Хроники закрытого города
Внимание! В книге встречается упоминание нетрадиционных сексуальных установок, но это не является пропагандой.
Все герои, места и события являются вымышленными. Все совпадение с реальными людьми, прошу считать совпадением.
***
Добро пожаловать в Североуральск-19!
Сокрытый от людских глаз храм секретов, несбывшаяся мечта советской науки за высокой бетонкой.
Город забытых людей. Тех, чьи судьбы сплелись воедино между утопией и жестокой реальностью.
Тех, кто каждый день сталкивается с чем-то необъяснимым и жутким. Кого Североуральск-19 навеки сковал незримыми прочными цепями, накрепко привязав к аномальному месту в необъятной Уральской тайге.
Они и хотят поведать нам мрачные тайны закрытого города.
Города, где у власти стоят военные, а в подземных лабораториях сумасшедшие учёные ищут иные миры, разрушая тем самым, свой.
Где ты видишь одно, слышишь другое, а чувствуешь третье.
Где нельзя верить даже самому себе.
Аномальное место, где с неба сыплются злые звёзды, а цвет ужаса не угольно чёрный, а ярко янтарный.
Североуральск -19 рьяно хранит свои тайны. Лишь иногда позволяя нам приподнять над собой вуаль сюрреалистических грёз.
Город сокрытый от всего мира Уральской тайгой сейчас вновь распахнул для нас свои аномальные недра.
Итак, ты готов… Тогда в путь!
Дар чужих Богов
Октябрь 1943 г.
От криков и бабьего воя у него уже сводило челюсти и звенело в ушах. Желваки тугими узлами ходили по тщательно выбритым скулам, натягивая и без того бледную кожу. В голубых водянистых глазах, казалось, поселилась печаль. Ему ой как надоела эта война. Гораздо с большим удовольствием он сейчас бы стрелял в лесу родного поместья пестрых куропаток, а не босоногих крестьян.
Сжав губы в тонкую линию, Курт снял фуражку и утёр ладонью потный лоб. Хоть на дворе и праздновал бал глубокий студёный октябрь, от пылающих всюду изб было нечем дышать. Пот стекал по лицу, оставляя влажные дорожки на овеянной пеплом коже. Пока отряд стоял с оружием на изготовке, двое солдат торопливо закрывали тяжёлую амбарную дверь. А внутри бесновалась толпа. Выли женщины, кричали дети, ругались и материли захватчиков старики.
И вот, когда массивный засов с натужным лязгом уже готов был навсегда перечеркнуть сотни жизней. Из узкой щели вывалился малыш. Рука Курта дёрнулась, но сердце молодого офицера предательски ёкнуло.
– Не стрелять! – рявкнул он так вовремя замешкавшимся солдатам. – Подайте его мне…
Мальчонка двух годочков отроду с зарёванным грязным личиком был грубо вздёрнут под мышки. Курт поморщился от густого амбре (пацан, видно, обгадился) и пристально вгляделся в ребёнка. Малыш испуганно замер, выпятив нижнюю губу и готовый вот-вот разреветься. Нахмурив брови, офицер долго осматривал вражеское семя и что-то прикидывал в уме. А вокруг творилась адская вакханалия. Окружив пылающий амбар, солдаты безжалостно добивали штыками сумевших выбраться из огня людей и швыряли обратно в голодное жаркое чрево бездыханные, а то и ещё вздрагивающие тела.
Не обращая никакого внимание на творящийся ужас, Курт приоткрыл рот ребёнку, осмотрев редкие зубы, потрепал чумазую щёку и по-хозяйски взъерошил светловолосую макушку. В распахнутых голубых глазёнках мальчика отражалось неистовство пламени, окрашивая яркую радужку в оранжевые тона. Малыш всхлипнул. Забрав дитя у солдата, Курт поднял над головой тщедушное тельце и повернулся к своим.
– На штыки его? – услужливо обронил рядовой.
Курт окинул подчинённого досадливым взглядом и покачал головой:
– Узрите, перед вами будущий герой великого Вермахта! Нарекаю тебя Гансом, дитя. – и уже тише добавил: – Но чем не истинный ариец? Накормить, привести в порядок. Заберём мальчишку с собой.
И уже совсем едва слышно буркнул себе под нос, передавая ребёнка обратно:
– Это Судьба.
Утерев со лба пот, офицер мельком взглянул на горящие останки села и, втаптывая в землю кровь высокими сапогами, пошёл прочь.
Одёрнув пальто и поправив ремень, Курт поморщился. Впереди раскинулась вечнозелёная Уральская тайга, край лесов, болот и чёртовой кучи раскиданных по ней деревень, которые ему предстоит уничтожить. Этот русский медвежий угол пугал немецкого офицера и притягивал одновременно. Сколько пугающих историй, переходящих из уст в уста несмышлёных солдат, он пресекал. Сколько легенд и беспочвенных слухов. А теперь он и сам здесь, заброшенный самолётом в глухую тайгу во главе тщательно подготовленной диверсионной группы.
По приказу Великого Фюрера они должны были как можно тщательней очистить леса. Подготовить почву для важной миссии, назначенной на февраль. Чем провинился он перед лидером? Чем не угодили вождю все члены группы, Курт не понимал, но подозревал, что это дорога в один конец. И сейчас, уничтожив очередную притаившуюся деревеньку, он почувствовал, что душу его будто накрыло гранитной плитой. Придавив и опустошив окончательно. Однако светлая мысль о спасённой крохотной жизни всё же согревала очерствевшее сердце немецкого офицера. И пусть от его руки пали сотни невинных людей, белобрысый мальчишка с наивными голубыми озёрами в глазах ещё поживёт. Долго ли, кто знает…
Лицо перекосила гримаса отчаяния. Как бы он хотел оказаться сейчас в своём старом поместье. Среди высоких дубов и цветущих пахучих лугов, в объятиях славной синеглазой, как этот русский мальчишка, Гретхен. Однако судьба распорядилась иначе.
Курт не понимал, чем, но этот ребёнок напомнил ему её. Такую же светловолосую, бледнокожую, почти прозрачную юную фройляйн. Как хотелось ему быть сейчас с ней. Вместо того, чтобы месить грязь в опостылевшей русской глуши, вымораживающей до костей лютыми ветрами. А ведь ещё не зима даже.
***
Рвано раскачивались на ветру голые ветви деревьев, тонкие, чёрные, будто гниющие руки мертвецов неотмоленых. Хмурился капитан, жмурился от мутной хмари, но упрямо шагал вперёд. Лишь изредка вскидывая руку, обтянутую перчаткой, чтобы пресечь вольные шепотки и прислушаться к лесу. А тайга жила своей жизнью. Немилосердно зудел перед лицом мелкий гнус, заунывно токал в высоких кронах, глухарь, шелестели в кустах упитанные тетерева. Богата тайга живностью. Даже, и в это суровое время она не умерила своей щедрости. Совсем рядом качнулась ветка и взвился вверх по стволу красный хохолок в чёрном мундире. "Торопится пичуга, нервничает" – усмехнулся про себя Курт и бросил быстрый взгляд на ковыляющего рядом мальчонку. Тот нелепо закутанный чем пришлось, в пуховом платке, да растоптанных ботах, неуклюже шаркал слабыми ножками по упругому мху, да сырой хляби, то и дело поскальзываясь. – Эх, – хекнул немец и подхватив того на руки, недобро глянул вокруг. Но никто даже бровью и не повёл, услужливо отводя взоры. Что думали его солдаты, Курту было не важно, главное, чтобы помалкивали и держали свои руки на автоматах.
