Ошибка белой королевы, или Кто обидел попаданку

Пролог

Городок Маргитт, Северное побережье Альвиона

Джуд Фармер

Небо ещё с ночи затянулось тучами, но дождь, хвала Старым Богам, зачастил лишь к утру, почти не испортив патрулирования. Новомодным прорезиненным дождевикам пресная морось была не страшна, они и не такое выдерживали в сезон штормов. А после обхода периметра, сдав пост и удалившись от берега, Джуд, наконец, смогла воспользоваться Силой, раскрыла над собой воздушный купол-зонт и побрела домой с комфортом, доверив уставшего Ветра заботам казарменных конюхов и привычно отказавшись от предложения вызвать кэб. И дело было не в том, что оный вид транспорта в крошечном Маргитте был представлен единственным возком, что дядюшка Бэнкс, владелец и возница в одном лице, берёг копыта старенькой Ромашки и позволял ей плестись со скоростью двухсотлетней черепахи; и не в том, что в ненастье он развозил лишь приезжих, раз в день появляющихся из пассажирского портала. Просто дюжина часов подряд, проведённых в седле, до сих пор давалась Джуди Фармер нелегко, и потому сразу после дежурства она предпочитала размять ноги по булыжным мостовым, а не трястись в закрытом экипаже, вертясь, как юла, из-за ноющей спины.

Кавалеры, рискнувшие набиться молодой магине в сопровождающие, быстро выдыхались, если были из штатских, поскольку шагала она энергично, споро: сапожки выглядывающие из-под укороченной до середины голени юбки с запахом так и мелькали. Собственно, оттого штатские лопухи и увязывались за ней: поглазеть на ножки. Боевичкам-то всё дозволено: и в Дозоре служить, и в мужские костюмы облачаться, дабы, случись заваруха, не путаться в юбках… Правда, к вящей досаде юнцов и к облегчению их маменек, а также всего благопристойного населения городка, Джуд не выходила за рамки приличий, делая исключение лишь во время патрулирования. Впрочем, широченная юбка, хоть и укороченная, позволяла ездить по-мужски, прикрыв колени в бриджах и не отвлекая мужчин-сослуживцев.

Будь Джуди «столичной штучкой», может, и не стыдилась бы напяливать мужские штаны. Но она родилась и выросла здесь, в Маргитте. И ради сохранения спокойствия родных, а также чистоты репутации незамужних кузин старалась соответствовать провинциальным представлениям о том, что может и чего не должна себе позволить леди, даже если она – боевой маг с дипломом.

Поэтому всё, на что могли рассчитывать случайные попутчики – вид отличных кавалерийских сапожек, верхние края голенищ которых скрывались под «приличной» юбкой. Ни на комплименты, ни на приглашения «провести вечерок» – особенно на последние! – рыжеволосая красавица не велась. А то и отбривала нахала острым словцом, и хорошо, если, на его счастье, не при свидетелях.

Поэтому ничего удивительного, что и сегодня она отправилась домой одна. Не оставаться же в компании четырёх магов, вернувшихся с ней из Дозора и согревающихся… Гм. Не чаем они там грелись, факт. Джуд и сама предпочла бы сейчас завернуть в ближайший паб и глотнуть чего покрепче, нежели травяной сбор, поджидающий у тётушки Джули, но… Репутация кузин, чёрт её дери. Одно дело – группа боевиков в патруле, единая Пятёрка, и иное – компания в казарме, где условности уже начинают действовать, где юной деве уже не место. Эх…

Впрочем, фляжка с универсальным согревающим зельем, среди простых смертных называемым коньяком, бессменно дежурила за поясом. И можно было бы позволить… да что там – ужасно хотелось отхлебнуть глоточек, и не маленький, и не один, чтобы огненный шар прокатился по пищеводу в желудок и жахнул благодатным теплом. А то ведь до сих пор пальцы от холода скрючивает. Иногда Джуд позволяла себе этакую вольность: отойдя от казарменных ворот шагов на двести, завернув за угол, на пустынную улочку, где за заборами прятались корпуса арсенала и складов и ни одной пары любопытных глаз из окон, потому что и окон тоже не встречалось. Но не сегодня. Она собиралась навестить тётушку, а там большая вероятность встретиться с Хью. Нехорошо, если от неё при этом будет разить коньяком. Хью всё-таки джентльмен…

Заулыбавшись в мечтах о случайной встрече, девушка и не заметила, как проскочила Арсенальную улочку и свернула на Приморский Бульвар, гордо пересекающий весь городок, от врат пассажирского Портала до набережной. Маргитт, конечно, дыра дырой, провинция, но и здесь найдётся несколько местечек, коими жители заслуженно гордятся. Вот этот бульвар, например, с буковой аллеей, в летнее время прохладной и тенистой, с прелестными особнячками из местного золотистого известняка, хранящего, казалось, даже зимой запасы солнечного света.

