана красовалась кем-то забытая кожаная кепка, чересчур фасонная для плацкарта, манкируемого богатой публикой, и одинокий пассажир даже припомнил ее владельца, мужичка с начальственными повадками – тот время от времени что-то выговаривал задумчивому спутнику, который всю дорогу просидел, уставившись на доску портативных шахмат.

Одинокий пассажир подобрал кепку, заглянул в пустое купе проводников и отправился к выходу, намереваясь отдать находку, но передумал, расслышав за дверями ругань. Там, на перроне у тамбура стоял субтильный молодой человек в толстовке-худи и таращил бараньи глаза, пока проводница, выпятив грудь, нагло выплевывала:

– Забрали твою сумку: красная, эмблема желтая. Ничего не знаю – не сказали, кто возьмет!

– Имей совесть, – вмешался пассажир, заметивший такую сумку под столиком в купе. – Она у тебя в головах.

Проводница метнулась в вагон, налетела на пассажира и едва не повалила его на пол. Разыгралась безобразная сцена, подтянулись зеваки и справедливость восторжествовала. Проводница, пойманная с поличным, отдала сумку, скрылась в вагоне и задраила дверь. Пока одинокий пассажир, уверенный, что вороватая тетка наложит лапу на на любую бесхозную дрянь, раздумывал, куда девать кепку, молодой человек переминался рядом.

– Спасибо, – он тряхнул спасенным имуществом. – Хотите домашнего сала?

Одинокий пассажир и правда был голоден. Он согласился и нахлобучил кепку поверх рыбацкого картуза, дабы вернувшийся владелец понял, что вещь не присвоена, а намеренно выставлена напоказ.

Скоро новые знакомцы, сидя на парапете у путей, под циклопическим дебаркадером, обращавшим вниз подкладку каркаса в виде паутины из балок и перекрытий, ели бутерброды с жестким, как подошва, салом. Молодой человек – его звали Максимом – рассказывал, что пару лет промаялся Москве без особого фарта, но сейчас его приятель замутил потрясающую тему с некой конторой, способной обернуться золотым дном. И теперь Максим снимал комнату у сумасшедшего деда, по соседству с этим названным Эльдорадо, планируя внедрится туда кем угодно – хоть уборщиком, хоть мальчиком на побегушках.

А с чем, поинтересовался Максим, явился в Москву его заступник?

Заступник, которого звали Алексеем Ивановичем, пожал плечами. Он еще не взял в толк озвученный диагноз и стыдился сознаться, что его вытолкнула в Москву не угроза конца, а реакция жены, которая, услышав, что у мужа рак, десять минут спустя хвасталась кабачковой лозой, приносящей рекордные урожаи. Разъяренный Алексей Иванович тогда выбросил все кабачки, включая трехлитровую банку с патиссонами, разорвавшуюся в мусоропроводе, как снаряд, а потом выбранил жену, запугал напарника и, уязвленный, подался в Москву. В дороге им двигала обида, но сейчас, остыв, он сам не понимал, какое коленце сгоряча выкинул.

– В больницу я, – брякнул он, ужасаясь сам себе.

До него только сейчас дошло, что он, смертельно больной, притащился в город, где никого не знал.

– Если не положат, приходи, – предложил Максим. – Дед не заметит. Он ночью строчит мемуары – свистит, как победил в Куликовской битве.

Обернувшись, он спросил у худого малого, который рассматривал их в упор:

– Твоя кепка?

Перед ними, развевая форменную накидку с торговой эмблемой, вертелся уличный продавец, и Алексею Ивановичу не понравилось, что тот выставился на его голову, как на добычу.

– Ребята, купите водичку? – загнусавил парень, размахивая полулитровой бутылочкой. – Отдам за пять рублей, дороже брал, последняя осталась.

Алексей Иванович нашарил в кармане пятачок и сунул его продавцу, а Максим набычился и поведал сельскому валенку, незнакомому с вокзальными нравами, как людей опаивают наркотиками и сплавляют на кирпичные заводы.

– Она запечатанная, – перебил Алексей Иванович. – Только я раковый, после меня не пей.

Он содрогнулся, утешаясь воспоминанием о бухгалтерше автобазы, которой остановили в Москве страшный лейкоз и ни копейки не взяли.

– Один глоток, – соблазнился Максим.

Перед унылым Алексеем Ивановичем разворачивалась широкоформатная декорация из бурых колонн, декоративных розеток и мрачной изнанки купола, не пугавшей ни нарядных женщин, ни молодых людей с сумками-мессенджерами, ни прощелыг, которые слонялись у табло, пряча глаза. Со всех сторон грохотали багажные колеса, и эта сутолока так тревожила Алексея Ивановича, что басни о злодеях до него не долетали.

Он неловко махнул рукой и опрокинул бутылку на джинсы.

– Ого, – Максим покосился на пятно, расплывшееся по штанине. – Она же светится.

Алексею Ивановичу тоже почудилось, что ткань его потрепанных штанов заиграла позодрительными переливами, но он с досадой отмахнулся.

– Я сам свечусь, – пробормотал он. – Скормили пол-аптеки.

Максим записал на обрывке чека адрес, Алексей Иванович прочитал «улица Верхние Липки», и деревенский топоним, диссонируя с нервозным настроем, показался ему издевкой. Потом он сдал кепку дежурному по вокзалу, расстался с Максимом и прилип к транспортной схеме, расшифровывая головоломку из разноцветных линий и надписей.

Выяснив, что перепутал ветки, он вернулся на вокзал и снова заметил продавца. Тот как раз разоблачился, скомкал накидку и засунул ее в урну, словно ненужный карнавальный костюм. Насторожившийся Алексей Иванович вспомнил Максимовы страшилки, похлопал веками, но дурмана не ощутил. Тогда, беря злоумышленника врасплох, он зашел к нему со спины и строго выговорил:

– Ты что нам впарил, сукин сын?

Продавец, щуплый парень с оттопыренными ушами, спокойно повернулся.

– Я вас пожалел, – возразил он. – Надеюсь, мне зачтется.

Алексей Иванович плюнул ему под ноги.

– Не получишь меня! – сказал он и погрозил продавцу кулаком. – Не жди.

Сделав свирепое лицо, он отправился искать проход к другой ветке.

II

Через час к трамвайной остановке, на угол Верхних Липок – улицы, поразившей Алексея Ивановича буколическим названием – подъехала дребезжащая «Татра», из которой вышли двое. В одном из них, неприметном, но уверенном в себе господине, который щурил немигающие глаза, по-змеиному затянутые пленкой, Алексей Иванович, случись он рядом, опознал бы владельца пресловутой кепки.

Этот господин выглядел, словно у него украли ботинки. Убогие тапочки, которыми он шаркал по асфальту, не сочетались с аккуратными брюками и шелковистой песочной курткой. Его товарищ, долговязый, как каланча, и разлапистый, как гусь, волок на плече обвислую сумку, похожую на колбасу.

Путешественники изучили безлюдный квартал и отправились к зданию, в которое упиралась короткая улочка.