Глава 1
Русоволосая девка, стянув с головы тёплый платок и вытерев со лба пот, запыхавшись согнулась, уперев руки в колени.
– Идут… Идут… Осеевку спалили, и Нетопово, и остальные все. Только мы и остались. Людей не жалели, всех извели. Бежать надо.
– Куда? – зароптал народ, окружив бедолагу. А та всё никак не могла отдышаться.
– Да хоть куда… В тайгу. Чай, не предаст, родная. Схоронит, – растолкав толпу, подошёл к девке суровый мужик.
– Что делается, батюшка… Ох, что же делается! Как Господь позволяет твориться такому? – в сердцах вырвалось у нее, а в наивных глазах синих, всему миру распахнутых, грусть плещется, того и гляди, из берегов пойдёт.
– Молчи, девка… – рявкнул мужик. – Не нам грешным мешать его помыслам.
– К Агафье надоть идти, – вышла вперёд высохшая старушка.
– Да… Да… – зашептался сгрудившийся люд, переглядываясь да глаза пряча.
Местная ведьма, давным-давно изгнанная из села, осталась единственным шансом на спасение горстки людей. А поможет или нет, ей одной решать.
– Так, поди, погонит она, – буркнул седой старичок, – Агафья баба мстительная.
Некоторые ропща закивали.
– Да, идти, просить, умолять, если надо, – всё громче понеслись шепотки.
– Что, вспомнили? Повинились? – пресёк галдёж зычный оклик.
Толпа расступилась, лица повернулись к чёрной кромке нависающих над домами сосен. Там, опираясь на клюку, и стояла та самая злобная мстительница.
– Что киваешь, Матрёна? А не твоего ли Петьку я давеча от лихорадки спасла? А как твоя девка, Иван, разрешилась от бремени? Не я ли вам помогала и по сей скорбный час? Ты, Никодим, не серчай, не топорщи ус, а собирай народ. Тайга-матушка да древние Боги помогут нам, пока ваш Господь думы важные думает.
Люди зашептались, заканючили, но бородатый мужик цыкнул на них да, тряхнув косматой гривой, скомандовал:
– Чего встали истуканами да языками сплелись? Не слыхали, что спасительница велела? Али гореть согласны? Собирайте всё, что можно нести, да айда за Агафьей.
Шумных животных пришлось выпустить на волю. Спешно покидав скудные пожитки в мешки и погрузив те, кто в тележки, а кто и на плечи, пеший обоз двинулся в тайгу.
***
– Гер капитан, никого нет. – Гладковыбритый солдат неловко вытянулся перед офицером.
«Ну хоть тут обойдётся без крови», – Курт зябко поёжился.
– Сжечь всё! – вяло скомандовал он и обернулся на окрик.
– Тут поломаны ветки, видимо, крестьяне ушли в тайгу.
– Поджигай и за ними, – устало произнёс Курт, не сводя белёсых глаз с закутанного карапуза. Тот, неловко покачиваясь на слабеньких ножках, склонился над упитанным полосатым котярой.
– Что, Ганс, нашёл себе друга, – губы сурового немца дрогнули, но улыбка так и не появилась. Ребёнок ещё не сказал ни слова с тех самых пор, как отчаянная мать выпихнула его из нещадного пламени прямо в руки к мучителям, надеясь на… А, впрочем, на что она надеялась? О чём думала, спасая своё безвинное чадо? А умел ли малыш вообще говорить? Такой маленький, худенький. Когда-нибудь и у них с Гретхен появится такой Ганс, но не сейчас, не сейчас, когда мир бьётся в агонии, а матеря бросают детей на милость врагам. Может, потом… Курт блаженно зажмурился, представив округлый живот своей милой. Но тут же вернулся к ребёнку. Молчит. Что ж, может, это и к лучшему. Негоже будущему защитнику Великой Германии знать холопский язык.
Подхватив мальчонку на руки, Курт полной грудью вдохнул детский запах, и у него вновь защемило на сердце. Зачем всё? Кому нужна эта война? Но тут же отбросил крамольные мысли. За спиной его Родина. Его Арийская нация! Его семья. Его Фюрер. Его солдаты. Негоже показывать им слабину.
Глаза Курта блеснули при воспоминании о родных местах, но тут же угасли, увязнув в синеве детского взгляда. Малыш потянулся к шершавой щеке немца. Его пухлые губы разжались, и тихое «папа» царапнуло слух.
– Да, маленький Ганс, теперь я твой отец, – голос его всё-таки дрогнул, а тонкие губы растянула скупая улыбка.
***
Долго ли они шли, история об этом умалчивает. Когда уже грязные и взъерошенные люди совсем выбились из сил, перед ними раскинулась топь.
– Ты чего, Агафья, удумала?
– Извести нас решила, ведьма!
Народ зашумел, зароптал во весь голос.
– А ну тихо! – рявкнул Никодим, скидывая поклажу с плеч и пытаясь придать голосу строгость. – Пущай сама скажет.
– А что говорить-то? Нужен охорон вам, али нет?
– Нужен…
– А то…
– Конечно…
– Сама знаешь, – бородатый разминал ручищами затёкшую шею.
– Значит, языки прикусили и молча за мной. Нога в ногу, шаг в шаг. Кто с тропы сойдёт, считай, утоп.
Люди опасливо зашептали, но поперёк никто не съязвил.
Достала Агафья кусок блестящего янтаря из-за пазухи да привязала к клюке. Засмотрелся Никодим на чудесный самородок, да чуть в яму не ухнул.
– Что бельма вылупил? – огрызнулась на него спасительница. – Ступай за мной.
И смело шагнула в болото.
Грязь чавкала, заливала следы мутной хмарью, но держала людей, не тянула на дно. Так и дошли они длинной цепью до твёрдой земли и приземистой хаты. Встала перед дверями Агафья, дождалась, пока все выйдут из топи, да сухо скомандовала:
– Схоронимся в избе пока, а как фрицы уйдут, дальше думать будем. А ну-ка, девка, ходь сюды, – подозвала она хмурую вестницу. – Говоришь, всех пожгли? Да чую я русский дух среди чужаков.
– Как? – опешила девушка.
– Ты не спеши, вспомни, видела кого с ними?
– Беляна, подумай, – буркнул Никодим, почёсывая бородищу да провожая взглядом исчезающих в хате сельчан.
– Да я всего краешком глаза видала их, батюшка. Серые, страшные, злющие. А командир у них белоглазый, самый свирепый из них. Что-то кричал не по-нашему, по-заморски, по-вражески.
– На вот, сожми в кулаке камень да вспомни! – отцепив янтарь от клюки, сунула его девке Агафья.
Та дрогнула, но пальцы послушно сжала.
Приятное тепло окатило волной девичье тело. В груди громко стукнуло суматошное сердце и успокоилось. В ушах утих шум, а напряжённые тугие узлы стянутых мышц потихоньку расслабились. Беляна прикрыла глаза и вздохнула. Перед мысленным взором возник густой лес. Пышные шапки высоких пихт и кедровых сосен почти не пропускали дневной свет, а по земле сизым змеем стелились клубы дыма. Притаившись за толстым шершавым стволом, она сквозь слёзы смотрела на пылающую деревню. Заткнув ладонями уши, лихорадочно мотала головой, от отчаяния прикусив губу до крови, чтобы не слышать жуткую какофонию воплей сгорающих заживо.
