1993 год. Назад в СССР, или дети перестройки.

Глава 1

Новенькая жёлтая «Волга» такси с бешеной скоростью, визжа тормозами на крутых поворотах, мчалась по пыльным улицам старой Москвы. Несмотря на конец июня, над городом стояла какая-то совсем осенняя туманная дымка, небо скрыли нависшие низко серо-свинцовые сплошные облака и хотя часы на руке Сашки отсчитали давно уже полдень, ни один лучик солнца не доходил до глянцевого потрескавшегося асфальта в пятнах луж.

Александр был одет в свой лучший и, надо признаться, единственный костюм, в котором он щеголял на выпускном вечере 10 лет назад, ровно десять лет, когда Саша Рыжов, совсем ещё мальчишка, получал свой аттестат зрелости. Да черт с ним с костюмом, надевал-то его Сашка редко, всего несколько раз – три – четыре свадьбы, несколько банкетов по случаю и без. В общем, костюм был ещё вполне приличный и не совсем вышедший из моды, к счастью она меняется у мужчин не так часто, как у женщин.

Чемодан, наспех собранный полчаса назад, лежал в багажнике. Рыжов даже не знал что с собой брать, он никогда не ездил на теплоходах, пароходах, яхтах и прочем водном транспорте, если не считать речных трамвайчиков, на которых катался иногда в дни своей юности.

Да, юность! Давно ли она закончилась? Тогда ли, когда он довольный и чуть уставший пришел домой после выпускного бала, с гордостью показав родителям свой аттестат, где средний бал был больше четырех с половиной. Или тогда, когда он поступил в авиационный технологический институт, поступил просто так, сам толком не зная почему именно туда, но не без помощи своей матушки и не без протекции дальнего родственника, вместе с отцом работающим большим начальником на маленьком заводе. Или может быть юность ушла уже тогда, когда впервые восемнадцатилетнему студенту приоткрылась неизвестная ему доселе завеса, завеса любви, когда на втором курсе, на картошке он познакомился с девушкой, ставшей его мечтой. Сладость первых поцелуев и горечь первой разлуки, она случилась уже через год, закалили Сашку. Он стал чуть трезвее смотреть на жизнь, но пожалуй до сих пор оставался идеалистом, стремящимся видеть в людях, да и в жизни вообще всё только хорошее, чистое, высокое. Всё это конечно было, было несомненно, этого не могло не быть, но сколько же ещё в этой жизни грязного и безнравственного, сколько убожества, серости вокруг.

Сейчас, мчась в такси навстречу другу, пригласившему его в поездку на теплоходе по Волге, Александр старался гнать подальше эти мысли – мыслишки, горькие, до того неприятные, что брезгливая гримаса сама по себе возникала на лице. Но нет, никуда нельзя было деться от них ни днём, ни ночью, ни даже в кошмарных снах, эти мысли мучили, не давали покоя, давили все время, как вода давит на уши, если нырнуть слишком глубоко.

Да, институт, вот это была действительно безоблачная пора! Иногда конечно, было трудно, например, на картошке – студенты работали по 12 часов, не разгибаясь под дождём. Спецовки не успевали просыхать до утра, в бараках гулял ветер, продувая насквозь худые, изможденные работой, тела, но в них ещё теплилась жизнь и устраивались дискотеки по вечерам, и лазили ребята в бараки к девочкам. В общем было тяжело, но весело, не тяготела над всем этим ещё печать безысходности и серости.

Учился Александр достаточно легко, стипендию получал всегда, а на последних курсах даже повышенную – 56 рублей, целое состояние для него. Он знал, что многие его сверстники живут куда шире. Тот же Игнатов – бывший одноклассник, придя из армии, поступил в Плехановский институт, учился и попутно спекулировал всем, чем мог. Это у него было в крови, ещё со школы. Впрочем Сашка почти не завидовал таким людям, он в жизни своей ничего не украл и никого не обманул по-настоящему. В глубине души он даже гордился этим немного, совсем капельку, стараясь нигде не выдавать этого своего чувства. Честность в их эпоху послужила бы поводом насмешек и даже презрения, узнай об этом кто-нибудь.

Болезненно честный Александр был вынужден скрывать в себе этот бесценный кристалл, подстраиваясь под общую массу на вечеринках, жать руки фарцовщикам, скрытым аферистам и всякой прочей мелкой сволочи, легко флиртовать с ночными бабочками, не с теми же конечно, которые крутились у «Метрополя», а с теми, кто попроще. Впрочем, Рыжов никогда не любил шумные пестрые компании, слыл домоседом, ему было слегка неприятно вращаться в таких компаниях, считающихся даже очень приличными, где не ругались матом, не пили из горлышка и женщины не раздевались в соседней комнате. Там были вроде бы свои ребята, причесанная молодежь начала восьмидесятых, все умницы, все студенты, скрывающие в большинстве своём мелкую душонку под маской интеллигента.

У Александра было несколько хороших приятелей, даже друзей. Собственно настоящих друзей только двое, как и у всякой натуры цельной, не распыляющейся и постоянной. Подружек у него почти совсем не было – он никогда не увлекался просто так, на 5 минут, но зато любил, и если уж любил, то серьезно. Впрочем по-настоящему он любил последний раз лет 5 назад, нет даже больше, ему вспомнилась эта история и Александр невольно вздохнул, нет, не горько, не тяжело, а просто так, испытав вдруг легкую ностальгию по прошедшим годам.

Тогда… тогда было всё проще, намного проще. Молодость, безмятежность, ни гроша в кармане, да и так, казалось, легче существовать. В те годы Сашка как-то не очень задумывался над будущим. Правда все шло так, как он и предполагал – закончил институт, потом работа не столь тяжелая, но и не так оплачиваемая, как хотелось бы, но это была ерунда, столько сил ещё не растрачено, столько молодого задора, что казалось- всё впереди, протяни только руку, напряги только волю!

Однако, с первых же месяцев работа принесла разочарование. Нет, не только из-за низкого 150 рублевого оклад. Александр понимал, что это временно, что это у всех молодых инженеров. Он просто разочаровался в своём окружении, все сотрудники грызлись между собой и с начальством за лишние несколько рублей или за более перспективное назначение. Мужики постарше чуть ли не каждый день пили водку на работе, забравшись в дальний угол лаборатории. Молодежи почти не было. Сашка работал практически в одиночестве.

Он не был избалован в детстве, был достаточно самостоятелен, смышлен и неглуп и вкалывал за свои 150 так, как другие не работали и за триста. Сашка поступил в аспирантуру, начал писать диссертацию, но что-то не клеилось вот уже третий год, он нервничал, вечерами рвал листы, исписанные никому не нужными формулами и выкладками, снова писал и снова рвал, комкал и бросал в угол. Зачем? Кому всё это надо? Такие мысли молниями проносились в его голове, но работоспособность и упорство брали своё, и размашистым почерком ложились на бумагу новые расчеты, которые не интересовали никого: ни доцентов, ни докторов, тусклыми рыбьими глазами, смотревших куда-то сквозь листки, когда Александр приносил им показать свою работу, ни товарищей по науке, вечно куда-то спешащих и отнекивающихся, или кивающих на ходу – мол, верно, молодец старик, так держать.

Сашка устал. Наконец диссертация застряла где-то наполовину, новых мыслей, нужных для её продолжения не было и вот уже скоро месяц как он не брался за перо и бумагу. На работу он ходил, как в полусне – замкнутый, неразговорчивый и угрюмый делал свое дело, напылял образцы, отдавал их старшему сотруднику, не глядя ему в глаза.