Вокруг был старый, законсервированный в прошлом веке московский район. На солидных домах выделялись колонны, эркеры, башенки и прочие архитектурные излишества, а просветы между зданиями заполняли насаждения, разменявшие полвека. Улочка избежала ретивой урбанизации, и даже ремонт теплотрасс – московская летняя беда – обошел эту улочку стороной.

– Что за конспирация, зачем-то тряслись в плацкарте, – брюзжал долговязый. – Кепку выбросили… нас бы встретили с машиной.

– Вопрос, кто встретит, – кивнул неприметный. – Свои или чужие.

Он окинул взглядом корпус, похожий на стандартное заводоуправление. Бюджетные машины, припаркованные под окнами первого этажа, поблескивали разноцветной эмалью. Почтенный район внушал зрителям совсем не столичную безмятежность: вот мимо прошаркала старушка во вьетнамках, а вот хозяин магазинчика, свесив брюхо поверх ремня, выбрался на крыльцо и душераздирающе зевнул.

– Вам под каждым диваном мерещатся враги, – проворчал долговязый.

Неприметный, шаря глазами, насвистел обрывок мелодии.

– Это вам они мерещатся, – сказал он. – А я их слышу, наблюдаю, даже осязаю… иногда.

Путешественники добрались до здания и изучили табличку, которая гласила:

Фирма ООО «Негасимый свет»

А чуть ниже еле заметным, затертым от времени шрифтом, пробивалось тихим вздохом из прошлого:

Институт Космических Излучений.

В пустом вестибюле с колоннами могло показаться, что здесь остановилось время, если бы не модерновая лоджия второго этажа, закрытая стеклом и металлом.

– Похоже, пуленепробиваемое, – прокомментировал неприметный.

Он снял трубку с древнего дискового аппарата и набрал номер. Через пять минут из двери под аркой, суча длинноносыми туфлями, выскочили двое молодых людей. Они отработали затейливый ритуал и проводили гостей в переговорную, где делегацию встретил пожилой мужчина, который сжимал и разжимал пальцы, как заведенный.

– Мы вас потеряли!.. – пророкотал он хрипловатым голосом.

Однако он быстро совладал с собой, уселся за необъятный стол и в качестве верительных грамот вручил гостям по визитке, где среди титулов и должностей содержательным было лишь имя: Вячеслав Павлович.

– Не все говорится вслух, – пробормотал он, переводя глаза с одного гостя на другого. – Но все же… как к вам обращаться?

– Я привык, что меня называют Экспертом, – коротко представился неприметный. – А моего спутника можете называть… – он задумался, – Николаем Николаевичем.

Вячеслав Павлович захлопнул ногой дверь, проверил замок, распорядился «Юля, меня нет ни для кого», уставился на Эксперта, и его глаза забегали жалобно, как у бродячего пса.

– Это все, – он обвел рукой кабинет, – было институтом космических излучений. Слышали про академика Небогатова? Во дворе его установка, моделировали космос. А потом, – он запнулся, – здание перешло ко мне. Мы планировали разместить арендаторов, но мне подали идею, как использовать оборудование. Посоветовали технолога. Если облучить на агрегате стекло, оно светится в темноте, а на солнце играет как алмаз. Что там хрусталю! Таких люстр, как у нас, нет нигде в мире, заказов на пять лет вперед. В этом кабинете представитель фирмы «Каспарус» рыдал в голос и руки ломал, а потом неделю жил на раскладушке в коридоре и разведывал секрет – накося, уехал ни с чем. Я опасался, что кому-нибудь приглянется такая благодать, но ни одного наезда. Словно кто-то, – он указал пальцем на потолок, – охраняет установку, а нам – навар… живи и радуйся!

Вячеслав Павлович помрачнел и хлопнул ладонью по столу.

– Недолго музыка играла. Что-то происходит с Сергеем, это мой младший. Я его поставил генеральным, ему нравилось, а потом все пошло насмарку. Он свихнулся из-за этой установки, будь она проклята. Живет на территории, никуда не выходит, к себе не пускает. Заявил, что отравится, если его комнату штурмуют. Я хотел закрыть установку – я не могу терять сына – но он запретил категорически. У нас начались неприятности… я знаю, что Сергей позвонил некому лицу, – Вячеслав Павлович опять запнулся, называя известное имя, – и сказал, что подорвет себя вместе со зданием, если кто-то сунет нос. Я ждал, что пришлют ОМОН, войска, танки… но опять тишина. Я вывернул наизнанку всех ученых маразматиков, но современники Небогатова умерли, а архив мы сдуру уничтожили, кто же знал! Технолога я чуть не закопал, но без толку – он бубнит инструкции, и делает морду ящиком. У него и образования нет – коммерческое ПТУ, а по диплому он менеджер широкого профиля.

Вячеслав Павлович умоляюще сложил руки, уставился на Эксперта, и на его глаза навернулись слезы.

– Разберитесь, я хочу знать, что я, черт подери, приватизировал! Что мне всучили? Эти мерзавцы наплодили термоядерных устройств, а простым людям небо с овчинку!

Он дергался, и костюм из дорогой ткани топорщился на его неуклюжей фигуре, создавая комичное впечатление.

– Первый вопрос, – Эксперт наклонил голову. – Кто посоветовал производство, и кто привел технолога?

Вячеслав Павлович понурился.

– Олег… это мой старший.

Пряча глаза, он рассказал, что его старший сын занимается собственным бизнесом. Между близкими явно пробежала черная кошка, но Эксперта не увлекали семейные подробности. Пока секретарша, путаясь в номерах из адресного талмуда, вызванивала Олега, Вячеслав Павлович предложил гостям разместиться в институтской гостинице, где селилась публика, стерегущая вожделенные люстры. Минут через десять Юля разыскала Олега в охотничьем хозяйстве под Москвой, и Эксперт попросил у хозяина машину.

Вячеслав Павлович поручил гостей личному порученцу Грине. Усатый и лысый порученец смахивал на робота, демонстрируя военную выправку и обманчиво бессмысленное лицо. Он проводил Вячеслава Павловича и его гостей в вестибюль, где перед обеденным перерывом толпился народ.

– Вот Сережа, – вздрогнул Вячеслав Павлович, оглядываясь. – Он ясновидящий. О вас знали двое, и они никак…

Эксперт повторил за Вячеславом Павловичем пируэт и поднял глаза на застекленную лоджию, внутри которой нависал над вестибюлем оплывший человек лет тридцати, с нечесаной шевелюрой. Странный наблюдатель, будто погруженный в аквариум, выпячивал толстую, как оладья, губу и рассматривал чужака с вызовом.

Эксперт изучил Сергея Павловича, словно перед ним была картина. Потом шаркнул ножкой, развел руки и присел, изображая шутовской реверанс.

Сергей Павлович ответил противнику непристойным жестом.

Эксперт запрокинул голову и залился издевательским хохотом. Затем оглянулся и воскликнул, обращаясь к сотрудникам, рассеянным по вестибюлю:

– Господа! Давайте поприветствуем Сергея Вячеславовича!

Он захлопал в ладоши. Публика, которая не видела эту своеобразную дуэль, обернулась на зов, заметила начальника и дружно разразилась аплодисментами.