Всех без разбора, стар или млад согнали проклятые за двери амбара и подожгли. Глаза топили горячие слёзы, но она продолжала смотреть. Сердце бешено колотилось о рёбра, вот-вот, и вырвется из груди, шлёпнется в жидкую грязь, в объятия родимой земли, насквозь пропитанной кровью. Алой, густой и дымящейся кровью её несчастных детей. Глаза сами зажмурились, а ноги понесли прочь. Туда, где, не подозревая о нависшей опасности, мирно жила её деревушка.
Беляна покрепче стиснула камень и прислушалась. Что тогда она пропустила? Ладонь обожгло, а память вернула мгновение. Краем глаза всего на минуту она уловила маленький силуэт. Ребёнок?
– С фашистами был ребёнок! – не веря себе, воскликнула девушка. – Батюшки, – всплеснула она руками, так этот малец… Я знаю его… Вильнёвых сынок из соседнего Верхнего…Что изба с петухами.. Была…– синий взгляд девки налился слезами. – Спасать надо малого, видать извели родичей фашисты поганые, – скрипнул зубами Никодим, да запустил лапищу в волосы, злобно сверкая глазами.
– Вот и я чую, что-то не так. Спасти надо бедного. Пропадёт с обречёнными, – заволновалась Агафья. – Может, и много я зла в мир принесла, но дитя погубить не позволю, – при этих словах девушка вздрогнула и протянула Агафье янтарь. Та приняла его и побледнела. – Идут ироды… По следу идут. Недооценила я их. Ступайте в хату, а я попробую сбить их со следа.
– Ишь, чего удумала, глупая, толпу немчуры одна победить. Я с тобой иду, и не спорь.
– И мне позволь, батюшка, ребёночек там… Коли Богу угодно… – под тяжёлым взглядом ведуньи девка осеклась.
– Поди в хату, Беляна, – буркнул в усы Никодим.
– Коли Богам угодно, сами спасём обездоленного, – сдвинула брови Агафья, да так и пошла не оглядываясь. За нею след в след потянулся и хмурый мужик. Глядел он на спину воинственной женщины, а память безжалостно сжимала в тисках.
Глава 2
– Ах ты дрянь! – звучало ей вслед. А она, приподняв юбки, неслась прочь от взбешённой соседки. – Пошла прочь, шалава! И чтоб духу твоего у моей хаты не было! Гляди-ка, удумала, стерва, чужого мужа дитём приманивать. Чай, своя есть, других и не надобно. Люди добрые! Где это видано, чтоб при живой жене мужика из дома тянуть, – в голос вопила, подбоченившись, дородная баба. А сельчане шарахались да головами покачивали.
– Дура, Агашка, нашла с кем спутаться…
– С Маланьей свяжешься, костей не соберёшь…
– Да зачем Никодим ей, других в селе полно…
– Куда теперь ей деваться с бременем в пузе…
Шептались, потупив глаза, сельчане. Ни для кого секретом не было, что, бывало, захаживал к Агафье Никодим, вот и последствия подоспели. Кто жалел, а кто и злорадно посмеивался. Только сам виновник сидел в хате ни жив, ни мёртв, бледный весь, что полотно отбелённое. Знать бы, что понесёт девка, не стал бы играть так. А теперь стыд грызёт да тоска. Хорошая Агафья девка, ласковая. А он дурак. Думал же, что Маланья не отпустит, а теперь и проходу не даст девке. Угораздило же лихую головушку.
– А ты, чёрт старый, куда глядел? Между ног, под пышные юбки? У, козлина… – погрозила кулаком Маланья неверному. Да пошла кричащую дочь успокаивать.
– О Белянке подумай, скотина! – пригвоздила ладонь к столу, да так, что тот жалобно скрипнул.
Никодим стряхнул с ресниц скупую слезу, подкрутил русый ус да вздохнул обречённо. Не ласкать ему больше девичью грудь налитую, не подкидывать бёдрами упругое тело, не целовать пухлые уста сахарные. Ой, беда. Бесхребетный он червь, бесхарактерный. А червям место где? Правильно, на земле у ног властной супружницы. Повесил он голову да уставился в окно невидящим взглядом.
***
Слёзы застили глаза, дыханье сбивалось, а она, содрав с распущенных чёрных кос белый платок, неслась прочь из деревни в лес, в родную тайгу ласковую. Туда, где не осудят, не очернят её честь девичью, не обольют грязью и не растопчут разбитое сердце. А он хорош, Никодимушка… Как ласкал её, как лелеял… Своей наречённой звал… Увещевал, уговаривал… Как поддалась она под натиском мужских рук, как растаяла её гордость в экстазе волшебном и как теперь горько и тошно душе.
Она бежала, ревя белугой навзрыд, а ветки низких кустов цепляли за волосы, рвали одежду, царапали руки. Пышные кроны скрывали от солнца, и вдруг перестали.
Агафья запнулась о срубленный ствол и, едва не свалившись, застыла. Впереди, куда не кинь взор, всюду стоял бурелом. Обломанные кроны беспомощно лежали, кое-как примостившись на влажной земле, зазубренные стволы коих жалобно поскрипывали, как бы делясь своей участью с забредшей душой. Тайга стонала.
Агафья вздрогнула. Так явственно послышался ей горестный плачь загубленных вековых сосен, смятых, изломанных пихт, поросших вездесущим лишайником, что девушку затрясло. Она помнила, знала, что где-то в тайге скрыто гиблое место, но не ожидала найти. Всё существо её испуганно сжалось, подчиняясь атмосфере необузданного горя и мёртвого сна. К горлу подкатил жгучий комок тошноты, живот скрутило жгутом, и, задохнувшись от пламенной боли, Агафья рухнула в раскуроченную колыбель стенающей матери лесов.
В себя пришла она резко. Опустошённой и всеми покинутой. Живот жгло нудной болью, а между ног натекло алое море. Вскочив и осмотрев испачканную одежду, Агафья завопила, как раненая волчица, потерявшая свой приплод. Прижав к опустевшему чреву трясущиеся ладони, Агафья согнулась к земле. Ноги её ослабели, колени подогнулись, и она вновь тяжело опустилась в то место, где ещё недавно лежала. Влажная земля поглотила все следы недавнего несчастья, оставив бедной Агафье лишь сожаления о несбывшийся краткой мечте. А ведь она шла к Никодиму с надеждой, что он примет её, приголубит, признает родное дитя, а теперь…
Теперь она здесь. Посреди гиблого, отчуждённого места. Одна. Всеми забытая и отринутая. Потерявшая крохотную искорку зарождающейся в её естестве жизни. Кому она нужна теперь?
Мать с отцом ещё в детстве забрала к себе мудрая тайга, так, может, и её заберёт. Вскинув к синему небу заплаканное лицо, Агафья взмолилась:
– Господь Небесный Всеведущий! Прости прегрешения мои вольные и невольные! Простри длань свою ласковую! Открой сердце своё любящее! Помоги мне! Дай сил пройти через насмешки завистников, через проклятья обиженных! Дай крепости духа, чтоб не сломиться перед невзгодами и выдержать их с гордостью и твоей щедростью в сердце!
Слёзы неиссякаемым потоком орошали израненную землю и смешивались с отринутой кровью.