На личную жизнь он тоже махнул рукой, жил один в двухкомнатной квартире. Отец с матерью, проработав всю жизнь, купили домик в деревне под Рязанью и решили старость свою провести в родной для них стихии – они оба родились в деревне. Готовить Сашка умел с детства, стирать научился, да и вообще, много ли ему было надо – жил, как все холостяки. Ходил иногда на футбол, когда играла его любимое «Торпедо», да и сам ещё любил погонять во дворе мяч, если собирались ребята постарше. Вечерами нередко просиживал с сигареткой около телевизора, старенького полуразвалившегося чёрно-белого «Темпа», смотря всё подряд без разбору. Иногда звонил приятелям или звонили ему, в основном по делу, по работе, изредка просто так.

Пора юности с гулянками и вечеринками миновала, ушла безвозвратно и иногда Александру становилось мучительно жалко себя, такого одинокого, не согретого среди тоскливых будней, не имеющего своего лица. Именно это последнее было страшнее всего, лицо, свой внутренний мир был, и был лучше, чем у других, но его некому было показать. Некому… Иногда Александру казалось, что всем на него наплевать, как впрочем не только на него, но и друг на друга. Он понял поздно, что для него – простого советского инженера, так же как и для миллионов и миллионов других маленьких человечков, в этой жизни осталась только работа, хотя ей не гордились, давно прошли те времена. Ей жили, жили почти без праздников, она поглощала человека всего, до самых кончиков пальцев и нечего было и думать, чтобы вырваться из этого адского круговорота.

У одиночки нет сил для борьбы. Александр Рыжов не составлял исключения из правил, он покорился судьбе и просто плыл по течению.

Глава 2

Наконец-то машина вынырнула на прямую трассу, уходящую в дымке где-то впереди чуть ли не за горизонт. Сашка неплохо знал Москву, но, хоть убей, не мог определить, по какому шоссе или проспекту они сейчас едут. И вообще он не представлял, как доехать на этот самый московский северный речной вокзал. Поэтому, ещё выходя из дома, решил взять такси. По известному закону подлости машину поймать он смог очень не скоро, таксисты не жаловали своим посещением Орехово, где он жил, тем более в середине дня. Пароход, или как его там, отходил в 13-00 а сейчас было уже 12-40.

Шофер гнал во всю мощь, за стеклом проносились старые сталинские девятиэтажки, тусклой радугой мелькали машины – мощные грузовики, Жигули всевозможных марок и прочие атрибуты красивой, как казалось Сашке, и какой-то недоступной, почти фантастической жизни. У него не было машины, да и быть не могло при его зарплате, к тому же полтора года назад цены на личный транспорт поднялись, вернее сделало это государство по-хитрому. Старые модели Жигулей – пятерка, шестерка и семерка перестали выпускаться, остались только восьмерка, девятка и ещё какая-то десятая модель, которую Александр ещё толком нигде не видел, но про которую много говорили и стоила она тысяч 11 или 12. Новый Москвич тоже был где-то тысяч на 10, а Волги выпускали теперь только 31 и стоили они столько, что Сашке даже было страшно подумать об этом.

Как-то в редкую минуту досуга, они со своим соседом и хорошим приятелем Юрой в шутку подсчитали, сколько понадобиться времени, чтобы при их зарплате купить такую Волгу. У Юры вышло, что откладывая по сотне рублей в месяц, экономя буквально на всем Сашка, да и сам Юра, работающий радиомонтажником, накопили бы на эту машину за 20 с хвостиком лет. 20 лет! Сашка невольно улыбнулся этой давней шутке. Несерьезно конечно. Однако есть же люди, позволяющие такую роскошь, берут да ещё и с немалой переплатой.

Сашка еще раз вздохнул, на этот раз горько , усилием воли прогнал эту мысль. Предстояла поездка, веселая прогулка, как охарактеризовал ее Леха, старый друг. Сколько стоит путевка и вообще все это, Сашка не знал. У него было в запасе рублей 500 ,он даже не считал, сколько точно, откладывал, когда оставалось от зарплаты в конце месяца по троякам и пятеркам, накопилась внушительная пачка, которую он и сунул всю, не пересчитывая в карман пиджака.

Вообще, все это было так неожиданно – звонок Лёшки, предложение. Он согласился на него сразу, почти не колеблясь. Жизнь зашла в тупик, надо было вырваться, продышаться от всего этого, от работы, от такой жизни, серой как его пиджак, тоскливой и безысходной.

Лёшка, как он там поживает? Они не виделись лет 5, да не меньше. Алексею не было и 23, когда он уехал из Москвы. Он был неудачником, его старый друг. Еще со школы, где они учились вместе и дружили с 7 класса, Алексей мечтал о деньгах, строил воздушные замки, один красивее другого, но сам в принципе ничего не представлял из себя, учился так себе, списывал домашки у Сашки и других отличников. Правда, иногда блистал на истории, литературе и некоторых сугубо гуманитарных предметах, но успехи свои не спешил закреплять. Лёха был ленив, учиться не желал на все сто процентов, хотя, странное дело, и не был тем, кого называли в те времена блатным, шпаной. Он был тихоней, не лез в бутылку, не умел драться и за это его многие из класса не уважали. Характер у него был неровный, странный какой-то и все же Сашку тянуло именно к нему, они много ссорились, ругались, подчас до драки, но всегда шли потом на мировую, Сашке было скучно без друга, пусто как-то, а с Алексеем всегда было о чем поговорить. Да, он был неглупым, развитым, серьезным парнем, несмотря на целую кучу недостатков, включая сюда долю трусости и мелочности, и добавив прямо-таки чудовищный эгоизм. Но несмотря на это, Александр очень привязался к другу, да и у того не было, пожалуй, товарища ближе Сашки.

После школы Алексей поступил в какое-то училище, где готовили телемастеров. Профессия тогда считалась очень престижной и денежной, прямо таки мечта! Но пришел срок и Лешку забрали в армию. Александр так тосковал по другу, что даже ездил к нему на службу. После армии Алексей изменился, стал серьезнее, трезвее смотреть на жизнь, повзрослел, как и большинство бывших солдат. На телемастера он так и не доучился, менял места работы, как перчатки, был и фотографом, и приемщиком в телеателье, даже слесарем на заводе,

Сашка считал своего друга шалопаем за несерьезное отношение к работе, тот все время искал больших денег, школьная мечта оставалась в нем, жила, бурлила, не давала ему покоя. Потом Алексей тяжело заболел, так что не мог даже ходить, лечился он долго, чуть не полгода был прикован к койке, но вылечившись, не успокоился. Перестройка тогда вступила в свою решающую фазу, народ стонал под гнетом госприемки, расценки резали, премии снимали, заработки сокращались катастрофически. Тогда Лешка собрался и то ли отчаявшись, то ли плюнув на такую жизнь, уехал куда то далеко, кажется на Дальний Восток, оставим своим друзьям записку – "Простите, не могу смотреть вам в глаза, я нищий неудачник. Я появлюсь только тогда, когда найду свое место в этой жизни, когда обеспечу себе безбедное существование, лишь тогда я не буду презирать сам себя" – писал тогда Лешка.

Ненормальный! Какого черта ему было надо? Признаться Александр не понимал его отношения к жизни, и вот теперь наконец этот звонок. Видать хапнул Лёха деньжат, разжился старый хрыч! Сашка улыбнулся, чуть заметно, порадовавшись за друга .

– Всё, приехали, – голос шофера вывел Сашку из размышлений, – центральный подъезд, как просили.