Сергей Вячеславович с досады пнул ногой стекло. Аплодисменты смолкли, и относительную тишину разрезал стервозный голос из бюро пропусков:

– Девушка, русским языком говорят, вам в отдел кадров!

Собравшиеся забыли про Сергея Вячеславовича и покосились на возмутительницу спокойствия, чье лицо наполовину закрывала медицинская маска.

– Извините… – пролепетала несчастная.

Это была невысокая девушка, одетая без столичного шика. Эластичные леггинсы, пиджачок с турецкого базара и кофточка со шнуровкой демонстрировали отсутствие фантазии, а из пучка, стягивавшего прилизанные волосы, не выбивалось ни пряди. Подхватив дорожную сумку, девушка забилась в угол и вытерла слезы. Достала носовой платок. Как только она стянула маску, к ней, как по команде, повернулись все присутствующие. Сам Вячеслав Павлович забыл о невзгодах и замер с открытым ртом.

Девушка была не просто хороша – ее неестественная красота сражала наповал самых толстокожих зевак. Ее лицо было возмутительно безупречно, и любой, кто смотрел на это чудо золотого сечения, замирал с оторопелым вопросом: «Неужели так бывает?..»

В воздухе повисла неловкость. Заметив произведенный ею эффект, красавица вздрогнула и тут же нацепила маску. Затем втянула голову в плечи и кинулась на улицу, а Эксперт – единственный, кого не тронуло ее очарование – продолжал разглядывать лоджию.

– Спит, но не всегда, – сказал он, наблюдая, как отшельник нацепил очки и распластался по витрине, точно пытался выставить стену клетки. – На женщин реагирует.

Он сделал знак Николаю Николаевичу и направился к машине, которую уже подали к подъезду.

III

Евгений Семенович С., доцент кафедры высшей математики, пулей вылетел из дома на улице Верхние Липки, опаздывая на работу. С утра его томила тяжесть в голове, и он, опасаясь раскочегаривать тонометр, чтобы не пугаться высокого давления, догадывался, что его плющит гипертония, но кому-то надо было гулять с Рексом.

Когда они с Рексом возвращались домой, на них ополчилась тронутая соседка, заявившая, что в подъезде кто-то нагадил, и что Рекса следует усыпить без хозяйского согласия. Евгений Семенович понимал, что эта чушь не стоит выеденного яйца, но все равно разволновался, и его даже зашатало, когда он открывал ключом дверь.

Дома он застал очередной скандал. Зять Матвей к тому времени убрался на работу. Младшая дочь Соня, наконец, проснулась, а старшая, Мара, столкнувшись с сестрой на кухне, подняла крик из-за какой-то ерунды. Евгений Семенович застал конец ссоры, когда разгоряченная Мара кидала сестре отвратительно грубые слова, а бежавшая в прихожую Соня натягивала туфли. Дочь исчезла за дверью, а он под впечатлением от ее неподвижного лица побоялся предположить, куда она идет и в каком виде вернется.

Поэтому на кафедре Евгений Семенович с трудом перевел дыхание и оклемался только после кружки горячего чая, который пах вареным веником и за которым лаборантка Леночка сбегала к соседям, владевшим исправными электроприборами.

Приходя в себя, Евгений Семенович охотно впитывал слухи. На ректора открыли очередное уголовное дело, которое обещало выйти в свисток, а зарубежная фирма «Андромеда», взявшая шефство над их захудалым институтом, разразилась директивой, предписывающей заключить договор, отягченный кабальными обязательствами. Только на этих беспардонных условиях «Андромеда» соглашалась выплачивать сотрудникам института надбавку, половина которой исчезала в карманах ненасытного ректората.

– И слышали? – сказал вечно небритый преподаватель Слободской, который из воздуха абсорбировал институтские секреты. – Опять движуха вокруг "Святого Петра".

– Кто такой «Святой Петр»? – подала голос любопытная Леночка. Слободской усмехнулся, а Евгений Семенович, уставший объяснять это дурацкое прозвище, ответил загадочно:

– Прибор, который как Святой Петр, переводит души в загробный мир.

– Тогда скорее Харон, – возразила умная Леночка.

Евгений Семенович вздохнул.

– Нет, Святой Петр… он же сортирует души – в рай или ад… вернее, так считал академик Небогатов.

– Его знаменитый тесть, – подсказал Слободской.

Евгений Семенович сделал вид, что изучает бумаги. Именно академик Небогатов позаботился, чтобы квартира в сталинском доме досталась его внучкам поровну. Евгений Семенович жил там на птичьих правах, с милостивого согласия не склонной к сантиментам Мары и Сони, о которой он лишний раз боялся даже думать. Спрашивая себя, насколько его младшая дочь адекватна, он при всем желании не знал ответа. Он считал, что его ценят как безропотного примирителя и демпфера между сестрами, не терпевшими друг друга. И что, договорись они о чем-нибудь, судьба приживальщика стала бы незавидной.

Бумаги, в которые он углубился, не желая поддерживать разговор, оказались текстом пресловутого договора. Деканат так рьяно скрывал этот засекреченный контракт от чужих глаз, что вследствие нелепых пряток тот был секретом Полишинеля. Листы уже затрепали жирные руки какого-то пофигиста, а на одной странице красовалось пятно от стакана.

– Интересные у нас академики, – весело прощебетала Леночка.

Слободской, не занятый текущей парой, был не прочь поболтать.

– Вернадский тоже академик, – он выразительно пошевелил бровями. – Читали про ноосферу? У Небогатова похоже. Он открыл, что в космосе есть излучения, которые уничтожают в мозгу особые клетки, так что человек панует при жизни, а после смерти попадает в ад. И учинил рукотворный космос в отдельно взятом помещении – по этой мульке до сих пор кипит ажиотаж, а Евгения Семеновича атакуют психи, алчущие могущества.

– Я далек от физики, – приложив руку к груди, заверил Леночку Евгений Семенович.

– Помните сны? – продолжал Слободской, заметив, что Леночка изобразила скептическую ужимку. – Что вам снилось вчера, позавчера, в прошлом месяце?

– У меня бывает сон, который повторяется каждый год, – задумалась Леночка.

– Академик Небогатов помнил сновидения за всю жизнь, – вставил Евгений Семенович, перебивая ее, чтобы не слушать витийство ни о чем. – И задался вопросом, зачем это нужно. У него была контрольная группа – студенты, пенсионеры, бездельники… и потом эта группа пошла во взрывной служебный рост. Поэтому масса последователей занимается бредовыми теориями, а кто-то является, предлагает продать душу и требует, чтобы ее у него немедленно купили.

Бормоча объяснения, он пробегал глазами по строчкам текста и, прочитав очередной абзац, воскликнул:

– Это невозможно… они поставят над деканатом управляющую комиссию. «Международный состав»! «Как минимум, из трех частей света»! И заведующий кафедры, «ненадлежащим образом выполнивший распределение средств», возмещает убытки?..

– Не верят нашему руководству, – прокомментировал Слободской. – Воры они.

– Никто на это не пойдет, – горячился Евгений Семенович. – Что такое «независимая комиссия осуществляет экспертный надзор»? Получается, если комиссия захочет, будем учить студентов хоть истории партии, хоть закону божьему?