Долго ждала Агафья хоть какого-то отклика Вседержителя. Хоть какого намёка и знака, но всё зря. Уж и сумерки опустились, окутывая бурелом и одинокую фигурку среди исковерканных сучьев. И слёзы все уже выплаканы. И резь в опустевшем нутре улеглась. А Агафья всё ждёт. И ни звука вокруг. Ни такого знакомого птичьего пения, ни стрёкота крыльев сверчков, ни вездесущего жадного гнуса. Только сейчас до Агафьи дошло, что и Бога тут нет.
Встала тогда девушка на слабые ноги и заставила себя переступить незримую черту. Медленно поплелась она вперёд, что-то тихонько шепча. Неведомые слова сами слетали с её языка, а ноги несли в искорёженную неизвестность. А с бархатно-чёрного неба ей путь освещала луна. Крупная, круглая, багровая. Покрыв мёртвую землю кровавой вуалью, она равнодушно смотрела на то, как хрупкая девушка ловко продирается сквозь изломанный лес. Подныривает под вывороченные корни исполинских деревьев, перепрыгивает через раскинутые кости ветвей, крошит тонкими ножками сухостой. Глаза её пылают неземным светом, а пунцовые губы горячо шепчут слова. Те срываются птицами и, круша раскинутый вокруг гиблого места незримый кокон безмолвия, летят ввысь, разрывая тишину на тысячи мелких лохмотьев.
– И падёт небо на землю.
И станут они враз едины.
И расколется солнце на миллиарды янтарных брызг.
И в каждом будет душа, повсеместно.
Горе тому, кто найдёт, да отринет Подарок Богов.
Богов древних и чужеродных.
Слава тому, кто примет сей Дар да приумножит великую силу.
И вот я пришла, готовая да открытая!
Всей душой своей бессмертной, всем телом бренным принимаю я Дар Богов древних, суровых, да справедливых.
Отныне нет для меня больше Триединого, гордого, да безответного.
Вам я готова служить всем существом своим век от века да по своей воле!
Певучие слова лились жарким потоком прямиком из наивной души девичей, а ноги, словно чужие, вели её вдаль. Она и не заметила, как ровная земля сменилась крутым склоном, как бурелом исчез, а чёрную землю покрыли крупные глыбы. Там, в центре одной такой, она и узрела его. Ответ на свои богохульные мольбы. Угловатый, бесформенный камень, внутри которого, казалось, бушевала чуждая жизнь. Сотни мелких мерцающих искр хаотично метались в янтарном мареве, сталкивались друг с другом и вспыхивали, сгорая, чтобы вновь появиться в жидком золоте чрева дивного камня.
Ярким сиянием мгновенно очаровал её Дар Богов. Окружил теплотой неведомой. Проник в душу ласковым шёпотом. И она приняла его. Открылась навстречу прекрасному, невероятному и волнующему. И покинули разум тревоги. И взглянула она со стороны на поступок свой нечестивый, неправильный. Да на Маланьи угрозы нелепые. На обещания Никодима обманчивые. И такая злость обуяла Агафью, что скрипнули зубы и стиснулись кулаки.
***
Вернулась Агафья в деревню спокойная и умиротворённая. За пазухой белой рубахи ей душу грел мерцающий подарок древних Богов – угловатый янтарь.
А потом понеслось…
Тяжело захворала Маланья, да и отдала Богу душу, не дожив до следующего полнолуния. Косо сельчане стали смотреть на Агафью. Ну а той хоть бы хны. Ходит по селу лебёдушкой чернобровой. Изредка лишь нет-нет и обдаст вдовца жарким взглядом, но большего не дозволяет, да к себе не подпускает никого. Всё одна да одна. С каменюкой жёлтым всё носится, да спросишь, ни в жисть не покажет. Стали шептаться о ней люди. То Клавка на неё буркнула, а на завтра её бурёнка дубу дала. Или мужик лапищи к ней протянет, да так и сляжет на следующий день хромой да хворый. Справедливо сказать, немало и хорошего от неё люди видели. То младенца поможет принять. То девчонке на суженого погадает, да так, что как по писанному всё исполнится.
Стал бояться Агафью неотёсанный люд. Не понимая её ворожбы, на дьявольщину грешить начали. Так и пришли однажды к её хате с факелами наизготове. Гнать ведьму с села, подобру-поздорову, да гнездо ведьмовское спалить.
Видела всю честную компанию из окна девка, да успела сбежать. Вывел её, уставшую и оборванную, янтарь к домику на болотах, да так и осела Агафья там. Деревенские прознали про то, но вместо того, чтобы дальше гнать ведьму прочь, они тайком друг от друга стали снедь ей таскать да одежду, за помощью хаживать. Да грехи свои тяжкие перед девкой замаливать. Только один Никодим не ходил. Как желала вдовца девка, как звала ночами лунными шепотком при открытом окне, да так и не дождалась, не дозвалась.
Глава 3
И вот теперь настало чёрное время, Агафья сама в деревню пришла. Всё такая же стройная да красивая. С длинными косами цвета воронова крыла да пухлыми коралловыми губами, которые так любил целовать Никодим. Только глаза её изумрудные поменяли свой цвет на янтарный. Словно пламя души непокорное взвилось в них и не спешит опадать.
Еле сдержал Никодим первый порыв души своей. Кинуться в ножки ей стройные да молить слёзно прощение. Удержала его лишь смешливая русая девка. Юркая птичка Беляночка. Дочерь родимая да единственная. А теперь вот она! В душе верно хранимая. Грохотом в сердце воспетая. Ничейная желанная женщина. Жаром обдало тело и чресла вдовца, давно не помнящего нежных ласк. В ушах зашумела, забухала бурлящая кровь. А он шёл за ней шаг в шаг, хмуро понурив кудлатую голову, и клял себя за проклятую трусость. Только сейчас он осознал в полной мере, что любил её всю свою жизнь. Ждал и лелеял мечту о чувственной встрече. Не давал себе в ожидании совсем упасть духом. Хотя пасть духом нормально. Главное – суметь снова обрести себя. А сделать это можно только, если понять случившееся, смириться с ним и принять.
Он осознал всё и принял.
Его любовь к ней напоминала океан. Такая же безбрежная и необъятная. Даже когда на поверхности бушевала масса страстей, в глубине души, под толщей чувств она всё так же оставалась непоколебимой. И чем сильнее хотел позабыть Агафью, тем глубже он погружался в эту отвергнутую нечаянно любовь и тем плотнее она стискивала его своими тёплыми водами, будто лаская в объятиях.
Болото закончилось неожиданно. И Агафья шустро юркнула за стволы. Поднажал и вдовец, боясь потерять ту из виду. Без неё назад не попасть. Да и не время сейчас отставать. В лесу бродит безжалостный враг.
***
Лес жил своей жизнью. Трещали птицы, вороша зелёный покров высоких пихт. Где-то вдалеке ухал филин, отбивал дробь пёстрый дятел. Запах мокрой хвои будоражил чувственность, сводил сума, завораживал. Крякнул Никодим, замялся и принялся дергать себя за ус, все сильнее нервничая.