– Благодарю, – кивнул Сашка.

Часы показывали без семи минут час, он заторопился, достал червонец, получил законный рубль сдачи и вылез из салона . Алексей должен был встречать его именно здесь, у главного входа в вокзал. Таксист поставил чемодан у ног Александра, хлопнул дверцей и машина отъехала, мягко шурша шинами.

– Шеф! – знакомый голос заставил Сашку вздрогнуть. Это было его старое прозвище, данное ещё в школе неизвестно за что. Сашка этим даже гордился . Шеф звучало как-то торжественно и престижно. Александр увидел человека, который быстрым шагом шёл ему навстречу. Да, сколько лет! Впрочем Лёшка почти не изменился, такой же высокий, усатый и черноволосый, разве что похудел. Лицо стало смуглым, как-то вытянулось, белозубая улыбка, которую сам Алексей любил называть "голливудской", сверкнула под аккуратной полоской усов.

Что-то защемило у Сашки в груди, сердце заколотилось, и он сделал шаг вперед.

– Привет! – почти крикнул он, протягивая руку.

– Привет! – ответил Алексей, стискивая жилистую ладонь Сашки.

– Вот какой ты стал! Только старого меня больше нет.

– Как нет? – слегка изумился Сашка.

– Вот так! Мерзликин похоронен 5 лет назад, здесь в Москве. Он умер вместе с моим прошлым, вместе с болезнью, убожеством жизни. Я поменял фамилию. Теперь я Князев, дружище.

– Ага, девичья фамилия матери, – улыбнулся Рыжов, – ну рассказывай, как ты там?

Александр заглянул в серо-стальные добродушные глаза друга, глубокие и чуть тоскливые.

– После, после, шеф, – Алексей взял его под руку и потащил вперед.

Сашка хотел было вернуться за чемоданом, но его уже схватил кто-то в синей форменной тужурке. Друзья быстро прошли через вокзал и вышли на пирс. У причала стоял всего один теплоход – огромный белоснежный красавец, с несколькими палубами, заполненными счастливыми пассажирами. Отъезжающие махали руками, кричали что-то толпе внизу на причале, посылали воздушные поцелуи, кое-кто даже подпрыгивал, чтобы на него обратили внимание. На борту корабля, ближе к носу Сашка прочитал название, начертанное монументальными огромными буквами "Руслан". По широкому трапу двое друзей и семенящий сзади носильщик поднялись на главную палубу. Было уже без одной минуты час. Провожающие покинули судно, и хриплый голос из мощных динамиков вдруг рявкнул так, что Сашка непроизвольно вздрогнул.

– Внимание, теплоход отправляется, поднять трап.

– Вовремя, – сказал Алексей, уверенно поднимаясь по лесенке на самую верхнюю палубу, – ты, шеф, пощекотал мне нервишки своим опозданием, я уже думал, что придется чуть отложить отплытие.

Алексей улыбнулся, и Сашка даже не понял всерьез ли он сказал свою последнюю фразу.

– У тебя все такие же шутки, – заметил Сашка,

– По-старому плоские и не смешные? – ответил Лёшка, и друзья рассмеялись, входя в широкий коридор внутреннего помещения лайнера.

– Наша каюта люкс, первый класс , я надеюсь тебе понравится! – Алексей уверенно шагал по бордовому ковру, – да и к тому же я приготовил тебе небольшой сюрприз!

– Самый главный сюрприз – это твое возвращение, блудный сын! – Сашка хлопнул Алексея по плечу, – я же думал, что мы больше не увидимся.

– Зачем так трагично? – Алексей подошел к высокой двери с красивым номером 7 и, повернув дверную ручку, галантно скомандовал, – Прошу!

Оценили 2 человека

Глава 3

Сашка последовал приглашению и вошел, ступая по мягкому ковру в полутемную прохладную прихожую.

Пахло чем-то приятным, каким-то освежителем. Слева – две небольшие дверцы вели, очевидно, в туалет и ванную. Чуть дальше, справа, желтела ещё одна закрытая дверь. А прямо Александр увидел вход в большую просторную комнату.

– Налево – удобства, направо – спальня, а прямо – наш салон, – Алексей бросил Сашкин чемодан куда-то в недра, встроенного в стену, шкафа, и хлопнул входной дверью. Они вошли в салон, и взгляд Сашки сразу же наткнулся на человека, сидящего в огромном низком кресле.

– А вот и мой сюрприз! – Алексей хлопнул в ладонь, потирая руки, – что, не узнаете друг друга?

Незнакомец плавным, медленным движением поднялся из кресла. В первое мгновение Сашка не разглядел в полумраке его лицо, но вдруг в голову ударило.

– Бог ты мой! Колычев! – вырвалось у Сашки, и руки их соединились в рукопожатии. – Какими судьбами?

– Да такими же, как и ты, – улыбнулся Колычев.

Александр отчётливо помнил его – Сашку Колычева, дружка Алексея. С Лёшкой тот, кажется, вместе учился на телемастера, и втроём они иногда ходили на пляж или в кафе. Сашка никогда особо не дружил с этим красавцем-атлетом (одно время Колычев занимался атлетической гимнастикой), считая его в глубине души неумным, самолюбивым и избалованным человеком. Да и тот, как Сашка чувствовал, не особо его жаловал. Постоянно подкалывал за костлявое телосложение и вообще считал его мальчишкой, ничего не мыслящим в этой жизни. После отъезда Алексея Рыжев не видел больше качка, так прозвал он Колычева. И вот теперь…

– Лёха, ты что устроил встречу старых друзей? – спросил Александр, удивлённо и радостно вскидывая брови.

– Именно, братец, – Алексей опустился в кресло, утонул в подушках, закинув ногу на ногу. Безукоризненный серый костюм на нём отливал сталью, как и глаза его хозяина, блестевшие в полумраке комнаты.

– Садитесь, что вы встали? – оба Сашки опустились в кресло напротив Алексея.

– Это что, мы тут жить будем? – простовато спросил Сашка Рыжов, с интересом и долей восхищения, оглядывая салон.

– Да, это будет нашей гостиной, спальня в другой комнате, – ответил Князев, – Как, ничего вроде номерок?

– Да, не слабо, – подал голос Колычёв, – я смотрю, тут и видак есть, – он указал на подставку с цветным телевизором.

Наверху действительно стоял видеомагнитофон.

– «Электроника ФМ», – продолжил атлет, презрительно скривившись, – туфта.

– Ну, – Алексей развёл руками, – узнаю, былые амбиции. Ты всё такой же, ничуть не изменился.

– Нет, почему же? – Колычев произнёс это с нотками нравоучения и чуть-чуть даже хвастовства, – у меня руки уже 47 см.

– Ничего себе,– с иронией, даже не скрывая её, протянул Рыжов. Он перегнулся, протянул руку и пощупал двумя пальцами мощный бицепс Саши.

– Здоров, здоров, всё та же чёрная футболка, как же, помню!

Колычев чуть улыбнулся, самодовольно, гордо, он уже умел владеть собой. Только его красивое лицо приняло обычное презрительно безразличное выражение.

– Знаете, мужики, а я всё-таки страшно рад нашей встрече! – Алексей ещё больше развалился в кресле. В его позе было что-то раскованное, даже изящное, – подумать только, пять лет прошло, целых пять лет, и мы снова вместе.

– Ну чего, рассказывай, как жизнь? – спросил Колычев, – помнишь свою записку «Не могу так жить»? – передразнил он Алексея, и все рассмеялись, вспомнив былое.