– Пустое, – возразил Слободской. – Президент «Андромеды» вась-вась с деканом… и потом, если при товарище Сталине каждая ошибка имела имя, фамилию и отчество, то сейчас она имеет еще и сумму – в цифрах и прописью.

Вмешалась Леночка, и Евгений Семенович, пока коллеги пикировались, вздыхал, прихлебывая вениковый настой. Он страшился, что к домашнему содому добавятся неприятности по работе, а очередная туча, которая материализовалась из прошлого в виде анонимов, рвущихся к наследию Небогатова, грозила фатально испортить ему жизнь. В прошлый раз, год назад, он еле отбился от интересантов, жаждущих быть владычицей морскою.

– Кто спрашивал про "Святого Петра"? – вклинился он в разговор.

Слободской не знал. Он слышал что-то в деканате – очередные слухи.

– Хоть бы в отпуск… – мечтательно вздохнул Евгений Семенович.

Ему некуда и не на что было ехать в отпуск. Подмосковные пансионаты, впавшие в ценовую фанаберию, выбрали бы подчистую весь его загашник, даже плюсуя надбавку глумливой «Андромеды», а забираться далеко он опасался. Больше всего боялся, что без него сломается равновесие, которое чудом эквилибристики балансировало в доме, и что он вернется к другой реальности, где ему не будет места.

IV

«Мерседес» стартовал от «Негасимого света» и, расталкивая московские пробки, доставил Эксперта с Николаем Николаевичем сперва на магистральное шоссе, прочерченное через местность с бункерами, ангарами, складами и прочей деловой свистопляской, а потом свернул на дорогу с реликтовым лесом. Бесконечные заборы, один капитальнее другого, венчали КПП с охраной, вооруженной до зубов. Потом потянулась вылизанная до абсурда территория экстра-класса, где охрана не выпячивалась, но скрытно присутствовала на каждом шагу. Когда «Мерседес» остановился, какой-то человечек со зверским лицом выскочил из-за куста и схватился за рацию.

Пока он, утробно рыча, вызывал посты, Эксперт разглядывал стрелки камыша и тропинки, по которым шастали люди в зеленой маскировке. Он безошибочно выделил из остальных тощего, похожего на Дуремара типа, который выбрался из павильона и, скривив унылую физиономию, побрел ему навстречу.

Дуремар остановился в нескольких шагах, всячески давая понять, что встреча ему не по душе.

– Я сторонюсь института, – процедил он. – Это проклятое место. Хотя здесь и моя вина, – он горестно махнул рукой и кончик его длинного носа жалобно шевельнулся. – Вы не поверите, но я не знаю ничего. Отец не верит…

Тусклые глаза Эксперта беззастенчиво обшаривали собеседника, ловя каждую тень на его печальном лице. Дуремар вздохнул.

– Отец хотел продать здание, – проговорил он, отводя нетвердый взгляд к деревьям, за которыми раздавались одиночные хлопки. – Но я отговорил. Мой компаньон сказал: не вздумай, у вас Клондайк. Ваш агрегат модифицирует стекло… там ученые приколисты все бутылки из-под кефира, все банки из-под кабачковой икры превратили по ходу в эксклюзив, и всей этой шняге верная дорога на "Сотбис". Там даже посуда в буфете вечерами светилась. К тому времени главный академик умер, его команда разбежалась. Мы нашли одного зама, Панова, после инсульта – у него рука отнялась, но голова соображала. Панов сказал, что стекло на арапа не светится, там мудреные протоколы, надо брать поправки, регулировать водяные линзы. Мы его взяли на жалость… мол, неужели он смирится, что дело всей его жизни пойдет кошке под хвост? Уломали на свою голову. Как сейчас его перекошенную морду помню, когда он сопли пускал. Все знал, старая сволочь!

Олег Вячеславович вскинул хилые ручки и сжал кулаки.

– Через неделю позвонил мальчик, Филин, – он вздохнул. – Я напрягся – какой из него технолог. Сопляк, глазки бегают, он ворованные телефоны скупал на рынке. Позвонил Панову. Тот сказал, можете доверять, как себе. И ведь оказался прав, этот хмырь крутит установкой виртуозно. Тысячу раз его пытались уволить, но без него стекло не получается. Панов не врал, там сотни деталей берутся в расчет.

Эксперт, откидывая волосы, которые ветер сбрасывал ему на лоб, разглядывал огорченное лицо Олега Вячеславовича с каким-то удовольствием.

– Панов жив? – перебил он этот монолог. Николай Николаевич, который баловался с цветком ромашки, перестал отрывать лепестки и тоже уставился на рассказчика.

– Если бы! – огрызнулся Олег Вячеславович. – Я бы ему первому голову скрутил. Его через месяц второй инсульт накрыл, и в ящик. Нагадил людям на старости лет. И мы, дураки, повелись – действительно Клондайк, люстры рвали с руками.

Невозмутимый Эксперт скосился на птичью стаю, которая поднялась из-за леса и заложила в небе причудливый вираж, напоминающий бочку.

– Отойдем, – Олег Вячеславович выдавливал слова через силу, явно остерегаясь охранника, который выписывал круги в отдалении. – Сначала что-то стряслось с Иваном… моим компаньоном. Как-то звонит и спрашивает, мол, все в порядке? И голос дрожит, будто пистолет у виска. На следующий день узнаю, что Иван уехал в Вену… вернее, бежал. Я думал, у него проблемы. Еле дозвонился через месяц – говорю, подъеду. Слышу, опять голос вибрирует. Я прилетел к пустым воротам: заперто, телефоны молчат… с тех пор я Ивана не видел.

– Может, он куда-то влип, – предположил Эксперт бесстрастно.

Смятенный Олег Вячеславович замотал головой.

– Я проверил, – сказал он. – Он забот не знал, как у Христа за пазухой, а потом началось с Сергеем. Отец сказал в сердцах: ты виноват, ты и расхлебывай… но что мне, чокнуться за компанию? Там заказов на годы вперед, иначе штрафы.

Он затрясся, забормотал что-то под нос и сдулся окончательно. Потом, взяв себя в руки, тряхнул головой с длинным носом и поволокся к срубу в глубине рощи, а Эксперт сорвал травинку и проводил глазами его фигуру в защитном балахоне.

– Что думаете? – спросил Николай Николаевич, убирая блокнотик в накладной карман.

Эксперт, чьи тонкие волосы взбивал ветер, отбросил травинку и состроил насмешливую, немного зловещую рожу.

V

Путешествие по кольцевой дороге напоминало езду по сбесившейся планете с грибными колониями зданий, безбрежными парковками, циклопическими торговыми центрами и потоком машин по пятиполосной трассе. Когда «Мерседес» свернул в Москву и, перевалив через трамвайные пути, нырнул в сонный квартал, где долго выписывал петли, исполняя предписания к одностороннему движению, пассажирам показалось, что они прибыли в допотопную провинцию или парковый поселок с девственным лесом. На газоне с одуванчиками ворковали голуби. Над головками клевера порхали бабочки. По детской площадке наяривал на трехколесном велосипеде ребенок, под надзором молодого папы, одетого во что-то условное, напоминающее семейные трусы. Под деревом валялась брошенная кем-то из рабочих косилка.