Дождь увязал в воздушном коконе, не тревожа Джуд и не мешая любоваться милой картинкой патриархального городка, такого тихого и незлобивого, с пустынными по случаю непогоды улочками. Ещё немного – и можно нырнуть под арку между цветочным магазином и лавкой артефактов, срезать угол, пересекая маленький парк, а там уже рукой подать до Эндрюс-хауса. Раньше-то этот дом назывался просто: «Дом номер семь в Вишнёвом переулке», но потом, когда приехали Лоутеры, малыш Дикки как-то ляпнул бывшему дворецкому, собственно – владельцу коттеджика: «Это ведь ваш родовой замок, сэр Эндрю? Значит, и называться он должен вашим именем, Эндрюс-хаус!» Всем понравилось.

До знакомого крыльца с тремя невысокими ступенями оставалось шагов двадцать, когда девушку окликнули:

– Мисс Фармер, обождите!

В недоумении она оглянулась.

С противоположной стороны улочки к ней спешил Джонни Стрим, местный страж порядка, молодой плечистый парень, страшно гордящийся своим званием и новенькой формой, такой же, как у настоящих столичных «бобби». Откровенно говоря, с преступностью в Маргитте было паршиво: она давно захирела. Функции местной полиции из двух человек заключались в основном в пригляде за вездесущими мальчишками и в подробном объяснении пути неместным личностям, заносимым иногда в городок попутным ветром или порталом. Да ещё в помощи пожилым леди, позабывшим, как это с ними иногда случается, дорогу домой. Но поскольку все в крохотном городишке друг друга знали, то неучтённых пожилых леди тут не водилось.

А вот Джонни Стриму, похоже, повезло.

Энергично делая одной рукой знаки Джуд, чтобы, дескать, та не уходила, другой рукой полисмен поддерживал под локоть какую-то пожилую особу, кажущуюся крошечной рядом с ним, дылдой. Впрочем, Джуд, хоть и высокая, сама была ниже Джонни почти на голову, а уж эта… леди? и вовсе терялась на его фоне. Росту в ней было футов пять с небольшим, вполне нормально для дамы. Вот только выглядела она весьма необычно. Впрочем, несмотря на нелепую одежду, язык не поворачивался назвать её бродяжкой. Только дамой. Или леди. Потому что руки, одна из которых по-старчески подрагивала, вцепившись в странного вида котомку, были, хоть и без перчаток, хоть и тронутые артритом, но белы и ухожены, да ещё с аккуратными ноготками. Почему-то Джуд сперва увидела её красивые руки.

Потом – длинное пальто, из-под которого почти касалась тротуара тёмная юбка, пошитая просто, не по моде: без драпировок и складок, без оборок и бантиков, но ткань на вид дорогая, добротная. На ногах странные сапожки. Почему странные? Потому что с широкими каблуками и с квадратными носами, сейчас такие никто не носит. И…

Девушка перевела взгляд на забрызганные грязью ботинки полицейского, на его дождевик… на пальто старушки, почти не промокшее. Машинально расширила воздушный зонтик, заслоняя от частых капель этих двоих. Чудеса. Пожилая незнакомка будто и не бродила под дождём, а появилась тут на пустом месте считанные минуты назад. Но не похожа она на магичку, абсолютно!

А шляпка на ней и вовсе чудная. Или чудная? Не фетровая, не на твёрдом каркасе, обшитом шёлком, искусственными цветами и лентами, не соломенная. Просто вязаная, без единого цветочка. Джун доводилось видеть и вязаные свитера на рыбаках, и тёплые домашние носки; но шляпок – нет, никогда. Хоть смотрится изящненько и ново, есть смысл приглядеться.

– Мисс Фармер, как хорошо, что я вас встретил, ей-богу! – пропыхтел Джонни. А девушка заглянула в глаза старой леди… и по спине пробежал холодок. Такая боль таилась в них!

– Честное слово, не знаю, что с ней делать, мисс. Вот не наша она, ей-богу, не наша! Может, из приезжих? Да только портал нынче ещё не открывался, а гостиница пуста, я туда заходил недавно. Это леди смотрит на меня, будто не понимает, что вокруг творится, и молчит, молчит… Не в участок же её вести! Чай, к родне приехала, да потерялась, я так думаю, а адрес забыла, да и вообще всё забыла. Я таких повидал, сам до дома проваживал, да только эта мэм не наша, честное слово. Вы уж простите, мисс, что я вас окликнул; просто я подумал:, может, она меня боится? А вы – тоже леди, из благородных; она рядом с вами успокоится да и заговорит. Пусть хоть подскажет, кто она такая! Мэм? Вы слышите?