– Дурачок! – как-то ласково добавил Колычев, – ну, и сбылись твои мечты, неисправимый ты идеалист?

– Как знать? – загадочно ответил Князев, – Я никогда не надеялся на манну небесную, всегда работал, пытался что-то сделать.

– Знаем, знаем! – весело крикнул Колычев, – Знаем, как ты работал.

– А работа работе рознь, – заметил Алексей, – ты же знаешь, что я всегда хотел работать, но не за прожиточный минимум.

Колычев опустил глаза и Лёшка продолжил.

– До тех пор, пока я решил порвать со старой жизнью, официально моя зарплата колебалась от 130 до 200, да и то грязными. Ну, были времена, когда я имел по 300, но ведь риск за лишние какие-то полторы сотни был большой, и я дрожал, как осиновый листок.

– Ну, конечно, это несерьёзно, – вставил Колычев.

– Если уж рисковать, то знать за что! – Алексей улыбнулся и подмигнул друзьям., – но лучше жить честно. Живёшь, как все, да и спишь спокойно. Правда, шеф?

– Так я никогда и не жил иначе, – ответил Рыжов. И как бы, вспомнив, что-то добавил неспешно – да, Мерзликин, фу ты чёрт, Князев, бизнесмен ты наш! Сколько я тебе за всё это должен?

Сашка обвёл рукой каюту.

– Знаешь что? По старой дружбе, – начал было Алексей, но осёкся. И с весёлым любопытством, глянув на Сашку, произнёс, ехидно так, по-иезуитски, – А сколько у тебя есть?

С невозмутимым видом Александр запустил правую руку в боковой карман и вынул довольно внушительную пачку смятых замусоленных дензнаков.

– Пятьсот, – сказал он, бросая пачку на журнальный столик. Нарочито небрежно, по-купечески. Мол, знай наших, тоже мне прожиточный минимум нашёл.

Лицо Князева оставалось спокойным, лишь в глазах промелькнула искорка. Он отодвинул деньги к Сашке.

– Обижаешь, начальник! Это моё приглашение, моя инициатива и моё обеспечение, само собой. Конечно, твоих денег хватило бы, чтобы оплатить путёвку, посидеть вечерок в ресторане и осталось бы даже, наверное, на такси от порта до дома, когда вернёмся. Впрочем, в первый класс, да и тем более в этот номер, ты не достал бы бронь. Могу поручиться. Ведь это интурист, ребята! – Алексей похлопал по креслу.

– А зачем нам интурист? Обычный второй класс – это для советских тружеников, как мы, – ответил Сашка, – а деньги-то возьми, пожалуйста, я привык сам платить за себя.

– Ого! – Алексей удивленно поднял брови. – Шеф впадает в амбицию. – А ты, Шурик, обратился он к Колычеву. – Тоже хочешь за свой счёт?

– Я же предупреждал тебя, что у меня нет таких денег, – неохотно ответил атлет, поморщившись.

– Так что, шеф, придётся принять подарок от меня! – Алексей как-то ласково похлопал Рыжова по руке., – Забирай свои банкноты. Мы же друзья, друзья старые и верные. А я, к тому же, всегда был меценатом, когда водились денежки.

– У тебя, я смотрю, сейчас водится немало, – добавил Колычев, – как там в книжке? Сбылась мечта идиота?

Друзья рассмеялись, и Князев продолжил.

– О сбывшихся мечтах говорить рано, хотя кое-чего я достиг. Впрочем, жизнь она как синусоида, то вверх, то вниз, а у некоторых как прямая линия, всё время ползущая по графику где-то в районе нуля, – Алексей глянул на Сашку, – но не в этом дело. Друзья должны помнить друг о друге. Сегодня я на гребне, мой взлёт, моя удача. Почему я не могу сделать приятное своим товарищам? Ведь я уверен, что, окажись вы на высоте сегодня, то тоже помогли бы мне.

– О чём речь? – Колычев улыбнулся, – ты молодец, что появился. Дело не во взлётах и падениях, просто рад тебя видеть.

– Конечно, – добавил Сашка, – всё-таки, чёрт возьми, как хорошо, что мы снова вместе!

– Боже, сколько сантиментов! – Алексей развёл руками., – вы меня растрогали. Итак, денежные вопросы решены.

Сашка сгрёб со столика свои деньги и положил их обратно в карман. Однако же Лёшка шикует. Не слишком ли дорогие он делает подарки? Хапнул, хватанул деньжат. Толстый франт! Александр посмотрел на Князева. В детстве Алексей был действительно толстенький, хотя полнота его скрадывалась в некоторой степени высоким ростом. Сейчас, однако, он похудел, но не осунулся. Нет, просто согнал жир, стал как-то изящнее, стройнее, что ли.

– Ну, Лёха, рассказывай, как жизнь? – спросил Колычев, устроившись поудобнее, – как там на гребне, а?

– Да ничего себе, – ответил Алексей, – жить можно. Ведь я уже два с половиной года, как в Москве живу. Но, правда, времени свободного не было совсем. Я замотался, некогда было и позвонить вам. Да и на ноги не встал еще тогда прочно. Во Владивостоке я пахал больше двух лет. Кем я только не был – и слесарем, и рабочим в порту, фарцевал бывало по мелочевке разной дешевкой. Постепенно масть покатила, появились связи, блат кое-где. Там ведь каждый шурин в своем роде. Вспомнил я, что был когда-то фотографом четвертого разряда. Не без протекции кое-кого открыл халтуру. Ну, деньжата завелись, сунул кому надо, и взяли меня обратно в столицу. Фотографом, оформителем выставок всяких, главным образом автомобильных, Шеф, помнишь Гуковского?

– Ну ещё бы, – ответил Сашка, – правда, тоже давненько не слышно про него , а ты с ним работаешь?

– Отчасти, – продолжил Князев, – иногда видимся. Он там средней величины шишка. Дальше не пошёл. Так вот, от него кое-что зависело. Например, загранкомандировки, зарубежный рынок машин. Последние два года я не вылезал из загранки. Ну, не то, чтобы постоянно там торчал, но побывал раз 15. Италия, Франция, Штаты пару раз, ну и так, разные соцстраны.

– Ну, поздравляю, – сказал Сашка, – вот ты и сделал карьеру! Денег поди, куры не клюют?

– Фотограф! – с нотками удивления вскинул брови Колычев, – я не думаю, чтобы такая специальность особо котировалась и оплачивалась. Правда, загранка, конечно.

– Шурик, сто восемьдесят рублей за шестой разряд. Только за счёт заграницы и выезжаю. Впрочем, не только за счёт неё. Но это уже неважно. Другой разговор. А вы-то как? По телефону я не понял. Не женаты оба?

– Я разошелся два года назад, – ответил Колычев.

– А я и не сходился, – улыбнулся Сашка Рыжов, – работаю все там же, пишу диссертацию помаленьку, правда все опостылело до чёртиков, надоело жутко, замотался, слава богу вот эта прогулка! Только я хотел писать заявление на отпуск, не знал дадут или нет, как вдруг, вот странно, подходит ко мне начальник , ласковый, выкопал откуда-то три недели отгулов и предложил их использовать, я даже удивился!

Алексей чуть заметно, уголками губ, улыбнулся. Искорки юношеского задора появились в его глазах.

– А ты, Шурик, красавчик ты наш, как поживаешь?

Колычев улыбнулся, горько как-то, трагично, по-колычевски. Правда, былого самодовольства поубавилось в этой улыбке, сводившей когда-то с ума девиц на дискотеках.