Казалось, здесь никогда и ничего не происходит.

На крыльце «Негасимого света» курили нерадивые сотрудники, ожидающие, когда пробьет урочный час свободы. Эксперт, сопровождаемый безмолвным Николаем Николаевичем, проследовал через вестибюль и скоро уже сидел в переговорной, ковыряя бляшку под рукавом. Хозяин бросил все дела и уставился на него, поедая глазами.

– Хочу поговорить с технологом, – сказал Эксперт, пренебрегая этим жарким интересом. – Как его – Филин?

Гриня негромко выругался и отправился на поиски. Через десять минут он доставил в комнату румяного хлопчика в рубашечке с веселыми черепами, говорившими об отменном чувстве юмора. Бессмысленное личико технолога украшала козлиная бороденка. С первых же слов оказалось, что говорить с Филиным, как небо красить. Он кобенился, фыркал на начальство и с нахальным вызовом отбривал все вопросы.

– Коммерческая тайна, – тявкал он и, когда его спрашивали о производственном регламенте, прикидывался дурачком – выдвигал челюсть и выпячивал грудь, с которой скалились неунывающие черепушки. – Личное ноу-хау, не фирменное. Получу патент, и никто не скажет ни слова.

– Можешь, – согласился Эксперт. – Уволим и возьмем другого. С патентом. На твою зарплату желающих – вагон с маленькой тележкой.

Филин усмехнулся и дернул плечом.

– Сергей Вячеславович за такое не похвалит. Найдите спеца, попробуйте.

– Найдем, – заверил его Эксперт, задумчиво рисуя на стикере узор из заштрихованных треугольников. – Где тебя нашли, возьмем и другого… схема отработана.

Спесь разом слетела с зарвавшегося Филина. В его глазках мелькнул испуг, и он затравленно оглянулся на Вячеслава Павловича, хранившего гордое молчание, подобно свадебному генералу, чья обязанность – величественно надувать щеки.

– Что вы хотите? – пролепетал он.

Эксперт картинно обернулся к Николаю Николаевичу, а тот, приняв управление от невидимого триггера, положил на стол большие руки и, не повышая голоса, атаковал технолога вопросами:

– Какой принцип? – рокотал он методично. – А излучение? А линзы? Поймите, – он с убийственным спокойствием посмотрел на оробелого Филина. – Есть документация, секретность давно сняли, так что экономьте наше время, и свое тоже.

Филин покрылся пятнами. Сперва он онемел, но потом спохватился и экспромтом понес ересь, подобно двоечнику, использующему последний шанс, чтобы угадать ответ. Николай Николаевич закончил испытание, повернулся к хозяину фирмы и сообщил:

– Может, вам будет интересно, что ваш главный технолог не знает элементарных законов оптики, да и со школьной физикой у него нелады.

Разъяренный Вячеслав Павлович ударил кулаком по столу, а окончательно добитый, растоптанный Филин затряс бородкой и умоляюще забормотал:

– Я не виноват… все работает… что за предъявы!

– Шеф хочет знать, кто тебя навел, – проговорил Эксперт. – Колись.

В выпученных глазах Филина набухли слезы.

– Не знаю! – выпалил он. – У меня абсолютная зрительная память. Меня прочили в юристы, потому что я любой текст выучиваю назубок, хоть кодекс с законами, актами и комментариями, – он сокрушенно махнул рукой. – Я тогда перебрался в Москву, искал работу, и мне позвонили, что вакансия в Питере. Я не знаю, кто звонил! В камере хранения оставили билеты, деньги и адрес. Чего не прокатиться – поехал. Пришел по адресу, поцеловал дверь, телефона нет. Я разозлился, что кинули, но на руках обратный билет, спальный вагон. Купил бутылку – не в ларьке, в том-то и дело… в «кристалловском» магазине.

По словам Филина, который задним числом анализировал обстоятельства, выходило, что бутылку кто-то подменил, когда он вышел из купе. Потому что, вернувшись, он заметил, что бутылка слабо светится. Впрочем, он был уже под мухой и не придал этому значения.

В купе он был один, второе место пустовало. Он крепко выпил, забылся. Когда открыл глаза, была глубокая ночь, поезд подходил к Чудово, и случилась история, показавшаяся ему пьяной галлюцинацией, которую он утопил в памяти, а потом тщетно по крупицам восстанавливал странный сон, выискивая зацепки.

– В купе над диванами по зеркалу, – Филин иллюстрировал свою сагу беспорядочными взмахами рук. – Отражаются одно в другом, и кажется, что это бесконечный тоннель в зазеркалье.

Сперва эффект позабавил хмельного Филина, но потом ему стало не до смеха, когда в глубине тоннеля показались две человеческие фигуры. Филин, словно заколдованный, наблюдал, как они приблизились и уставились на него в упор. Он до сих пор помнил эти лица. У одного была яркая внешность, кавказская или восточная: он был мясистый, большегубый, мохнатый. Второй, словно в противоположность, казался бесплотным – вытянутый, худой, напоминающий альбиноса, с блеклыми волосиками на черепе и бесцветными губками. Обоим за пятьдесят, но поклясться Филин не мог – насмерть перепуганный, он помнил лишь общее впечатление.

– А нет чего-то попристойнее? – гортанно, с заметным акцентом, спросил после паузы чернявый, не сводя глаз с обездвиженного Филина. – В городе десять миллионов.

– Время поджимает, – прошелестел альбинос в ответ и гадливо поморщился, точно во что-то вляпался. – Рискнем, а там увидим.

Оба отдалились и исчезли в лабиринте бесконечных зеркал, а похолодевший от страха Филин накатил винтом из горла, накрылся подушкой и заснул.

Выйдя утром на перрон Ленинградского вокзала, он вспоминал ночные видения со смехом, уверенный, что у эскапады не будет последствий. Но он ошибался.

– На другой день приснился экран с инструкцией, – продолжал он. – Адрес института, и к кому обратиться. Я думал, фигня. Через день другой сон, как на меня с крыши кирпич… и расколотая голова, и мозги на мостовой. А днем перед носом – настоящий кирпич, и место в точности, и ремонт на тротуаре. Я испугался, не рыпался – пришел сюда, с тех пор работаю.

По словам Филина, каждую ночь, заснув, он обнаруживал себя в комнате с экраном во всю стену. Когда прошел первый испуг, ушлый Филин попробовал изучить помещение, чтобы понять, куда все-таки его бросает. В комнате голые стены, покрытые штукатуркой, и нет окон. Старый телевизор с черно-белым экраном и без переключателя, выломанного с корнем. Каждую проклятую ночь на нем появляется инструкция, что делать с чертовой установкой, и эту инструкцию проснувшийся Филин, вынося из своей превосходной зрительной памяти, исправно выполняет. Шрифт типографский, строчки перемежаются размытыми фотографиями кнопок и шкал. От руки не писали ни разу, хотя Филин, жаждал увидеть человеческий подчерк, чтобы ухватиться за любую путеводную ниточку. Инструкция каждый день меняется, потому что капризная установка зависит от формы подвесок, объема закладки и кучи других параметров. Фирма использует дешевое стекло, и Филин уже понял, что его варят от балды, не соблюдая ни ГОСТов, ни ТУ, так что неизвестным демиургам приходится крутиться. Но они учитывают все, даже время от замены воды в проклятых линзах, даже ее состав.