Осторожно, чтобы и впрямь не напугать, огромный Джонни склонился над хрупкой старушкой.

Она зажмурилась, потрясла головой… и, вдруг словно очнувшись, сказала звонким молодым голосом, никак не вяжущимся с морщинистым личиком:

– Я ищу девочку. Вы не видели здесь девочку? Ей двенадцать лет, глаза голубые, волосы русые, одета, скорее всего, для ваших мест очень странно.

В её речи, не совсем уверенной, ясно слышался какой-то акцент.

– Ну вот, хоть что-то! – обрадовался Джонни. А пожилая леди, торопливо рванув странную разъехавшуюся в стороны металлическую застёжку на одном из кармашков своей котомки, уже протягивала – почему-то не ему, а Джуд – кусочек плотной глянцевой бумаги с дагерротипом удивительной чёткости изображения, а главное – цветным!

И на нём действительно была запечатлена девочка, печально улыбающаяся.

Стриженная. Не как после болезни, а именно фигуристо остриженная. Будто есть где-то мастера по причёскам из коротких волос.

Рука, протягивающая портрет, задрожала сильнее.

– Вот… Не встречали? Её зовут Ксюша.

Глава 1. Иногда шантажистам не везёт

Тройя, столица Альвиона

Букингем-Хаус

Будуар Белой Королевы

За несколько дней до событий, описываемых в Прологе

Каминные часы, украшенные магическим клеймом мастера Барлоу, старательно вызванивали нежную мелодию, оповещая, что до полудня осталось четверть часа. Звон серебряных колокольчиков плыл от каминной полки к высокому потолку с пасторальными плафонами, рассыпался искрами в подвесках хрустальной люстры, увязал в тяжёлых бархатных портьерах, приспущенных на окнах, ибо для хозяйки здешних мест час был всё ещё ранний, и щуриться от яркого света она не любила. Щуриться – провоцировать появление первых «гусиных лапок», об этой опасности думать надо смолоду. А нынче, как на грех, день зреет солнечный, погожий…

Часы отзвонили – и примолкли, словно устыдившись. Ибо женский смех, перебивший их механическую мелодию, казался неизъяснимо прекраснее. Чудесный смех, искренний, тёплый. Живой.

– Что вы, мэтр! Да разве я осмелюсь вас проклясть, даже за дурные вести? И в мыслях не было! К тому же, с моими убогими способностями проклинать кого бы то ни было – только людей смешить!

Лукавый взмах ресниц, прищур изумрудных глаз, воспеваемых придворными бардами. Очаровательная ямочка на щеке, одним своим видом подтверждающая легкомысленность и наивность говорящей. Мягкая улыбка на совершенных губах, словно закрепляющая шутливый посыл фразы.

Войдя в роль гостеприимной хозяйки, Белая королева, прозванная так придворными поэтами за платиновую белизну волос и любовь к светлым воздушным нарядам, потянулась за заварочным чайничком. На хрупких, как яичная скорлупа, стенках чашек, по мере наполнения прогреваемых терпким напитком, проступил изысканный рисунок из переплетённых роз. Фарфор из Поднебесной сам по себе стоил баснословных денег, а уж с учётом нанесённой искусными мастерами особой проявляющейся росписи становился доступным лишь избранным мира сего.

Да, магические способности её величества были от природы ничтожны, о чём она нет-нет, да и напоминала окружающим; вроде бы смиренно, но так, что те чувствовали вину за то, что сами отнюдь не обделены дарами Фригг Всемогущей. Зато статус королевы вкупе со снисходительностью августейшего супруга позволял ей пить из драгоценного фарфора не менее драгоценный чай, а то и кофе, едва ли не пять раз на дню, а иногда (по слухам), будучи в сильном раздражении, небрежно смахивать со стола один-два хрупких предмета сервировки. Этак походя. Что ж, избранные могут себе позволить.

А ещё, обделив Алису Наваррскую магией, мать-Природа или сама Фригг, кто их, знает, щедро компенсировала недостаток дара умом и красотой. Да и судьба отнеслась к девочке куда как щедро, местом рождения определив некую венценосную семью и устроив брак с владыкой из другой венценосной семьи, не менее славной и могущественной. Древняя кровь ценна сама по себе, пусть даже и вовсе лишённая магии. А раз уж какие-то искры волшебного огня Алисе всё же достались, дети её и Эдварда Четвёртого тоже родятся одарёнными.

Ах, да, касаемо детей…

Вердикта по этому злободневному вопросу молодая королева как раз и дожидалась, скрывая под маской беззаботности некоторую нервозность. Предшественники нового лейб-медика все, как один, твердили: её величество обладает железным здоровьем и в состоянии подарить августейшему супругу столько наследников, сколько оба пожелают. Но что-то скажет этот, отчего-то пользующийся особым доверием её мужа?