– Да как живу, хреново. Статья у меня в трудовой книжке. Вот гады, залепили 33-ю за то, что поймали на халтуре. Без квитанции ремонт приложили, припомнили старое, что-то приписали. Надо было ведь показать начальству, что администрация не дремлет. Устроили показной товарищеский суд и выкинули как щенка. Пару кусков я скопил, конечно, к тому моменту, пока стал работу искать. Промотал почти всё, не брали меня никуда со статьей. А ведь всего за три сотни в месяц рисковал задницей, ну, как ты, Лёха, в своё время в ателье. Слава Богу, год назад устроился. В больнице работаю, в психушке санитаром при ненормальных. Имею почти две сотни. Работа халявная, сутки через трое. И двойной отпуск за вредность. Моя-то баба, как попёрли меня с ателье, заканючила. Пришлось нам расстаться. Да мне и не жалко теперь. Дрянь она была, жилы из меня тянула. Целыми днями не вылезал из халтуры и погорел.

Сашка выругался и закончил.

– Да, нет в жизни счастья. Одно болото. Это ты прав, – подхватил Рыжов, – болото, оно и есть.

– Да, – протянул Алексей, – вам, конечно, не позавидуешь. Но хочу вас обрадовать, чтоб не слишком горькой судьба казалась. Живут люди и хуже вас, и неплохие люди. Это еще не дно, поверьте. Я много поездил, много повидал. И скажу ох, и плохо же, ребята, жить простому человеку.

– Ну ладно, – Алексей вдруг резко, как пружина, встал из кресла. – Ладно, давайте располагаться, осматривайтесь тут. Можно и душ принять для начала. Тебе, шеф, вон ящик, смотри свой футбол или что там. Шурик, послушай что-нибудь. Видишь, вон кассетник. Короче, будьте как дома. Весь сервис к вашим услугам. А в 7 часов вечера мы осчастливим своим присутствием ресторан.

Грустные мысли за борт! Путешествие начинается!

Глава 4

В свои неполные двадцать восемь лет Алексей Князев достиг многого, даже слишком многого, хотя и начинал всё с нуля, с пустого листа, без поддержки родителей, друзей или влиятельных родственников, как начинали свою карьеру многие молодые люди восьмидесятых, дети перестройки – так называли теперь их поколение, ведь их путёвки в жизнь в основном совпадали с самым началом этого периода жизни и развития советского общества.

Из школы, из армии, с первых лет работы Лёшка вынес только одно – жить нужно достойно, как нормальные люди, а для этого нужны деньги, и деньги немалые.

В газетах, по телевидению и радио, напропалую талдычили, вбивали, ввинчивали стальными шурупами в головы миллионных трудяг – работайте, работайте до седьмого пота, работайте ради светлого будущего, работайте ради уважения в коллективе, ради благосостояния, которое повышалось постоянно, но только на бумаге в тех же газетах. Из года в год зарплата росла по крохам, рублями и копейками, но лишь в пространных, нудных годовых и квартальных отчетах, которые печатались на первых полосах за подписями очень известных фамилий, что им, фамилиям этим, верили, верили, несмотря на то, что почти у каждого зарплата падала. Лишь у немногих оставалась она на старом уровне, таком, когда едва не протягиваешь ноги, с грехом пополам сводишь концы с концами, И стыдишься называть эту убогую цифру своим знакомым. Правда, были люди, у которых зарплата вдруг повышалась. Бывало даже на червонец. «Бог мой, какие деньги», – говорили все. И ходил счастливчик по заводу, институту или стройке какой-нибудь с довольным видом, провожаемый завистливыми взглядами коллег, сослуживцев, с гордостью получая свой листок на зарплату. Вот, мол, смотрите, не зря работал столько-то лет. Гнул спину, и перед начальством тоже , пахал, едва ли не с хлеба на воду перебивался, и вот она долгожданная прибавка к зарплате.

Но таких счастливчиков были единицы в коллективах. Подачки им кидали, как кость голодному псу. Администрация играла в демократию, дешевыми трюками вселяя надежду в рабочий класс и интеллигенцию, гниющую на картошке или дремлющую у старых кульманов. Летели крупные тузы со своих постов. Об этом иногда и почти в открытую писали. Дескать, и до них добрались. Вот ведь как – перестройка снизу доверху.

Но в их кресла садились другие люди, энергичные, умеющие давать красивые обещания. А время шло, и все оставалось по-старому. Перестраивался лишь фасад здания. Облицовывали его усердно новой красивой разноцветной плиткой отечественного производства, а старые трещины в фундаменте заливали крепким бетоном.

А ведь незаметно, как овраги в поле пшеницы после дождя, в фундаменте этом появлялись новые трещинки, небольшие пока, ничего не значащие и вроде бы не угрожающие строению. Но не ведали про них торжественные голоса, разносящиеся под сводами 75-летней давности, под сводами, которые помнили ещё не громкий твёрдый голос своего великого строителя, после смерти которого в могучем здании им возведённом, угадывались лишь общие контуры первоначальной постройки.

Теперь, когда люди в большинстве своём махнули рукой на все давние обещания , когда телевидение и пресса сделали своё дело, когда исчезли постепенно из публикаций, из телеэкранов, волнующие когда-то давно всех темы, ранее закрытые, а теперь и вовсе, казалось бы, ненужные, когда на прилавках лежали уже свободно адидасы и саламандры, лицензионные, внешне красивые, но шитые нашими гнилыми нитками, когда 5-рублёвое мясо уже почти не было дефицитом в глубинке, теперь и только теперь, проделав дорогу только своими руками и своим умом, после долгих лет лишений, лучших лет молодости, загубленных на 100-рублёвых работёнках, Алексей Князев встал на ноги.

Непросто и не легко шёл он к пику своих желаний, своих возможностей. Да и, наверное, не достиг ещё его, этого самого пика. Он был по натуре своей бунтарём. Нигде и никогда он не склонял своей головы. Редкие минуты малодушия и жестокой депрессии тут же сменялись долгими днями и ночами напряжённой работы над задуманным делом, над самим собой. Последние несколько лет Алексею удавалось всё-всё, что он задумал. Непременно исполнялось, сбывалось, приводилось в действие с какой-то потрясающей, роковой неизбежностью и неотвратимостью. Иногда Князев оглядывался на себя – школьника, солдата, полунищего мечтателя или больного, почти потерявшего волю и надежду. Оглядывался, сравнивал с собой, теперешним, здоровым, сильным, уверенным в себе, сделавшим самого себя заново. В такие мгновения Алексею казалось, что все последние пять лет – это сон, лишь приятная эйфория, готовая вот-вот оборваться и проснётся он, и снова потянутся непролазные и беспросветные будни, нелюбимая работа и редкие дешёвые радости.

Забыть, забыть, как кошмар, вычеркнуть из памяти всё прошлое. Нет, не всё, конечно, только самое чёрное, мерзкое. Было ведь раньше и то, от чего до сих пор давит иногда в груди, и приятные эмоции всплывают оттуда, откуда-то из глубины души, из самых потаённых её уголков. Имя этому ностальгия, имя этому юность, ушедшая безвозвратно.

Даже теперь, после столько всего перенесённого, он с теплотой вспоминал далёкую пору беззаботной учёбы в школе, даже в училище, где и познакомился он с такими прекрасными и верными друзьями, как Сашка Рыжов и Сашка Колычев, с другими ребятами, пусть не такими близкими, но всё же хорошими товарищами. Лёшка не сходился со всеми подряд, ни в школе, ни потом уже на работе. Он не любитель был выпить или постучать в домино в обеденный перерыв, наскоро перекусив в заводской столовой полупрожаренным шницелем с мороженной картошкой. Умел он, правда, подстраиваться под компанию. Жизнь научила, в основном, армия, почти все на любой работе его уважали, хотя и мало кто сходился с Алексеем достаточно близко.