– Откуда ее берете? – спросил Эксперт. – Куда деваете отработку?

Филин несмело обернулся к Вячеславу Павловичу.

– Берем дистиллированную, – промямлил он. – Импортную, спецзаказ, отдел закупок знает. Отработку забирает Сергей Вячеславович. Когда ее сливают, она не то, что светится – горит на солнце, страшно подойти.

Эксперт, наклонив голову, размышлял. Стикер, лежащий на столе, покрылся сетью прихотливого орнамента, а художник еще не проронил ни звука. Потом Филина отпустили с Богом, а Эксперт продолжал рисовать, пока Гриня вполголоса не осведомился:

– Женщина, за которой вы просили последить… продолжать или не надо?

Тут Эксперт проснулся.

– Да-да, – вспомнил он. – Чрезвычайно манкая девушка у бюро пропусков, и Сергей Вячеславович сразу достал очки. Может, он Синяя Борода? Может, он похищает девственниц, и по ночам тут творится шабаш? – всеведающий Гриня отрицательно покачал головой. – Конечно, стимул, но… есть в проходной камеры?

Действующие лица переместились в службу безопасности, где Эксперт долго напрягал глаза у серого экрана, разглядывая туманную картинку. В конце концов он изрек:

– Задергался, когда она была в маске и стояла к нему спиной. Красота ему не в кассу… выяснили, кто такая?

Гриня, довольный, что упредил шаг командира, отрапортовал:

– Спрашивала про сестру, Катю Бокову – работала в медпункте, такая… пикантная. Просила ее адрес, но кадровичка у нас советская, непробиваемая… а сейчас с молодым человеком ест мороженое.

Эксперт так резко откинулся на спинку шаткого стула, что едва не опрокинулся вверх тормашками.

– Ну-ка, пригласите, – велел он.

VI

Девушка, которая искала сестру, сидела на скамейке перед клумбой с петуньями. Ее лицо наполовину закрывали темные очки, а чудесная головка тонула в шляпе из газеты. Компанию девушке составлял Максим. Глядя, как она облизывает вафельный стаканчик, он старался соблюдать приличия и не пялиться на нее во все глаза, но его голова сама поворачивалась на девяносто градусов, словно некий механизм возвращал ее в заданное положение. После такого подарка он примирился даже с бестолковым днем. Вернувшись с вокзала, он вспомнил, что наказывал ему друг Егор и отправился к «Негасимому свету», в отдел кадров, вокруг которого они вились, словно хищные птицы. Егор знал фирме нечто секретное и рассчитывал нагреть руки на загадочных стекляшках, а Максим был в доле, доверяя чутью, которое не обычно подводило его ловкого друга, любящего махинации всех сортов. Однако сегодня Максим провалил задание на первой итерации, потому что увидел на пороге зареванную девушку, вытирающую слезы с таким отчаянием, что он забыл, куда шел.

Поначалу он счел ее опухшую физиономию безобразной, похожей на все заплаканные физиономии, но сейчас девушка успокоилась, отек схлынул с ее лица, и восхищенный Максим выставился на нее, не мигая. Он не понимал, для чего она попросила сварганить ей малярный колпак из рекламных газет, и зачем прячет красоту под очками, надетыми взамен маски. Ему казалось, что перед подобной внешностью все двери должны распахиваться настежь. Но наученной горьким опытом девушки было другое мнение.

– Мы Сашей назначили свадьбу, – рассказывала она, шмыгая носом. – Будущий свекор сказал, подарю сыну писаную красавицу, чтоб друганы перевешались от зависти. Он пластический хирург, и господь Бог ему в подметки не годится. Я неприметная – сдуру согласилась.

По словам несчастной девушки, будущий свекор, чтобы угодить сыну, превзошел сам себя – ее новое лицо не просто восхищало окружающих, но и будило нездоровые настроения.

– До остановки я добиралась два часа, – говорила она. – Как сквозь строй. В училище лютая зависть… девчонки пальто мазали краской, битое стекло сыпали в сумку. Отморозки приезжали из других городов, ночевали на лестничной клетке, а в милиции мы же виноваты. В окно не выглянешь – или кто-нибудь стоит с букетом, или асфальт изрисуют сердцами, а дворничиха орет. Мама хотела волкодава завести. Но это ладно… главное – Саша.

Она всхлипнула и проводила взглядом двух огарей, влетевших на чердак дома напротив, над застекленным балконом.

– Мы ехали к ним на дачу, – выговорила она дрожащим голосом, теребя завязку на воротнике. – Саша был за рулем, и я твердила: смотри на дорогу. А он залипнет на проклятое лицо, и как параличный. И на встречную, а там фура. Саша – насмерть сразу, меня посекло осколками, только на чертовом лице ни царапинки. Свекор проклял, свекровь умом тронулась, и жизни не стало совсем, я подумала – надо к Кате. Мы знали, что она замуж вышла… подумала, найду… как ее работа называлась, я знала.

В дороге она закрыла лицо медицинской маской и наслаждалась, когда от нее шарахались, как от прокаженной. Но в Катиной фирме ей сказали, что сестра давно уволилась, а, когда она заикнулась об адресе, то бабища из отдела кадров потребовала документы, подтверждающие родство. Это было фиаско, и теперь она одна со своим неотразимым лицом посреди столицы. У нее нет денег, и о возвращении в город, готовый разорвать ее в клочки, ей жутко даже думать.

– Кто примет на работу человека в маске, – бормотала она, и ее вздутые губы дрожали от горя и безысходности. – А если посмотрят… пиши пропало.

Максима шокировал этот рассказ. Он считал себя бесталанным и завистливо думал, что красивые женщины взысканы судьбой. В глянцевых фото кинозвезд он видел только наглое везение, и вот перед ним изливало душу несчастнейшее существо, а он дивился курьезам судьбы. Девушка говорила правду, ее лицо действительно притягивало, как магнитом. В ее повадке, в трепете губ, в наклоне головы было что-то необъяснимое – легкое, нежное, лучащееся мягкой лаской.

Ее горестные всхлипы царапали Максимовы нервы. Он протянул руку, чтобы успокоить бедняжку, но тут же отдернул пальцы, понимая, что девушка увидит посягательство в любом жесте.

Подумав, он все-таки обозначил себя и ущипнул ее за локоть.

– Ай! – крикнула девушка, едва не выронив мороженое. – Ты что, дурак?

– Боялся, ты неживая, – пробормотал Максим. – Я снимаю комнату, позвал бы, как друг, спал бы на полу… но хозяин с крепким прибабахом. Ночами компьютер мурыжит… если заметит, выгонит к свиньям.

Он представил, как разъярится полупомешанный, извергающий ядовитые проповеди старик, обнаружив в квартире женщину очевидной даже полуслепому красоты – а в то, что квартирант безгрешен помыслами, не поверит даже абсолютный пень, уехавший мыслями в Куликовскую битву.

Девушка обратила к Максиму очковые полусферы, и он, не видя за разводами ее глаз, поежился от какого-то сильного, необъяснимого впечатления.