Настораживало, что почтенный маг, призванный ко двору лично Эдвардом, был из франков; а ведь король не терпел при дворе иноземцев, и уж тем более не допускал их в ближайшее окружение. Неужели его протеже отличался какими-то невероятными умениями, чья ценность перекрыла извечную паранойю короля? Что показательно, новый мэтр не настаивал на традиционном полном осмотре, заявив при вчерашнем визите к Алисе, что ему достаточно пообщаться наедине, просканировать ауру и провести несколько тестов в своей лаборатории. Это было ново и непонятно. Непонятных и непросчитанных чужих Белая королева опасалась, стараясь узнать о них больше, чтобы быть готовой ко всему. Оттого и удостоился целитель-франк приглашения в святая святых – будуар её величества.

Впрочем, нарушения приличий в утреннем визите не усмотрел бы и самый строгий поборник нравственности. Давно уже будуары переместились из уголков опочивален в отдельные, смежные с ними покои, став некими дамскими кабинетами, где прелестницы в нарочито небрежных утренних туалетах запросто принимали приятельниц и приятелей, друзей и нужных человечков. В будуарах обменивались любезностями, узнавали свежие новости и сплетни, осуждали и осмеивали; а иногда… творили Большую Политику. Нынче, например, намечалось к обсуждению дело вроде бы сугубо семейное, но могущее изменить если не историю, то судьбу королевской династии. А если уж совсем прицельно – судьбу самой Алисы.

Год без долгожданной беременности – не так уж много для молодожёнов. Особенно с учётом того, что немалую часть этого времени супруг, на самом деле не настолько и молодой, провёл в разъездах: сперва с миротворческой миссией во Франкии, а потом по целебным водам Европы, поправляя здоровье. Из такой вот поездки он и притащил нового лейб-медика, который хоть и успокоил монарха, объяснив, что год, в сущности – это не критичный срок, что дело всего лишь в налаживании регулярного и стабильного ритма супружеских встреч… Стабильного! Регулярного!.. Но, разумеется, согласился, что ещё раз проверить состояние здоровья её величества не помешает. Впрочем, мнение и авторитет коллеги, ранее занимавшего место придворного медикуса, мэтр Дени ценит высоко, и вряд ли добавит что-то новое к его вердикту.

…Отослав под благовидными предлогами одну за другой фрейлин и дождавшись, пока гость пригубит драгоценный напиток, королева продолжила:

– Итак, дорогой мэтр Дени, признавайтесь, что за ужасные новости вы принесли, если опасаетесь… – Фыркнула с негодованием, – … какой-то плебейской мести с моей стороны? Времена, когда посланцев с неугодными известиями казнили, давно прошли. Вам нечего бояться. Как и мне, полагаю. Ваши коллеги – и здешние, и при дворе моего венценосного батюшки – наперебой твердили о моём превосходном здоровье, более свойственном крестьянкам, нежели хрупким здешним леди. Что изменилось?

Тонкие губы немолодого мужчины скривились в не слишком почтительной усмешке. Пальцы чуть тронули скромный медальон под мантией. Даже сквозь плотную ткань чувствовалось, как нагрелась оправа. А это указывало, что её величество не такая уж и слабосилка, каковой старается прикидываться, да и явные чары Харизмы, что так и наплывают, заставляют насторожиться. Переняла их от супруга? Но нет, у короля дар Харизмы врождённый, вкраплён в ауру, а здесь рукотворное плетение, причём ювелирное, лишь старым артефактам распознать под силу, а новоделы – те и вовсе не заметят.

В отличие от многоопытных придворных льстецов, гость игнорировал традиционное отступление в комплиментах и перешёл сразу к делу. Пока не заморочили Харизмой голову. А то, кто ж знает, может, и охранный амулет не поможет.

– Изменилась персона, утверждённая при вашей драгоценной особе лейб-медиком, ваше величество. Откровенно говоря, я был удивлён, ознакомившись с характеристикой мэтра Ричардсона, чей пост теперь занимаю. Прошу простить, но у меня сложилось впечатление, что сей уважаемый муж получил своё место не за собственные заслуги, а, скорее всего, за заслуги своих покровителей. Не особо богатая практика, консервативные методы лечения вплоть до кровопускания, игнорирование передовых достижений маго-медицины… Да и сам уровень дара оставлял желать лучшего.

Он умолк, вдохнув аромат трав, добавленных в чай, оценивая букет. Вопросительно, словно отвечая на невысказанные сомнения, покачал головой, вновь принюхался.