С девушками он был застенчив, до армии ни с кем не гулял даже, да и после неё ни за кем не гонялся особо. Был, Лёшка, малообщителен, неразговорчив с женским полом, навороченные девицы платили ему лёгким презрением и безразличием, а скромненькие маменькины дочки, подчас вздыхающие томно и не решающиеся на первый шаг, не могли добиться его благосклонности. Алексей или не замечал таких, или они не отвечали его идеалам внешности, которые за 22 года невинности выработались у Князева довольно строгие.

Первой его женщиной стала совершенно случайная дешёвая бабёнка, в меру смазливая и наглая, связь с которой Лёшка погнушался даже поддерживать после этого случая. Вообще-то он любил походить по дискотекам, молодёжным барам и кафе, бывало, на последнюю трёшку, оставаясь без копейки, на обеспечение отца с матерью. Танцевать Лёшка выучился отлично, любил это дело, все удивлялись, когда этот высокий, грузный, казавшийся таким тяжёлым и неповоротливым, парень, выделывал прямо таки чудеса на танцплощадке, преображаясь до неузнаваемости.

Даже до сих пор ещё, правда, редко, годы не те, общество солидное всё-таки, иногда показывал класс, как в старые добрые годы, и величавые красавицы удивленно вскидывали брови, и лысоватые, располневшие, респектабельные товарищи беспокойно ёрзали в мягких креслах, явно проигрывая в сравнении перед своими жёнами. Да, сейчас он держал себя в форме, хотя времени для занятий было маловато. Постоянные разъезды, хлопоты, визиты и приёмы, связи, звонки, просьбы, распоряжения. Всего этого хватало в теперешней жизни Алексея, жизни настоящего делового человека, человека с размахом и далеко не с таким, про который говорят иногда короче, – размах на рубль, удар на копейку. Нет, далеко не на рубль размахивался теперь Князев. А уж если бил, то тем более не на копейку.

Оценили 2 человека

Глава 5

Ресторан представлял собой довольно большое помещение, но несмотря на размеры, был каким-то тёмным, с низкими, обшитыми лесом, потолками, зашторенными окнами с мягкой красноватой подсветкой. Он был уже почти заполнен, когда трое друзей, плечо к плечу, вошли в широкие двери заведения. Все трое при параде, в костюмах и галстуках. Даже Колычев сменил традиционную футболку на элегантную тёмно-коричневую тройку.

Первый выход в свет должен был состояться а-ля модерн, как сказал Алексей. Да никто и не возражал ему.

Все, кроме самого Лёшки, были напряжены и как-то сосредоточены, словно перед каким-то необычным событием. Сашка Рыжов придирчиво оглядел себя в зеркало, выходя из номера. Из отражения на него смотрел невысокий, широкоплечий, смуглый мужчина, не мальчик уже, с высоким лбом, под которым светились живые, не потускневшие ещё, несмотря на нелёгкую жизнь, глаза. Ранние морщинки на лбу упорно не желали разглаживаться. Да и чёрт с ними, у кого их нет в таком возрасте, когда вроде бы и работал как следует и делал всё, что мог, но ведь не добился ничего в этой жизни. Опять эти мыслишки. Прочь, поганые!

Сашка щелкнул каблуками, повернулся от зеркала, и вот теперь вместе с друзьями, стараясь принять солидно безразличный вид, входил в ресторан. К ним тут же подошел молодой человек в белоснежном костюме с бабочкой. Официант или метрдотель любезно улыбнулся, ненавязчиво, профессионально и повел за единственный, пожалуй, не занятый столик в углу, чуть на возвышении, на котором стояло всего три стула, удобных, с высокими спинками. Друзья чинно и молча уселись. Мэтр услужливо пододвинул стул Алексею, тот даже не глянул в его сторону, только сказал негромко, – пожалуйста, проследите за подачей блюд.

Белоснежный человек учтиво кивнул и удалился, ступая бесшумно, по-кошачьи. В ресторане играла негромкая бархатистая музыка, то ли блюз, то ли медленный джаз, хотя на эстраде музыкантов не было. Одинокая рояль чернела в глубине сцены. С высоты их столика прекрасно просматривался весь зал, и кого только не было в этом зале. Солидные мужчины в тройках, томные дамы в вечерних туалетах, моложавые франтоватые щеголи, небольшие компании вполне приличных с виду девушек, а также сомнительные размалеванные девицы, из последних сил сохраняющие благопристойный вид, но косящие уже недвусмысленно глазками в сторону развязанных ребят в расстегнутых безрукавках.

Молодёжи было много, на любой вкус, как говорится, всякой твари по паре, поэтому Сашка, решив, что к публике он приглядится попозже, переключил внимание на стол. Тем более, он уже успел с утра проголодаться. На столе, как оказалось, их ожидало много чего. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом, пара бутылок коньяка с разноцветными, не нашими этикетками, которые не разобрать-то было в полумраке, и всевозможная холодная закуска, из которой единственными известными блюдами для Сашки были чёрная и красная икра и сырокопчёная осетрина.

– Не слабо сейчас пожрём, – радостно сказал Колычев, – С чего бы тут начать?

– Ну, начнём с шампанского, как принято, – ответил Князев.

– А может, лучше с чего покрепче? – неожиданно сам для себя спросил Рыжов, – Может, коньячок тяпнем, а?

– Да ради бога! – Алексей взял одну из бутылок и разлил ребятам искристую красноватую жидкость, – только меня уж увольте, крепкое не употребляю.

– С каких это пор? – подковырнул Сашка, вспомнив давнишние истории с редкими, но меткими попойками с участием Лёшки, когда тот пару раз напился основательно,

– Только шампанское сухое, да и то не больше двух-трёх бокалов, – отозвался Князев, наливая себе .

– Итак, – Алексей продолжил, поднимая бокалы, – итак, друзья, за встречу, за нас троих, за нашу дружбу!

Первый тост был принят единодушно. Обжигающий коньяк разлился теплом, казалось по всей груди. И вот уже усердно заработали вилки, накладывая салат из омаров, и ножики, неловко намазывающие икру на хлеб слоем толщиной едва ли не в два пальца. Исчезла первая робость перед чопорным рестораном. Развязались языки, и новые струйки янтарного коньяка плеснулись в рюмки. Алексей почти не ел, зато его друзья ели каждый за двоих, даже причмокивали негромко от удовольствия. Пробовали то одно, то другое, чуть спешили, непроизвольно, с непривычки. Всё-таки были они оба в ресторанах раза три-четыре за всю свою жизнь. Да и то давно, так давно, что не помнили того, когда и в каких.

– Давно я так не питался, – довольно промурлыкал Колычев с набитым ртом.

– Смотри, не нарушь диету, качок! – подколол его Сашка Рыжов, переворачивая во рту здоровенный кусок хлеба с икрой, – смотри, Колычев, подавишься!

– Да сам-то ты, шеф, жрёшь! – Шурик запнулся, закладывая в рот двойную порцию осетрины, – сам ты жрёшь, как два Арнольда, куда только всё девается?

Алексей с улыбкой смотрел на них. Шеф с Колычевым всегда друг друга старались подколоть, беззлобно, просто так. Уж такие у них были отношения.