– Не обижайся, – сказала она. – Это лицо калечит людей. В них демоны вселяются, – она изящно покачала головой, и вздрогнувший Максим поверил, что от нее легко потерять контроль над собой.

Он не имел дружеской группы поддержки, но у него был находчивый Егор, способный заменить целый аппарат пособников. Максим набрал знакомый номер, пробормотал, что надо помочь хорошему человеку, но ошалел от встречного совета.

– Если девка красивая, не отпускай, – бодро скомандовал Егор. – Продадим в бордель, срубим бабки.

Максим ужаснулся, выключил телефон и рьяно заворочал мозгами. Он так погрузился в этот бесплодный процесс, что не заметил, как у клумбы возникли три типа в идентичных, как из одной отливки, костюмах. Двое напоминали громил. Третий был маленького роста, лыс, и на его шее, поверх пиджака, болтался бейджик со знакомым Максиму логотипом.

– Лариса Эдуардовна, – церемонно обратился к девушке лысый. – Извините, что встретили неправильно. Идемте, вам все расскажут.

Он с истовой предупредительностью принял газетную шапку, которую тут же переправил в урну. Громилы вытянулись, и Максим печально проводил глазами видение, сказав себе, что девушки такого полета не для него, и что она явно лукавила, будто страдает от панибратства. Команда из «Негасимого света» разве что не кланялась в пояс, сопровождая Ларису, и, когда девушка скрылась, Максим вспомнил, что отдел кадров, куда он шел с поручением, уже закрылся, и ему придется ждать до завтра.

Он тоскливо посмотрел на дверь, за которой исчезла Лариса, в то время как сама девушка, взятая в полон, шла по лестницам и коридорам, трясясь от страха.

Хроническая паника уже вошла в ее плоть и кровь. Она боялась знакомых, боялась чужих, боялась говорить. Ее бил озноб, пока конвойные вели ее по внутренним переходам. Радость первой минуты, когда ее поманила возможность узнать что-либо о сестре, пропала, и ей почудилось, что она в мышеловке. Эскорт проводил ее в переговорную, где сидели трое мужчин Один из них, светловолосый, обернулся и впился в нее колючим взглядом, вызвавшим у растерянной девушки дрожь от новой напасти.

– Вероятно, тебе нужна работа, – Эксперт так энергично качнулся в кресле, что Лариса отступила. Вячеслав Павлович, удивленный, что кто-то решает за него кадровые вопросы, тупо покивал головой. – Нам требуется человек для представительства. Красивая женщина – это престижно, авторитетно, – он крутанул кресло и, когда Лариса забормотала про сестру, бросил между делом: – Найдем, никуда не денется.

Он распоряжался непринужденно, словно верховодил среди собравшихся.

– Встань, – внезапно приказал он Ларисе. – Пройдись, – и, когда изумленная девушка добралась почти до двери, недовольно процедил: – Что он нашел в твоей спине – не понимаю.

В комнате повисло молчание, которое можно было резать ножом.

Потом Лариса не успела опомниться, как ее вывели в соседнюю комнату, сунули ей заявления и анкеты, вручили конверт, сквозь который просвечивали купюры, а женщина, хлопочущая над документами, обмолвилась:

– Про твою сестру надо спросить у Сергея Вячеславовича, она к нему приходила.

Возник лысый и пригласил Ларису в гостиницу. Девушка от удивления впала в блаженный транс, и теперь лишь хотела, чтобы удачный день не кончался никогда. Она потащилась за косолапым охранником, забыв нацепить маску. Очарованные взгляды окружающих сливались для нее в единый фон, на котором она выделила единственного мужчину, не подверженного магии ее лица.

Это был светловолосый распорядитель в песочной куртке. Он уже застыл у выхода, глядя куда-то вверх и, откинув со лба челку, корчил злобные рожи.

Лариса кинулась к выходу и не заметила, что наверху, на застекленной лоджии, какой-то человек припал к стеклу и странно уставился на нее, оттопырив губу.

VII

Максим еще сидел на лавочке, смакуя соблазнительную ауру и послевкусие от жестов, слез, шелковистых ресниц, мякоти губ – черт, которые складывались в нежный и притягательный образ. Квартал, напитанный зеленью, нежился в лучах вечернего солнца. Бликовали металлические короба на крышах. Желтели в траве соцветия одуванчиков. Чирикали припозднившиеся птицы. Накачанный мужчина в плавках – костюм, который в менее идиллическом районе вызвал бы показательный скандал – делал на газоне гимнастику, выпячивая ляжки с рельефными мышцами. Два полуголых весельчака провезли на мотороллере канистру с темной жидкостью, и опять стало тихо.

Эта сонная нирвана убивала любую активность, но Максим поднялся, протопал к отделу кадров и добросовестно проштудировал объявление на запертых дверях. Вакансий было немного. Фирма искала научного сотрудника с хитроумной специальностью, которую кадровики воспроизвели с чужих слов, не разобрав смысла, а в гостиницу зазывали дежурного, на копеечную ставку, оговоренную особо, дабы отсечь корыстных недоучек. Последний пункт соискатель изучил с оптимизмом, но быстро остыл, обнаружив среди требований допуск по электробезопасности. Вздохнув, Максим пожал плечами и, вернувшись на лавочку, замедитировал среди всеобщей лени, как вдруг его ударил нервный импульс. Он повернулся и увидел пришибленного Алексея Ивановича. Новый знакомый, перекосив лицо, сжимал в руке мятый чек с адресом.

Максим немало удивился этому появлению, но для Алексея Ивановича словно не было ничего проще, чем найти адресата среди многомиллионной Москвы. Он сел, бросил под ноги сумку и глухим, как из бочки, голосом забормотал, что его не взяли в больницу. Он уже усвоил, что любая медицинская процедура отягчена затейливыми протоколами, согласованиями и прочими бумагами, а для человека, пускающего пузыри в канцелярской волоките, неподъемна. Максим еще проигрывал в мозгу фразы, которыми успокаивал Ларису, и продолжил психотерапию по инерции, пока его подопечный, который схватился за это неискреннее участие, как утопающий за соломинку, кое-как приходил в себя.

Алексей Иванович слушал Максима вполуха. Еще утром он азартно мечтал, как посрамит черствую жену. Тогда ему казалось, что он справится с любым недугом, но сейчас его словно огрели по голове, и он смотрел застывшим взглядом на пасторали старой Москвы, понимая, что жизнь кончена, и все в его душе рвалось, протестуя против этого приговора. Его самовлюбленное подсознание всегда считало, что жизнь будет долгой. Теперь эта уверенность была растоптана, мечты похерены, и оказалось, что жизни вообще не будет – никакой.

Он непереносимо стыдился глупой веры, будто излечение снизойдет на него, словно манна небесная, стоит ему явиться в Москву. Этот стыд казался мизерным рядом с гробовой тенью, но Алексей Иванович абсурдно комплексовал, что перед смертью станет посмешищем для близких. До него почти не долетали Максимовы доводы, что необходимый лечебный алгоритм осваивают тысячи его товарищей по несчастью, и что жизнь стоит борьбы. Убитый Алексей Иванович твердо знал, что он ничего не сделает, и это позорное знание убивало его заранее.