– И? – с беспокойством поторопила его Алиса. – Разумеется, мы знаем о ваших выдающихся способностях и прогрессивных взглядах, мэтр Дени; собственно, из-за них вы и сменили мэтра Ричардсона. Но сейчас, напомню, я пригласила вас не для обсуждения его недостатков. Вы знаете, что меня интересует. Что нас всех интересует! Я ведь чувствую, мэтр, сердце мне подсказывает, что вы о чём-то умалчиваете! Не тяните же, бога ради, откройте мне правду, какой бы страшной она не была. Я больна? Или… упаси господь, бес… – казалось, она едва удержалось от рыдания. Продолжила через силу: – …Бесплодна? Какой-то недуг, не распознанный никем, точит меня?

– Ну что вы, ваше величество, что вы! – благодушно, но с почти неуловимой ноткой сарказма ответствовал гость. – Вы почти здоровы. Так, небольшой дефект; врождённый, я полагаю, но совсем не ухудшающий общего самочувствия и не мешающий жить полноценно, вкушая, так сказать, все радости бытия. Кроме, пожалуй, одного.

Инстинктивно, будто в защитном жесте, ладони королевы взметнулись, прикрывая шею и грудь. Словно в попытке отгородиться от неминуемой беды. А заодно притушить вспыхнувшее вдруг сияние топазов в обережном ожерелье.

Обережном ли?

– Говорите, – произнесла королева тихо, но твёрдо. – Я всё приму.

Альбер Дени лишь вздохнул. Не сочувствующе, причём.

– Да что там говорить, ваше величество…

В его голосе явственно звучала ирония.

– Вы ведь и сами всё знаете. И о собственном изъяне, не распознаваемом внешне, мало того: маскируемом вами; и о том, как он в последствие скажется на вашей дальнейшей жизни, а, возможно, и на браке…

– Вы!..

На глазах королевы проступили слёзы. Грудь её бурно вздымалась от сдерживаемых рыданий.

Маг изобразил бесшумные аплодисменты. От подобной бесцеремонности Алиса оторопела:

– Вы смеете… намекать, что…

– Да что ж тут намекать, ваше величество, ежели вы сами давным-давно принимаете меры, чтобы ваша маленькая тайна не была раскрыта? Или все ваши нижние рубашки не расшиты особой вышивкой и, что главное, особыми белошвейками? Напомнить вам, сочетания каких рун и в каком порядке вкраплены в кружево? И почему эти рубашки не отдаются прачкам, а вы сами с помощью крох собственной магии приводите их в порядок? Ах, я запамятовал: это же проявление вашей удивительной скромности и смирения!

И скользнул небрежным взглядом по расшитому мелкими жемчужинами лифу утреннего платья королевы.

Алиса, неуловимо переменившись в лице, задумчиво, по-простецки отхлебнула чаю и отставила прочь драгоценную чашку. Потянулась за салфеткой. Не спеша промокнула губы.

– Сколько вы хотите за молчание? – заговорила спокойно. – Или, возможно, не «сколько», а что-то? Золото? Титул? Чью-то жизнь? Что именно вас интересует?

В глазах пожилого целителя мелькнуло торжество. Тем не менее, он сдержанно прижал руку к груди, склонил голову:

– Цель у меня, безусловно, есть, Ваше Величество, вы правы. Однако осмелюсь внести некоторые уточнения, ибо не хочу выглядеть в ваших глазах заурядным шантажистом. Прежде, чем озвучить свои… условия, предлагаю конкретную помощь. Это не то, чтобы обелит меня в ваших глазах, но хотя бы докажет, что плату за молчание я возьму не зря. Вы готовы выслушать?

Королева величественно кивнула. Качнулся бело-льняной локон, выбившийся из-под утренней кружевной наколки, заменявшей аристократкам простые обывательские чепцы – непременный атрибут замужней женщины. Холодно бросила:

– Говорите.

Её визави также отставил чашку на звякнувшее блюдце, обозначив переход разговора в деловое русло.

– Простите мне некоторую бестактность, ваше величество…

– Ха! – прозвучало коротко и сухо, как выстрел. – Можно подумать, до этого вы рассыпались в любезностях!

Гость кротко вздохнул и на мгновение прикрыл веки. Продолжил, как ни в чём не бывало.

– Вам известно, должно быть, что в настоящее время… э-э… мужской благосклонностью Его Величества пользуются сразу несколько особ?

Алиса только отмахнулась.

– Чем их больше, тем мне спокойнее. Достаточно и того, что после приезда с вод он навещает мою спальню раз в две недели и особо не утомляет. И что?

– Ваше Величество, одна из этих особ беременна.

В лице королевы что-то дрогнуло.

– Кто?