Когда страсти за столом поутихли и закуска на столе была почти уничтожена, два молчаливых вышколенных официанта быстро заменили тарелки на горячее блюдо, что-то навороченное, непонятное и аппетитно пахнущее. Правда, друзья уже съели порядком, животы их округлились. Комок отрыжки застрял в горле, и ребята изо всех сил держались в рамках.

– Я вижу, вы уже готовы, – произнёс Князев, – есть не умеете.

– А ты, поди, всегда так ешь? – спросил Рыжов, пытаясь отдышаться, – Уж ты-то любил это дело.

– Ладно, отдохнём, – Алексей вдруг стал серьёзным и выдержал паузу, многозначительную, сопровождавшуюся пытливым взглядом на лица товарищей. Оба последних невольно подтянулись, приготовились услышать что-то от их везучего товарища, что-то по-видимому значительное, весомое, раз Лёха стал вдруг такой серьёзный.

– Вот что, – начал Алексей, ещё раз пытливо сверкнув глазами, – давайте, ребята, теперь на чистоту, жизнью довольны, а?

Чья-то вилка звякнула о тарелку. Воцарилось какое-то неловкое молчание. Сашка Рыжов опустил глаза. Ну чего в душу лезет? Довольны? Нет, какое его дело? Ну, взлетел. Денег много. Связи поди имеет немалые.

– Жизнь, Лёха, сложная штука, – издалека начал Сашка, не поднимая глаз от тарелки, – не знаю сам, доволен ли, знаю одно. Вряд ли что-то у меня изменится к лучшему. Ну, по крайней мере, в ближайшее время. Вот Бог даст, защищусь тогда.

– Ай, да брось ты, диссертант! – перебил его Колычев, – ты, шеф, не лучше тех же кузнецов или шахтёров. Только те портят здоровье, губят молодость, в шахтах и по колено в воде, а ты? Ты за бумажками своими сидишь.А за что? Трудяги эти за здоровье своё угробленное, да в обмен за лучшие годы что имеют? Пачки денег, чтобы что-то купить – тачку, дом и так далее, но они знают , за что пашут. Ты же высох весь за сто пятьдесят, и перспективы у тебя сомнительные.

Колычев взмахнул рукой и вдруг схватил Сашку за руку.

– Ну-ну! Что это такое, а? Скелет ходячий.

– Ладно, окорок, – Сашка попытался улыбнуться, но получилось у него это горько и вымучено.

– Вспомнили, черти, былые времена, – Князев улыбнулся, – успокойтесь, не на пляже, на вас уже смотрят. Потом я раздам вам боксерские перчатки, и вы устроите состязание. Шутки после. Тебя, Шурик, – он обратился к Колычеву, – я вижу, жизнь ни в какую не устраивает.

– Ну еще бы, какая к черту жизнь? – атлет скорбно развел руками.

– Ясно, – продолжил Князев, – а ты, шеф, по-старому непритязательный.

– Ага, – промолвил Рыжов.

– Ну вот что, есть у меня дело, и мне нужны компаньоны. Могу помочь вам обоим в этой жизни устроиться, если будете помогать мне.

– Ах, не шпион ли ты, а? – усмехнулся Сашка Рыжов.

– Боже упаси, не занимаюсь тем, что может навредить Родине и изменить систему, хотя насчёт системы можно было бы многое подумать. Но это всё так, ерунда. Я такой же советский человек, как и вы, надеюсь. А дельце я задумал не слабое, справился бы и без вас, но помощники не помешают, тем более старые друзья.

– Значит, за участие в этом своём деле, какой-нибудь авантюре или афере, ты нам помочь берёшься? А так нет? – язвительно вставил Рыжов.

– По крайней мере, это не касается работы. Не могу же я, скажем, дописать за себя диссертацию или сделать себя главным инженером? Пойдёшь со мной – работать сможешь там же, а лучше даже уволиться и подыскать работёнку посвободнее, как у Шурика. Я имел в виду денежную помощь.

Князев говорил тихо, твёрдо, каким-то вкрадчивым голосом.

– Ну-ну, – как-то разочарованно, слегка даже презрительно протянул Александр, – я-то думал, Лёш, не надо только кидать нам подачки. Спасибо, конечно, за предложение, но на такие дела я не пойду. Я не спрашиваю тебя даже, что надо будет делать, даже и знать этого не хочу. Валяйте без меня, мужики!

– Подумай, не пари горячку, – рука Алексея сжала запястье Сашки, глаза его смотрели жёстко и требовательно, – тут могут быть большие деньги, очень большие, понимаешь?

–Нет-нет, – Рыжов, приняв уже окончательное решение, оставался твёрд и непреклонен. Он лениво махнул рукой и добавил – нет, я тут не игрок.

– А я игрок, – на плечо Алексея опустилась тяжёлая ладонь Колычева, – я хочу сыграть, и меня не волнует, что ты хочешь делать, не важно, в конце концов, уж если государство мне ни хрена не платит, если ему не нужны квалифицированные специалисты, буду работать на дядю, буду с тобой, Лёха.

Глаза Колычева лихорадочно блестели. Нет, не от выпитого, не так-то просто было напоить этого гиганта. Блестели они от внезапно пробудившегося в нём азарта, от решимости рискнуть, а ведь ясно было, что дело предполагалось рискованное.

– Спасибо, я знал, что ты согласишься, – Алексей вздохнул и глянул на Сашку, – а ты, шеф, всё такой же! Честно скажу, не ожидал от тебя другого решения. Скорее всего, ты прав в своём отказе. Прав один из всех нас. Знаешь, иногда я тебе завидую. Твоей жизни обыкновенной, скромной, такой простой и чистой. Да, так, наверное, проще, хотя я не имею мужества опустить руки. Именно мужества, стойкости, потому что жизнь, она не любит, когда нарушается её течение, установленное от рождения до смерти человека. Легко упасть и сломать шею, и легко вознестись. Да, поэтому, Сашка, береги шею, она у тебя такая тонкая, – неожиданной шуткой Князев оборвал свой монолог.

Все засмеялись, но Сашке почудилось, что в глазах друга вместо смеха отразились два огромных океана недюжинной завуалированной тоски, только к чему тут была она, не понял Сашка.

– И я надеюсь, разговор этот мы с тобой, шеф, похоронили в памяти, – добавил Алексей, а теперь пора поесть, наше жаркое из фазанов почти остыло.

Оценили 2 человека

Глава 6

– Лёха, вон та мадам очень даже ничего, – понизив голос, наклонился Колычев к другу.

Все трое уже плотно поужинали, животы раздулись, готовые разорвать тонкие пояски брюк, друзей тянуло в сон, разморило, они по очереди сладко зевали, небрежно прикрывая рот руками или салфетками. Пора было уходить.

Алексей усмехнулся сведениям атлета и так же тихо ответил ему, – это которая через два столика в сером платье, что ли? – и получив кивок утверждения, продолжил, – Да я уже давно приметил девочку, хороша, ничего не скажешь, только уж больно строга, этакая леди, гордая и неприступная.

– Она, кажется тут со своими предками, – сказал Колычев.

– И не только с ними, – добавил Лешка, – Смотри-ка, вон тот хмырь все время возле нее увивается, видишь? Такой стройный, смазливый и лощеный юноша.

– Ага, вижу, – глаза Колычева обычно вдруг холодные и презрительные зло сузились, – дать бы ему в рыло, ботаник.