Обернулась Агафья на обидчика своего долгожданного, и сердце предательски сжалось. В памяти всплыли моменты экстаза, когда, качаясь на волнах эйфории, она всецело отдавалась крепким рукам. Глаза женщины влажно блеснули. Истаяла уж давно обида в душе, рассыпалась в прах, ушла в небытие. Лишь страсть и желание не хотели покидать её сердце, с каждым годом укореняясь всё прочнее и глубже. Сколько раз она мечтала взглянуть в его синие очи, ощутить пряный вкус его губ, упасть в его ласковые объятия.
– Как же долго ты шёл, Никодим, – прошептала Агафья, не поднимая на него глаз.
– Да ты что, баба, рехнулась. Я же шаг в шаг за тобой…
– Да не о том я сейчас, – подняла она взор, и его окатило волной понимания.
– Агафья, – шагнул он к ней, не веря себе. Шутит ли? Издевается? – Смею ли я…
– Смеешь ли? – усмехнулась Агафья печально и прижала мужчину к шершавому стволу. – Тогда ты не спрашивал… – прильнула она к его напряженному телу.
– Тогда я был молод и глуп.
– А сейчас?
– А сейчас виноват и покорен.
– Хочешь ли?
– Безумно…
– Любишь ли?
– Безмерно. Но простишь ли меня?
– Попытайся…
Слов больше не требовалось, и забывшие ласку уста слились в сказочном поцелуе.
Миг откровения был грубо прерван громким треском сминаемых сучьев. Агафья отпрянула, неохотно отпуская внезапное долгожданное счастье, и торопливо сунула руку за пазуху.
Непонимающим взглядом осоловелых глаз смотрел на неё Никодим, а чресла его сводили сладкие муки.
– Не время сейчас, Никодим. Приди же в себя, – придвинувшись ближе, шепнула Агафья. – Ты стой и смотри, я сама всё.
Тот оторопело кивнул.
– Как же близко они подобрались… – застонала Агафья любимому в ухо.
В ту же секунду из-за кряжистого ствола кедровой сосны вывалились в просвет деревьев пять высоких фигур с автоматами наперевес и одна в офицерской фуражке с дитём на руках. Никодима пронзил острый страх, и скрутило живот. О чем они думали, куда шли? С голыми руками на фашистский вооружённый отряд? Однако Агафья молчала и улыбалась. Глаза её горели янтарным огнём, а пальцы сжимали знакомый кристалл.
– Живой, кроха. Держись, малыш, мы тебя вызволим, – едва слышно выдохнула она.
Диву давался мужик, не сводя глаз с Агафьи, а та смежила веки и, прижав разгорающийся камень к груди, зашептала:
– Войди в душу мою, свет истинный неукротимый.
Не позволь врагам лютым топтать землю кровную.
Вознесись над деревьями силой незримой.
Простри длань свою надо мной птицей вольною.
Пусть над миром кровавый дождь из слёз пройдёт,
А враг пришлый сам себя убивать начнёт.
Только того, кто счастье в руках несёт,
Несокрушимый приказ мой стороной обойдёт.
Сказала и застыла недвижимой соляной статуей, лишь сжатые в узкую линию губы и подрагивание длинных ресниц выдавали её напряжение.
А по земле пополз жёлтый туман. Немцы застыли, заозирались, тараторя на своём тарабарском. Офицер что-то рявкнул им, но они воспротивились и, вскинув оружие, закружили вокруг.
***
– Гер капитан, осторожнее. Они тут повсюду! – паниковали солдаты, водя по сторонам автоматами.
– Вы ополоумели, что ли? Тут нет никого, кроме нас!
– В сторону, капитан… – отчаянно заголосил ближайший и с разворота пустил очередь прямо в живот сослуживца.
Мальчишка вскрикнул и заревел. Прижав к себе малыша, Курт кинулся к дереву и вжался спиной в широкий ствол.
– Да, – прошептал он на ушко мальчонке, пытаясь того успокоить. – Никогда б не подумал, что буду так прятаться от своих же. Да не реви, не реви, ты же мужчина, – повторял он, бездумно наблюдая за тем, как сам себя истребляет его хвалёный отряд. Справедливо рассудив, что у солдат от постоянного напряжения всерьёз поехала крыша, Курт отлепился от дерева и, опасливо озираясь, покинул убежище. Чем дальше бежал немецкий офицер от звуков стрельбы, тем беспокойнее становилось у него на душе. Что теперь делать в бескрайней тайге, в самом тылу врага одному, да ещё и с ребёнком? Куда бежать от своих же ополоумевших подчинённых?
Дыхания не хватало, жар разрывал тело, пот струился ручьём. Остановившись, чтобы перевести дух, Курт опустил малыша на землю. Уставшие руки гудели, автомат перетянул плечо, и теперь оно нещадно болело. Сбросив ненужную железяку, Курт, шипя и ругаясь, начал разминать сведённые мышцы. Лишь на мгновенье выпустив Ганса из виду, он услышал чавкающий звук. Забыв обо всём на свете, Курт кинулся вслед за ребёнком и угодил прямо в трясину.
– Ну что же ты, Ганс? Как же так? – барахтался немец в грязи, пытаясь нащупать мальчишку. Вот, что-то наконец-то нашарив, он крепко вцепился в находку пальцами и изо всех сил дёрнул вверх, не замечая, что сам погрузился по пояс.
Раз, ещё раз, и, наконец, трясина нехотя выплюнула заляпанный склизкий платок, грязные кудри и чумазое сморщенное личико крохи. Малыш не дышал.
– Нет! Нет! Дыши, Ганс, слышишь? Дыши, мать твою! Ты не имеешь права сейчас умирать, солдат.
Курт уже погрузился в мутную хлябь по самую грудь, но ребёнка вытянул. Что есть силы он бил того по щекам и истошно орал. Вот мальчонка дернулся и заревел, давясь и выплёвывая чёрную слизь.
– Папа! – ревел он и цеплялся за ворот пальто, а фашист толкал того прочь из трясины. И когда Курт уже погрузился по шею, не переставая отодвигать малыша, из-за дерева показались фигуры. Офицер жалобно застонал, но тут же расслабился, не признав в подошедших своих ошалевших солдат.
Черноволосая женщина тут же кинулась к мальчику и, выхватив того, отступила назад. А косматый мужик подхватил автомат и нацелился в немца.
– Ну, что, фриц, теперь повоюем? – рявкнул он и выстрелил.
Боли Курт не почувствовал. Лишь досаду, что всё закончилось так, и острое сожаление, что никогда не родить ему с Гретхен себе такого же славного Ганса. Ах, Гретхен, простишь ли ты когда-нибудь своего потерянного возлюбленного.
Курт умирал, с простреленной шеей потихоньку увязая в трясине, и видел её. Свою дорогую, любимую женщину. Она склонилась над ним, протянув тонкие руки, и он потянулся в ответ. Как легко он подался к ней, как свободно и радостно стало смятённой душе. Она обняла его и засмеялась, наполняя любовью и нежностью растерянный разум немецкого офицера.
Он и не знал, что всего лишь два дня назад Гретхен не успела в убежище и погибла в бомбёжке. Покинула этот бренный мир, зная, что он любит её и, где бы он ни был, всегда будет думать о ней.
И он думал. Каждый раз, глядя на русских дородных баб, на их круглые щёки, он вспоминал свою тонкую и изящную Гретхен. В кружевном пеньюаре, под полной луной в его горячих объятиях.
Вот только сейчас последняя мысль его угасающего сознания была не о ней. А о том, что он всё-таки спас своего белокурого Ганса.