Максим, наблюдая несчастного горемыку, плюнул и решил: будь, что будет. Понадеявшись, что квартирный хозяин не заметит тихого мужичка, он позвал больного к себе, а Алексей Иванович отозвался в пространство, точно эхо:

– Я раковый… говорят, зараза.

– Это суеверие, – Максим, вспомнил, как недоумевал при виде распухшей бабушкиной сестры. – Давно б уж эпидемия была.

Они поднялись в захламленную квартиру с ободранным паркетом и заплесневелым потолком. Хозяина не было, и осмелевший Максим распахнул дверь в комнату, где кроме кушетки и сохлых былинок в цветочных горшках были лишь стеллажи, забитые книгами. Ловкий Егор с месяц назад устроил разведывательный рейд и перезнакомился с кучей бывших институтских сотрудников, включая рехнувшегося деда, который нуждался в деньгах и потому пустил постояльца в разоренную халупу.

Комната выглядела, как библиотечный склад посреди хлева, но Алексей Иванович готовился к ночевке на вокзале, и решил, что он попал в райские кущи.

Медленно приходил вечер. Алексей Иванович отказался от трапезы. Максим распотрошил свою посылку и ужинал один, лишь изредка косясь на стеклянные глаза гостя. Его злила эта вселенская скорбь, и он тормошил Алексея Ивановича, бормоча, что не все потеряно. Что даже, если нет денег, в Москве нетрудно подработать, а с допуском по электробезопасности – ему пришло на ум объявление перед отделом кадров – это совсем просто. Услышав знакомое слово «электробезопасность», Алексей Иванович схватился за сердце, и Максим побежал искать у хозяина валидол или какие-нибудь капли.

Он перебрал буфетные ящики, обшарил полки из горбатой фанеры, но обнаружил лишь пакеты с крупой и ржавые консервные банки. Поневоле осмелев, он сунул голову в хозяйскую комнату. Замер от удивления и позвал Алексея Ивановича, рассчитывая, что тот забудет про больное сердце:

– Погляди, что творится… а говоришь, зараза.

Солнце уже село, и в комнате призрачно фосфоресцировали стекляшки, стоящие в шкафу: бутылки, вазочка, граненый стакан.

– В их шараге делали, – приговаривал Максим, перелопачивая пузырьки в горке. – Бог знает, как это все фонит.

Пока он искал сердечные капли, Алексей Иванович, держась за грудь, рассматривал фотографии на книжной полке.

– Который хозяин? – простонал он, а Максим ткнул пальцем в фотографию с тремя мужчинами в типичных советских костюмах.

Молодого хозяина с очень деревенской, очень славянской физиономией окружали двое. Один – мощный кавказец с носом в пол-лица, второй – бледная немощь с дистрофической шеей, болтающейся в рубашечном вороте, как карандаш в стакане. Схватив пузырек, Максим потянул за собой Алексея Ивановича. В комнате воришки закрыли дверь и раскупорили добычу. Дозатор на убогом пузырьке не работал, и Максим вытянул его зубами, морщась от горечи.

– Лей! – выдохнул Алексей Иванович, и Максим затряс пузырьком, не замечая, куда летят капли. Как быть, если Алексею Ивановичу станет плохо, он, попавший, как кур в ощип, не представлял – наверное, «Скорую». Но полис? Немосковская прописка? Рак, проходящий по особой медицинской категории? Он уже проклял себя за дурацкую благотворительность.

Запахло ментолом. Алексей Иванович проглотил лекарство. Максим выдохнул, что, может, обойдется, но клацнул замок, явился хозяин и словно что-то почуял. Максим давно не помнил его таким беспокойным. Поскуливая, он бродил между кухней и туалетом; потом шумел водой в ванной и бессвязно выкрикивал:

– Сволочи, воры, растащили страну! Пенсия – позор для государства… посадить сытые хари на хлеб и воду! Устроили бардак!

Он еще долго гремел посудой и, когда убрался к себе, больного уже отпустило.

– Резкий дед, – Алексей Иванович улыбнулся через силу. – Еще неизвестно, кому хреново.

Приступ отчаяния прошел, и Алексей Иванович запретил себе, пока целы руки и ноги, оплакивать судьбу. Его жизнь, пускай несостоявшаяся, далеко не закончилась.

Он устроился на полу, подстелив под себя две ветровки. В аскетичной комнате, изобиловавшей книгами, не было лишнего текстиля, но Максим порылся в ларе под кушеткой и нашел подушку. Когда погасили лампочку, хозяин в коридоре еще самозабвенно скреб по полу тапками, а из-под двери пробивался свет.

Алексею Ивановичу не спалось. Он не выдержал и спросил у Максима:

– Слышишь… тебе приходилось помирать?

– Я тонул, – отозвался Максим с дивана. – Свалился с «тарзанки».

– Страшно было? – спросил Алексей Иванович.

– Не помню, – сказал Максим тихо. – Помню, что вода была зеленая. И мутная.

Алексей Иванович вздохнул и вытянул к плинтусу затекшие ноги, пытаясь поудобнее устроиться на жестком полу.

VIII

Он еще долго ерзал и не мог заснуть, мучительно думая о жене, которой гордился все тридцать лет, пока они жили вместе. В юности у Милы было приятное личико с носом-пуговкой. После родов она превратилась в бесформенную тетку, но приятели все равно завидовали Алексею Ивановичу, зная, что за Милиной непрезентабельной внешностью скрыт стальной стержень. На ней, работящей и легкой на подъем, держался весь дом. Со школы она тянула лямку на строительной базе, куда ее пристроил дядя. В девяностых это был свинарник, раздираемый дикими нравами, а Мила – единственная из товарок – прошла через эту безвременную муть, не запачкавшись, и Алексей Иванович это ценил.

Она летела по жизни беспечно, но Алексей Иванович услышал звоночек, когда дети разбежались из родительского дома, будто кто-то гнал их палкой. Сын ушел к вздорной бабе, которую Алексей Иванович не выносил, а дочь предпочла их отдельной квартире колготную общагу чужого города. Сейчас же Алексея Ивановича накрыл не звонок, а удар колокола. Он с обидой понял, что после его смерти жена пойдет дальше с улыбкой, не замечая потери.

Денег у него было в обрез, но ему странно претило обращаться к Миле, и он изыскивал возможности, перебирая родственников и друзей.

Кое-как он заснул, и его сон был противоестественно ярок. Он стоял с Максимом на лестничной клетке, перед ним были двери лифта, и замкнутое пространство было одновременно строго и роскошно. Вокруг были молочные стены, зеркальный пол, снежно-белый потолок с круглыми плафонами и черные двери.

Потом лифтовые двери раскрылись, и какой-то человек поманил их рукой.

– Ну же, – поторопил он, кривясь.

Серебристый лифт с зеркалами вез их медленно, и Алексей Иванович сбился считать воображаемые этажи исполинской высотки.

Лифт остановился, Алексей Иванович с Максимом вышли и очутились в полутемном зале с узорчатым паркетом, панелями из красноватого дерева и кассетным потолком, который навис над их головами, пугая перепадами тени и света. Огром