– Он тоже не один, смотри, с ним трое друзей, вон за тем столиком, – Алексей кивнул в центр зала

– А не волнует, – Шурик пожал плечами, и Князев не смог удержаться от смеха. Это выражение, жесты были старыми, до боли знакомыми ему ещё тогда, когда они вдвоём мотались по баром и дискотекам.

– А знаешь, я пожалуй займусь ей, – Алексей на секунду задумался и продолжил, пристально глядя на девушку в сером, – истинная леди, элита!

– Смотри, навешают тебе, – усмехнулся Колычев.

– Не посмеют, – вдруг как-то жёстко, железно произнёс Алексей, и уверенностью повеяло от его слов.

– Ну ладно, бабники, пошли в номер, – вмешался Сашка Рыжов, в очередной раз зевая с риском вывихнул челюсть.

– Да, уже почти девять, – сказал Алексей и позвал проходившего мимо официанта, – братец сколько с нас?

– Минуту, – тот вытащил блокнотик, что-то начертил там карандашом и провозгласил, – двести три рубля, пожалуйста.

Молча, слегка небрежно Алексей вытащил из кармана небольшую пачку пятидесяти рублёвых купюр и отсчитав пять бумажек, протянул их официанту.

– Благодарю, без сдачи, – с этими словами Алексей поднялся и друзья последовали за ним, стараясь не глядеть в жадные подобострастные глаза официанта, чуть дрожащей рукой прячущего деньги в карман жилета.

Удивляться ребятам было уже просто лень, да и чего тут удивляться, когда вдруг ни с того ни с сего обломилась такая весёлая прогулка! Сашка Рыжов подумал ещё, что полсотни на чай здесь, в этом обществе также принято, как в столовой отнести за собой посуду.

Сашка вспомнил свою диссертацию и вдруг понял, понял почти с ужасом – ведь практически месячный заработок кандидата, Лёшка оставил тут за неполных два часа. Два часа и двадцать два рабочих дня, а к черту, заболит ещё голова от таких мыслей, в конце концов его тут кормят, обслуживают, чуть ли не носки стирают, да и постирают ведь, если попросишь кого надо.

Почему-то вдруг Александру стало стыдно от всего этого, неловко, не в своей тарелке от себя здесь почувствовал. Зависть ли была причиной этого стыда, или ещё что-то, не знал Сашка, да и не признался бы сам себе, что завидует. .Он был горд, хотя и понимал, что не имеет веса в обществе этих пассажиров шикарного Руслана, которым наплевать на него, простого советского инженера, как и он сам потом бы плевал в эти цветущие слащавые рожи.

После того, как трое друзей постояли на палубе, смеясь над былыми курьёзными историями, и спустились в каюту, было уже пол одиннадцатого вечера и начинало темнеть.

Колычев с Лёшкой выразили желание посмотреть видео в салоне, а Сашка, сославшись на усталость, отправился в спальню, облюбовав одну из трёх коек поближе к окну. Он аккуратно повесил пиджак на стул и растянулся прямо на покрывале, заложив руки за голову. Здесь тоже был телевизор и магнитофон, на столике стояли несколько бутылок то ли коньяка, то ли ещё чего-то, Сашка не разглядел в полутьме. Потолок было зеркальный. Рыжов с какой-то тоской глядел на самого себя, смуглого и худощавого, в неприталенной бежевой рубашке и в отутюженных брюках.

Он действительно устал сегодня, такое бывало с ним после нескольких часов напряжённой умственной работы, обычно по воскресеньям. С утра он садился за диссертацию, работал часов до двух, но не находил того, чего искал, выматывался, и бросал своё тело на старенькую тахту, включая телевизор.

Вот и сейчас Рыжов испытывал что-то подобное, неудовлетворение как будто, а то и брезгливость, как от соприкосновения с чем-то липким, скользким, неприятным. Ведь жил и жил себе, горя не знал, да и радости особой правда тоже, просто привык к такой жизни и такому вот способу существования, казалось, что только так и можно жить, так, а не иначе.

И все равно было ему – есть ли на свете белые пароходы, каюты с зеркальными потолками, уютный ресторан, терпкие дорогие коньяки и люди, для которых все это было доступно, для удовлетворения прихотей и капризов которых, все это служило, а ведь подумать если шире, ведь за счёт них – безотказных и без словесных муравьёв трудяг, все это блаженство и создавалось, за счёт миллионов полубесправных и полунищих среднестатистических человечков и жили те улыбающиеся из ресторанов, из белых проходов начальники, их сынки и просто пройдохи, аферисты всех мастей, которых немало всплыло после первых лет перестройки.

Да, но с этими это все ясно, а кто же такой Лёшка? Неужели он из породы тех самых новых деловых, сделавших себе карьеру и деньги на перестройке? Да нет, вроде бы простой фотограф, конечно за границей бывает и все такое, но мало ли таких сейчас заграничных развелось, взять хотя бы на совместных предприятиях, знал таких Сашка.

А Лёшка, вот ведь меценат, ежели каждый вечер так жрать – сколько же денег- то надо, тысячи вылетят за эти три недели. Последние тратит? Не похоже, не стал бы он так, не резон, видать все-таки есть у него бизнес. Но какое ему, Сашке, до этого дело, пахнет жареным здесь, факт, но от предложения Князева он отказался, можно ехать спокойно, а деньги у толстого нечистые, как пить дать.

Надо отдать ему полтысячи за эту поездку. Ладно, потом будет видно, все же собирал столько лет. Сашка поморщился и начал стягивать с себя брюки.

Оценили 2 человека

Глава 7

На следующий вечер в ресторане было ещё более многолюдно и шумно. Пассажиры постепенно осваивались с корабельным распорядком, с негласными правилами хорошего тона, принятого на "Руслане".

Алексей Князев сидел один за тем же столиком, неторопливо жевал бутерброд с крабовым паштетом и чуть заметно поглядывал на вход в зал. Единственный, полностью свободный столик находился рядом, да и то его украшала большая пластмассовая табличка, на двух языках которой были начертаны слова «reserved» и «стол заказан».

Часы показали ровно семь, когда в ресторан вошли те, кого ждал Алексей в этот вечер. Впереди, гордо расправив плечи, шел худощавый, высокий мужчина лет под пятьдесят, коротко стриженный, с властным тонким лицом. За ним под руку шли две дамы, одной из них на вид было лет сорок пять, это была моложавая брюнетка в изящном вечернем туалете, с блистающими в ушах и на шее бриллиантами. Вторая – девушка лет двадцати, высокая, стройная, с правильными чертами лица, казавшегося строгим и чуть даже надменным, со взбитыми пепельными волосами.

Именно этот редкий пепельный цвет и привлёк вчера внимание Алексея и Колычева на эту красавицу, выглядевшую несколько необычно, даже немного экстравагантно среди одинаковых размалеванных и перекрашенных во все цвета радуги ее сверстниц, которых и в этот день немало было в зале. Алексею показалось даже, что монотонный бубнящий шорох в ресторане стих с появлением этой троицы. На пепельную красавицу оборачивались многие мужчины, и зеленые еще юнцы, прокучивающие папины деньги, и солидные уже мужчины, отвернувшись от своих увядающих избранниц.

Да, конечно, эта девчонка не многим была по зубам, в гордой ее осанке, в красиво очерченном почти римском профиле чувствовался характер, норов, даже властность. Тем более Алексею хотелось познакомиться с этой красоткой. Чем-то она пленила его сразу, вчера еще, хотя знал Алексей немало красивых женщин, всяких и таких даже, кто не уступал в красоте этой пепельноволосой. Да, трудно будет с ней, но разве искал Лешка легкого пути в жизни? Разве не вынес он с