***
Назад шли молча. Он ни о чём её не спрашивал, а сама она ничего не собиралась рассказывать. Мальчишка, на глазах которого утоп в болоте странный немец, всю дорогу ревел и звал папу.
– Ну надо же, папа… – не выдержал Никодим и заглянул в чумазое личико.
– Деда, – тут же выпалил малыш и ухватил усмехнувшегося мужика за усы.
– Вот и внучок у тебя, Никодимушка, – подхватила Агафья.
– А как же звать тебя, внучек?
– Тебя как зовут, Солнышко? – утирая грязь с впалых щёчек, спросила Агафья и ткнула пальцем ребенку в грудь. Тот быстро принял игру и ткнул пальцем в себя.
– Мия, – и тем же пальцем ей в щёку, – мама.
– Вот и познакомились, – рассмеялась женщина, покосившись на Никодима. – Как тебе, деда?
– Мия – это Михаил, знамо, ну а ты…
– Мама, – тонким голоском повторил Миша и потянулся к Агафье.
Та замерла, переводя взгляд то на одного, то на другого.
– Мама! – требовательно повторил ребёнок и всем телом бесстрашно подался вперёд. Та неловко отпрянула, глаза её заблестели, а перед мысленным взором встала кровавая лужа на юбке.
– Он был бы старше, – прошептала она, а голос предательски дрогнул.
Одним стремительным шагом Никодим преодолел расстояние между ними и прижал дрожащую женщину к себе. Малыш тут же обхватил её шею ручонками, но остался сидеть у мужчины.
– Ты прости меня глупого, милая. Как бы я хотел повернуть время вспять, чтобы переиграть, переиначить судьбу нашу. Сколько лет я корил себя за малодушие и трусость. Сколько слёз, как вода, утекло. А сейчас. Посмотри. Твои Боги послали дитя тебе, после стольких лет, не противься. Хоть в твоих руках сосредоточие силы немереной, но в душе ты всё та же девчонка.
Плечи Агафьи подрагивали от рыданий, но руки сами потянулись к мальчонке. Одной рукой обняла она сынка своего названного, а другой – вновь обретённое счастье.
– А коли бросишь опять? Откажешься?
– Да не в жисть. Вот те крест… – осёкся Никодим, улыбнувшись в усы. Так, обнявшись, они добрели и до топи. Той самой, где нужно ступать уже точно след в след.
Немного похныкав, Мишутка притих в руках Никодима, а Агафья, примотав опять камень к клюке, смело двинулась в путь.
Никодим пригляделся и замер. Ни островка, ни домишки, как и не бывало. А на том месте гордо возвышается над трясиной громоздкий гранитный булыжник, на котором, словно приклеенный, серебром светится ёлочный шарик.
– А где ж хата-то? Не видать что-то.
– Так и не увидишь, пока топь не пересечёшь. На то он и охорон, что глазом не видно.
– Эко невидаль, Агаш, а поведаешь?
– Что ж с тобой делать-то, расскажу как-нибудь. Коль не шутишь.
– С тобой пошутишь, ведьма! Да шучу, шучу, – торопливо затараторил мужик, заметив взметнувшуюся вверх клюку.
И, разрядив сковавшее их напряжение, оба расслабились.
Глава 4
Дом встретил их шумной вознёй, ахами, вздохами и слезами прощения. С виду приземистая, внутри хата являла собой огромное пространство, что приятно удивило сельчан. Однако все единодушно решили потихоньку отстраивать на островке домики.
Сняв с крюка на потолке ёлочную игрушку, Агафья протянула его Никодиму.
– Вот, гляди, пока эта вещь находится в доме, ни пространство, ни время не властно над местом. Спадет морок с глаз лишь тогда, когда позволено будет хозяевами пересечь злую топь, – тот покрутил игрушку и так, и этак, но ничего странного не нашёл. Тогда женщина вынула из основания колпачок-рогатку и дала заглянуть тому внутрь.
Отколотый кусочек сверкающего янтаря засверкал, ослепив непривычный глаз. Никодим неловко отпрянул, закрывая лицо широкой ладонью.
– Ну, баба… Я хочу знать всё.
А уже ночью, когда спасённые мирно сопели на разостланных одеялах, а бархатную глубину неба усыпали яркие звёзды, Агафья ему поведала всё. Не таясь, не отнекиваясь, со слезами обиды и болью. Прижимаясь всем телом к мужицкой груди и вдыхая давно позабытый аромат первобытного счастья.
В свою очередь и он рассказал ей про свою жизнь.
Вдоволь наплакавшись и повинившись, не в силах сдержать больше жадный зов плоти, два обнажённых тела сплелись в жарком танце любви под розовыми лучами ночного светила.
Эпилог
А наутро все проснулись седыми, как лунь. Так забрал свою дань с людей странный янтарь.
Операция же, все-таки проведенная фашистами на Урале, в феврале 1944 года, едва только начавшись, провалилась с оглушительным треском.
А осиротевший сызмальства маленький Мишка, взращённый невзгодами военного времени в сокрытом болотном углу. Вытянулся ясным соколом, и покинув селение, нашёл своё место за высокой бетонкой закрытого города – Североуральск-19.
Красный Код. Огонь на поражение
Часть 1
Две дёрганые тени, сплёвывая и матерясь, двигались к угловатой заброшке, избегая освещённых участков. Удручённо согнувшись под тяжестью ноши, они нервно озирались по сторонам. Кто же мог подумать, что малахольный окочурится так быстро? С виду казался выносливым, а с пузыря так поплыл. Зачем им такой гемор на свои задницы? Скинуть его по-тихому, и дело с концом.
Переждав, пока патруль пройдёт мимо, косматые мужики подхватили неподвижный мешок и торопливо нырнули в глубокую чёрную бездну подвала. Местным алкашам было невдомёк, зачем вооруженная охрана вертится у недостроенной высотки. Как, впрочем, и остальным жителям отчуждённого от мира закрытого городка.
Сотни учёных трудились там, постигая запретные для остального мира невероятные тайны. Отработав свой срок и подписав кучу документов о неразглашении, некоторые покидали обнесённый бетонной стеной периметр, стремясь поскорее вернуться к своим семьям в большой мир. Однако подавляющее большинство всё же предпочитало доживать свой век на полном довольствии государства. Такими были и Михалыч с Петро, и незадачливый Сява, и множество других обитателей тщательно охраняемого и несуществующего для всего остального мира объекта.
Натужно вздыхая, кряхтя и потея, они тащили мешок вглубь узкого туннеля, то и дело натыкаясь на обломки кирпичей, бетонное крошево рухнувших перекрытий и прочего строительного мусора. Охнув, один из носильщиков неловко подвернул ногу и, не удержавшись, растянулся на грязном полу. Второй же, не успев вовремя остановиться, с ходу налетел на упавший мешок и, выставив перед собой раскрытые ладони, нырнул в груду мусора, зарываясь по самые локти в колких обломках.
Первый забыл о маскировке и шумно чертыхнулся, ругая по матушке тех, кто устроил здесь такой кавардак. Он надрывно закашлялся и, чиркнув зажигалкой, осветил перед собой небольшой пятачок. Поднятая пыльная взвесь лениво кружилась, забиваясь во все раззявленные отверстия и покрывая неловких гостей серым порошком. Зажигалка раскалилась и обожгла пальцы. Болезненно зашипев, мужик замахал рукой. Спикировав на пол, виновница торжества затерялась где-то в пучине острых осколков и налёта комковатой трухи.