– Я открою её имя позже, Ваше Величество, на то есть причины. А пока что позвольте сообщить вам свои соображения. Девица эта, похоже, ещё не догадывается о своём деликатном состоянии; я же, как профессионал высокого уровня, определил его с первого взгляда. Предваряя вопрос, отвечу сразу: нет, иные мои коллеги, менее одарённые, сего факта не различат ещё пару недель, ведь срок беременности крайне мал. Так вот, ваше величество, я предлагаю вам помощь в инсценировке, где главная роль будет отведена не некоей выскочке-шлюхе, а именно вам. У меня самого просто не хватит, так сказать, ресурсов и средств организовать всё действо должным образом, ведь оно, к тому же, изрядно растянется во времени: на полноценных девять месяцев! Вы меня понимаете?

От ответного сверлящего взгляда раскосых зелёных глаз маг-целитель украдкой поёжился. Почему-то ему, матёрому волку, сожравшему, пусть и в переносном смысле, не одного и не двух конкурентов на пути своей выдающейся карьеры, стало тревожно. Он вновь украдкой прикоснулся к защитному амулету.

– Вы предлагаете… замену главных действующих лиц, я правильно поняла? – медленно проговорила королева.

Как и собеседник, она перешла на язык иносказаний и намёков, не рискуя вслух называть вещи своими именами. Королевские покои вовсе не гарант приватности и сохранения тайны: в них порой толкутся все, кому не лень, проходной двор какой-то. И не раз, и не два Алиса собственноручно выкидывала в камин обнаруженные и обезвреженные при содействии Долорес прослушивающие артефакты.

Мэтр Дени кивнул с облегчением:

– Да. Вы совершенно верно меня поняли.

Почтенный маг сидел спиной к камину, а потому не видел, как по венецианскому зеркалу, огромному, шире каминного портала, пробежала лёгкая рябь. Видела Алиса. Чуть заметно усмехнулась.

Можно говорить свободно. Артефакта прослушивания на лекаре нет, только не особо сильная защита.

– А что потом? – с расстановкой спросила. – Допустим, я найду способ убрать некую беременную выскочку с глаз долой, подсунув мужу для его нужд другую дуру, он неприхотлив и удовлетворится новой игрушкой; а эту спрячу до самых родов. Допустим, смогу имитировать растущий живот…

– Мало того, ваше величество, я добавлю к вашей ауре специфичные вкрапления! Даже если случайно вас заметит целитель моего уровня, он не догадается об их искусственном, так сказать, происхождении. Это будет идеальная маскировка. Идеальная королевская беременность, так сказать.

– Допустим… – несколько нервозно повторила королева. Задумалась. – Но роды-то, роды! Вы же знаете, что рождение наследника подразумевает присутствие множества свидетелей. Рожать-то должна я сама! Что вы на это скажете?

– Что всё пройдёт согласно протоколу, ваше величество. Рожать будет настоящая роженица, но под вашей иллюзией. Причём иллюзию мы закрепим задолго до родов, чтобы окружение, так сказать, привыкло и ни в чём не сомневалось… Вот почему я оговорился, ваше величество, что один не справлюсь с такой грандиозной постановкой: нужно как следует всё продумать, задействовать людей, средства, привлечь охрану, обеспечить убежище для…

Алиса прервала его нетерпеливым жестом.

– Поняла. Это я беру на себя. Стало быть…

Мелодичный звон, возвещающий о наступлении полудня, заставил её умолкнуть. Алиса с досадой покосилась на циферблат и взглянула на медика, отчего-то вдруг побледневшего. Стремительно наклонилась к нему через чайный столик:

– Имя этой беременной сучки! Ну? Имя!

Тот, закатывая глаза, синел лицом, откинувшись на спинку кресла. Скрюченные пальцы судорожно цеплялись за шейный платок в безуспешной попытке ослабить узел. С сожалением глянув на задыхающегося, молодая женщина быстро поменяла местами чашки, содержимое гостевой выплеснула в камин, протёрла стенки батистовым платком, наполнила свежим чаем…

Что ещё?

Бесстыдно сунуть руку умирающему за пазуху и сорвать обнаруженный медальон. Пригодится. Пусть Долорес глянет…

…и лишь тогда с перепуганным лицом опрокинуть своё кресло, будто бы в панике, броситься к дверям и закричать срывающимся голосом:

– Ко мне! Сюда! Мэтру плохо, боже мой, он, кажется, умирает!

Едва не слетели с петель массивные створки, пропуская застрявших и мешающих друг другу гвардейцев и фрейлин. Начался переполох. Девушки хлопотали над перепуганной королевой, один из гвардейцев безуспешно пытался привести в чувство лейб-медика, другой послал за его помощником… Но вот мэтр захрипел и затих, последний раз судорожно дёрнув ногами, и странно вытянулся в кресле. Алиса с тайным облегчением зарыдала:

– Ужасно! Ужасно! Я не выдержу! У меня на глазах… Что с ним?