– Ты чё там, Михалыч, живой? – прокаркал второй, судорожно отплёвываясь.
– Да чё со мной будет, пойди, посвети. Жигу просрал, сука, – и ожидаемо разразился трёхэтажным витиеватым.
Фыркая и матерясь, второй обошёл мешок и достал свою зажигалку, крепко сжав её в пальцах. Знали бы, куда пойдут, фонарики бы прихватили, а теперь надо беречь то, что осталось. Белые пыльные руки его мелко дрожали, и огонёк весело плясал, отбрасывая на стены причудливые изломанные тени.
– Слышь, Петро, ты бы лопатой светильник прикрыл, а то ненароком охрану накличешь, – буркнул ему Михалыч, запустив пальцы в кучу хлама перед собой. Туда, куда, по его мнению, и угодила зажигалка.
Гора мусора, о которую он споткнулся, возвышалась в тупике коридора и, казалось, была навалена тут неслучайно. Поднеся зажигалку к самой стене, Петро хмуро насупил брови.
– Михалыч, тупик тут. Куда же теперь? Давай его тут бросим, и дело с концом.
– Ты чего, Петро, испугался? Поворот должен быть, знамо, прошли мимо. Ща, жигу возьму, и найдём.
– Ага, найдём, – как-то неуверенно повторил второй.
– О, что-то там есть, – потянул назад руку Михалыч, и пол под ними внезапно дрогнул. Оба испуганно отпрянули, тараща друг на друга лупатые зенки.
– Эт чё было-то? – прохрипел Петро.
– А я почём знаю? – схватился за куцую бородёнку Михалыч, разукрашивая седой волос серыми хлопьями.
– Вроде как пол дрогнул… – прошептал косматый Петро, дуя на обожжённые пальцы. Зажигалка потухла, но осталась в мозолистых руках. Щелчок, и вновь огонёк заплясал, отгоняя прочь непроглядную тьму.
– Ага, – хитро прищурился Михалыч, не прекращая терзать бородёнку, видимо, черпая из неё свою смелость. Согнулся над кучей и принялся спешно раскидывать мусор.
Петро молча следил за действиями кореша и с сомнением кусал губы. Дешёвая зажигалка неумолимо нагревалась, грозя вот-вот вновь обдать хозяина жаром. Внезапный радостный возглас Михалыча отвлёк Петро от созерцания пляшущего огонька, и тот потянулся к товарищу.
– Погреб, что ли? – с сомнением протянул он, когда взгляд упёрся в железный круглый люк с колесом, как на подводных лодках.
– Какой тебе погреб? – усмехнулся Михалыч. – Ты что, не въезжаешь? Теперь-то понятно, зачем тут охрана.
– Так это чё, сейф? – выкатил глаза Петро, перекладывая зажигалку в другую руку.
– В башке у тебя сейф, – раздражённо гаркнул Михалыч, обеими руками ухватившись за колесо.
– Почему в башке? – обиделся Петро и зашипел, отпуская клавишу зажигалки. Огонёк мгновенно погас, и воцарившаяся вокруг темнота гулко сдавила уши.
Михалыч усердно толкал колесо, но оно, как назло, так и не сдвинулось с места.
– Петро, подсоби, – пропыхтел он, сдирая ладони об острую ржавчину. Что-то больно кольнуло в самое темечко. Давно ушедшее, страшное, то, что когда-то он предпочёл позабыть. Михалыч озадаченно почесал макушку, но щедро приправленная алкоголем память так и не дрогнула. Кустистые брови дёрнулись к переносице, заставляя затуманенный мозг слабо пошевелить извилинами, но тут в дело вступил Петро.
Бормоча себе под нос нелестные эпитеты в адрес собутыльника, бугай грубо отодвинул товарища и, всунув ему в липкую ладонь зажигалку, ухватился за колесо. Природа наградила Петро недюжинной силищей, а алкоголь придал смелости, и дело шатко-валко двинулось с места.
Вместе с потом из Петро вышел весь алкоголь, но всё-таки он сдюжил. Осилил, повернул проклятое колесо и, напрягая все мышцы, распахнул тяжеленный люк. Тут же оба отпрянули, пряча лица в ладонях. Жуткая вонь разложения, плесени и чего-то химического ударила в нос, заставляя желудки несчастных сжаться в конвульсиях.
– Бля!
– Твою мать! – заорали они, отворачиваясь от раскрытого чрева в зловонную утробу голодного хищника.
– Я туда не полезу! – просипел, утирая слёзы, Петро.
– Да ну нах! Я чё, смертник? – вторил ему Михалыч. – Тащи Сяву, – быстро смекнул он, хлопая по широкой спине товарища.
Тот встрепенулся и кинулся за мешком. Вскоре оба стояли над люком, прикрывая ладонями рты, и смотрели туда, куда только что скинули труп своего горемычного собутыльника. Ни один, ни другой не были виноваты в его смерти, но закрытый военный городок существовал по своим строгим понятиям. Пока суд да дело, они могли и не дожить до конца разбирательств, а то и послужить отечеству в качестве добровольцев для каких-нибудь испытаний. С военными шутки плохи, а Североуральск-19 полностью подчинён военным.
Закрыв за собой люк и закидав его сверху трухлявым хламом, они со спокойной душой заторопились поскорее покинуть это страшное место. Внезапно Петро замер, и Михалыч, не ожидавший такого подвоха, больно впечатался тому в спину.
– Ты чего, окаянный? – зашипел он.
– Колесо, – спохватился бугай, – я забыл закрутить колесо.
С минуту подумав, Михалыч издал сдавленный смешок и глумливо шепнул:
– Так что, теперича Сява вернётся назад?
Михалыч представил, как побледнел от страха Петро, и, не выдержав, закряхтел:
– Петроооо, я пришёл за тобой, отдавай мне свои мозгии!
Резко схватив бугая за плечо, Михалыч рванул его на себя. Тот, жалобно пискнув, врезался в стену и шуганулся вперёд. Зажигалка погасла, и в кромешной пугающей тьме Михалыч зябко поёжился.
– Да ладно, Петро, я ж пошутил, – пытаясь нащупать шершавую стену, Михалыч опасливо двинул за ним.
Благополучно покинув злосчастную заброшку, оба были на сто процентов уверены, что навсегда распрощались с покойным товарищем. Как же они ошибались…
Глава 1
– Напоминаем, что 27 марта с космодрома Байконур к Международной космической станции (МКС) отправился пилотируемый корабль «Союз». Он доставил на МКС трёх космонавтов: россиян Геннадия Падалку и Михаила Корниенко, и астронавта NASA Скотта Келли. Экипаж проведёт на орбите около 50 экспериментов.
А в апреле текущего года был потерян грузовой корабль «Прогресс М-27 М», который должен был доставить топливо и продукты на МКС. В связи с этим 1 августа в России появился новый вид войск – Воздушно-космические силы, которые были объединены с Военно-воздушными силами. ВКС охраняют космическое пространство, управляют дежурными силами авиации, противовоздушной и противоракетной обороной, военными космическими аппаратами и системой предупреждения о ракетном нападении. Они созданы для того, чтобы сосредоточить в одних руках ответственность за формирование военно-технической политики по развитию войск, решающих задачи в воздушно-космической сфере. Отныне народ может спать спокойно, наше небо в безопасности.
Андрей усмехнулся и, надавив красную кнопку, небрежно бросил пульт на диван.
– Опять космос, хоть бы на Земле разобрались сначала, – поправив на плече перекрутившуюся лямку тяжёлого рюкзака, он поспешно покинул квартиру.
Впереди маячили отличные выходные, и, пока бабуля тихонько сопит в мягкой постельке, надо поскорее свалить из дома. А то завалит ненужными вопросами, тогда как друзья и так уже оборвали ему телефон.
Нетерпеливо взъерошив макушку, Андрей спешно скатился по пыльным ступеням гулкого подъезда и, опережая эхо своих же шагов, вывалился за дверь.
***
Небольшая компания состояла из шумных подростков с пузатыми рюкзаками за плечами. Они возбуждённо спорили между собой, стараясь перекричать друг друга и импульсивно размахивали руками.
–Надо идти по трассе…– утирал испарину тучный паренёк. Поход ещё даже не начался, а он уже отдувался от непомерной тяжести своего рюкзака. Ну, зачем? Зачем он напихал туда столько вещей? А ещё одеяло… Ещё совсем недавно прихватить с собой этот мягонький плед казалось ему отличной идеей, но не теперь. Не теперь, когда жёсткие лямки больно впивались в мясистые плечи.
– Ага, – возражал ему чернявый приятель, – чтобы какой-нибудь сердобольный идиот засёк нас, или того хуже, вернул назад?
Только худенькая девчонка молча топталась на месте, терпеливо ожидая, когда же парням надоест меряться пиписьками и они, наконец-то, двинутся в путь. Люська лениво щурилась, глядя на верхушки темнеющих сосен, и хитро улыбалась. В её аккуратненькой головке уже давно созрел план. И ни одному болтливому мальчишке не под силу его не изменить.
***
Накануне один из них раздобыл таинственный артефакт – изломанную страницу несуществующей газеты. На пожелтевшем от времени листке говорилось о страшной трагедии, произошедшей в городе, который стал самой душещипательной легендой Свердловской области и якобы существовал до сих пор где-то в самой гуще уральской тайги. Городе, одно лишь упоминание о котором вызывало в глазах оппонента искреннее недоумение. Городе, который не указан ни на одной существующей карте.
Североуральск-19 с ранних лет тревожил воображение маленького непоседы. Объяснялось это ещё и тем, что родители Андрея вроде как работали в мифическом городке то ли на сталеплавильном, то ли на нефтеперерабатывающем заводе. Детская память, увы, не сохранила подобных подробностей. В один из дней они просто не вернулись домой, оставив в душе пятилетнего Андрея необъяснимую пустоту. Бабуля, на попечении которой был вынужден взрослеть кудрявый малыш, возможно, когда-то и помнила некие печальные подробности внезапного исчезновения, но время безжалостно слизало их из старческой памяти.
И вот старый школьный товарищ Эдик, поступая на журналистику, решил написать про родной край, и какой-то его дальний знакомый подсунул парнишке измятый пожелтевший газетный листок. Как у него оказалось сие невозможное чудо, он говорить отказался, так же, как и пожелал не светить своё имя. Эдик долго пытал мужичонку, но тот лишь косился на подростка бегающими глазками и усердно мотал головой. В конечном итоге ощетинился и затребовал назад своё хрупкое сокровище, мол, последняя память, разглашать нельзя, посадить запросто могут. Сконфуженный молодой человек тут же пошёл назад пятками и слёзно упросил дёрганого оппонента одолжить сие чудо буквально на часик. И вот теперь перед горящим взглядом Андрея Эдик гордо разглаживал бережно хранимый газетный листок:
«Ужасная трагедия в Североуральске-19 унесла множество жизней. Редакция газеты "Таёжный искрень" скорбит вместе с родственниками погибших.
Вчера, примерно в 22.15, на газонефтеперерабатывающем заводе произошло внезапное возгорание, приведшее к взрыву огромной силы. Предположительно, всему виной человеческий фактор. Взрыв унёс жизни работников целой смены, буквально испепелив тела и изувечив их до неузнаваемости.
Расследование ещё ведётся. Мы будем держать вас в курсе событий по мере поступления новостей с полей».
Как и предполагал Эдик, Андрей тут же загорелся идеей отыскать таинственное место, тем более что в детских воспоминаниях друга то и дело всплывало запоминающееся название города, тесно связанное с исчезновением родителей. И только сейчас, по прошествии двенадцати лет, трепетно сжимая в пальцах пожелтевший газетный листок, он мысленно сопоставил трагические даты. Предательски защипало глаза, когда Андрей с горечью в сердце наконец-то осознал, что на самом деле уничтожило его семью. И теперь, вместо того чтобы отбросить сомнительную идею, он с ещё большим азартом захотел отыскать место, где окончили свой путь такие родные и далёкие, совсем незнакомые люди, подарившие ему жизнь.
Приятели расположились возле дома Андрея. Рассевшись на обшарпанной лавочке под кроной пушистого дерева, они так увлеклись беседой, что не сразу заметили юную слушательницу. Худенькая одноклассница в растянутой чёрной толстовке и рваных джинсах, навострив увешанные побрякушками ушки, жадно внимала каждому слову ребят. Тихонько подкравшись к тем со спины, Люська поначалу хотела их просто напугать, пока не услышала, о чём идёт речь.
Неформалка как в душе, так и снаружи, она мгновенно просчитала ходы и решила затихориться, чтобы обмозговать свои коварные планы, но так некстати хрустнувшая под ногой ветка свела на нет все её помыслы, и две пары сердитых глаз вопросительно уставились на Люську.
– Чего вылупились? Или берёте меня с собой, или я сдам вас! –
она небрежно дернула худеньким плечиком и, уже не скрываясь, плюхнулась рядом.
– А ну я как сейчас… – грозно сжал кулаки Эдик, но Андрей его удержал.
– Да пусть идёт. Жрать готовить умеешь? – повернулся он к девушке и увяз в озорных зелёных глазах с россыпью золотых искр.
Худенькая длинноногая Люська всегда ему нравилась, а сейчас уж тем более. Повзрослевшая, где надо округлившаяся, но так и не растерявшая своей напористой дерзости.
– А чего там уметь, – фыркнула та. – Сорвал мухомор и в кипяток…
– Да она издевается! – снова дёрнулся Эдик. И вновь был осажен крепкой рукой.
– Не спеши, Эд, – а смешинка в глазах разгоралась, – она ж просто дразнит тебя.
– Хм, больно надо! – выдохнула девчонка и разорвала нить взглядов. – Ты чего, Исупов, завис?
Андрей ухмыльнулся, но скрыл свою радость.
– Так что мы решили? – как ни в чём не бывало произнёс он, обращаясь сразу ко всем.
***
Тщетно расспрашивали парни знакомых и соседей, никто так и не смог им ничего рассказать. Само название Североуральск-19 вызывало на лицах людей искреннее недоумение, однако даже те, кто что-либо знал, предпочитали молчать. Лишь один старичок, окинув долгим взглядом темнеющую у горизонта полосу леса, боязливо поморщился и пробормотал что-то похожее на «режимный объект». Затем истово перекрестился, не пожелав продолжать разговор.
– Вы ступайте отседова с Богом, – размашистым жестом перекрестил он подростков, да прищурив водянистые зенки, сдвинул куцые брови, – и не вздумайте блукатить в тайге. А ну как заплутаете там, вовек вас не сыщ