И вдруг затихла.

Осторожно приложила руку к животу.

– Мне… нельзя волноваться. Надо быть мужественной ради…

С мольбой протянула руку к некрасивой статс-даме:

– Леди Годфруа, уведите меня отсюда. Уведите. Пусть об этом бедняге позаботятся, но не в моём присутствии: мне теперь особенно нужно беречь душевное здоровье.

Дамы дружно ахнули, подхватили её под руки, бережно, как святую, препроводили в спальню; раздели, уложили и спешно расселись кружком вокруг кровати, каждая на своём посту, и перешёптываясь, перемигиваясь. Ни одной не осталось, чтобы не вгляделась в трогательно побледневшее личико молодой королевы и не пробормотала: «Неужели?.. Ах, вот бы успеть первой сообщить его величеству такую новость!..»

А их королева, сохраняя на физиономии печать вселенской скорби, мысленно ликовала:

«Ну и зачем мне вас проклинать, дорогой мэтр, если есть такие хорошие и никем не определяемые яды? Идеальный приступ грудной жабы получился. Я же чувствовала, что не с добром вы ко мне шли… Впрочем, в какой-то степени вас даже жаль: такие проныры нужны и полезны. Вот только узнали вы чересчур много, да и многого захотели… кстати, так и не сказали, что именно. А ведь интригу такого масштаба из-за пустяка не затевают! Да и шлюшку, брюхатую от Эдварда, не успели назвать. Прямо сейчас рядом с ним крутятся Тильда и Жизель; которая из них? Лишь бы не кто-то ещё, о ком я не знаю… Ничего, вычислю. А за идею спасибо, дорогой мэтр!»

Вздохнув, лицемерно добавила:

«Сожалею, но нынче не ваш день. Придётся как-нибудь справляться без вас».

Не будь вокруг полудюжины дур-фрейлин, она бы сейчас мурчала, как сытая кошка. Только что ей удалось зацапать вкусненького жирного мышонка, а где-то неподалёку, в норках, ещё слышны шебаршение и испуганный писк. Прячьтесь-прячьтесь, мыши, кошка Алиса идёт искать!

…Лишь одна из фрейлин, четырнадцатилетняя Джейн Остин, в силу юного возраста и житейской невинности ничего не сообразившая из творящегося вокруг, с тоской покосилась на сумочку с вышиванием – не время сейчас для рукоделья… и вздрогнула, уловив еле слышное гневное бормотание за неплотно прикрытой дверью будуара. Но, разумеется, не видела, как в зеркале над камином мелькнул призрачный силуэт, кажется, женский, затуманился и пропал.

Дрогнули стрелки часов, и вновь по комнате поплыл мелодичный перезвон, подхваченный по кругу всеми дворцовыми хронометрами. В этот день все они, даже ручные, просигналили о наступлении полудня дважды.

Глава 2. Лишняя сумка и хлопок дверью

Зареченск, наш мир.

Даша Ковальская

Нынешние сборы Костика в дорогу на первый взгляд ничем не отличались от предыдущих. Алгоритм-то привычный: муж пятый год на дальних рейсах, возил в Питер соки и детское питание, а в ответ тащил на местный завод банку, и жил, можно сказать, на колёсах. Приедет, сутки отдохнёт, выспится – и опять в дорогу. Дежурная сумка наготове (смена одежды и всякие туалетные мелочи), в холодильнике опять-таки дежурные контейнеры с нарезкой и парой салатов плюс минералка без газа: в любой момент загружайся и езжай, разве что дождись от жены термоса крепкого кофе. У Даши всё было расписано так, чтобы Костик не заморачивался, в какое бы время суток его ни сдёрнули в рейс. А дёргали часто.

Что поделать, нынче многие так живут и работают. И до пандемии было нелегко, одно время Дашутка подумывала, глядя на мужа, предложить ему найти работу полегче… но потом её перевели на удалёнку и малость урезали в зарплате. Потом, по факту, оказалось, что не на малость, а чуть ли не на треть! А с учётом отмены радующих когда-то премиальных и доплат – считай, половину зажали. Тут о смене работы не заикнёшься, надо держаться за то, что есть. Костик вон держится, хоть ему и тяжело; значит, и она сумеет. Ради него. Ради Ксюшки.

В этот раз, как и обычно, содержимое дорожной сумки было обновлено с вечера, а сухой паёк добавлен утром, самым ранним: традиционно Константин выезжал затемно, часа в три, чтобы успеть проскочить по свободной трассе как можно дальше. Сборы как сборы, за исключением какой-то нервозности мужа. Да вот ещё странность: относя термос в прихожую, вместо одной дорожной сумки, кочующей из рейса в рейс, Даша обнаружила две. Вторая, объёмная, с которой когда-то молодожёны Дарья и Костик Ковальские объездили всё Черноморское побережье, приткнулась в углу, под дверью. Плотно набитая, светло-бежевая она почти сливалась с цветом обоев, а потому не сразу бросилась в глаза. В недоумении Даша потянулась к ней…

И тут из своей комнатушки отчаянно вскрикнула Ксюша.

Если в три часа ночи плачет дочь – неважно, сколько ей лет. Да, не грудничок, но в полновесные двенадцать своих проблем может хватать. Тем более что давно уже в их семье научились прислушиваться к каждому дочкиному вскрику или стону: было с чего. Последние полгода, правда, выдались спокойными, просто подарок судьбы, но Даша, как всякая мать ребёнка, опасно и долго переболевшего, всё это время жила как на вулкане, подсознательно ожидая: а вдруг…

– Ма-а… – икая от страха и кривя губы, пролепетал ребёнок, оттянув штанину пижамы и уставившись на собственную ногу круглыми от страха глазищами. – Это ведь не оно, а? Скажи, что нет! Это ведь не снова?

– Спокойно, детка.

Сказала-то Даша бодро, а у самой похолодело в груди.

Потянулась к настенному выключателю. Светлячок ночника тотчас потускнел и растворился в ярком свете, затопившем детскую. Кое-как – ноги вдруг стали негнущимися – Даша присела на корточки перед кроватью, обеими ладонями обняв детскую ступню, такую же белокожую как у неё… и с внутренним содроганием уставилась на покраснение чуть выше щиколотки, диаметром сантиметров пять. Пока только покраснение, без зловещего багрянца.

И с характерной такой, вполне безобидной, хоть и с подсохшими следами крови, полоской. Скорее всего, от жёсткого ремешка.

Её прошиб холодный пот. Точно ли от ремешка?

Она очень надеялась, что голос звучит спокойно и уверенно.

– Дружок, ты просто натёрла лапку в новых босоножках. Ты же сама с вечера пожаловалась на них, забыла?

Ребёнок шмыгнул носом и усиленно закивал. И Даша тоже энергично затрясла головой в ответ, давя в себе желание истерически разрыдаться. Давно уже они научились не плакать просто так. Плач всего лишь от абстрактного страха вытягивает силы, а те могут ещё понадобиться. Впрочем, нет, пусть накапливаются не для борьбы с новым кошмаром, а на что-то другое, полезное!

Хорошо, что тревога ложная. Плохо, что для общего спокойствия надо обняться, а руки дрожат. Заметит доча мамину панику, подумает, что та утешает её выдумками, сочинёнными на ходу, и заведётся…

Даша стиснула зубы.

Вдох. Выдох. Она умеет держать себя в руках. Нельзя пугать ребёнка.

Присела рядышком, обняла. Бестрепетно. Сильно.

– Всё хорошо, солнышко моё. Ты здорова. Просто… помнишь, как нам Татьяна Владимировна говорила? Лечение, такое, как у нас, часто сбивает иммунитет, и сопротивляемость у организма никудышная; любая царапина может воспалиться и долго не заживать. Завтра срежем нафиг эти ремешки. И вообще – чем так мучиться, купим новые босоножки!

Ксю порывисто вздохнула:

– Мам, не надо!

– Что?

– Не надо новые, мне эти нравятся. Я привыкну. Я их размягчу! Погуглю завтра в Интернете, почитаю, как это сделать, и буду носить. Ты прости, что я так… Я просто испугалась.

У Даши словно гора с плеч упала.

– Ничего! – зачастила она сквозь смех. – Подумаешь, ерунда какая! Я же всё равно не спала. Сейчас мы обработаем твою рану перекисью, и всё до свадьбы зажи…

Хлопнула входная дверь. Сильно, будто рассерженно. Мама с дочкой растерянно переглянулись.

– Папа уехал? – наконец спросила Ксюша. – Ой!

«И не попрощался?» – кажется, подумали обе.

– Ты же знаешь, он не любит задерживаться, – засуетилась Даша. – Ему техосмотр перед рейсом, надо пройти, мало ли что. В дорогу я ему всё собрала, дело привычное… Ничего, всё будет хорошо.

Не давая себе умолкнуть, а дочке отвлечься на сетования, что, дескать, из-за её паники папа рассердился на всех, она обработала потёртость перекисью водорода, затем, дав подсохнуть, собралась было нанести слой левомеколя… но вспомнила о настойке, привезённой от бабы Любы. Та хоть и предупреждала, что, дескать, средство это на крайний случай, но доводить до этой самой крайности Даша не собиралась. Мало ли, чем в их случае может обернуться простое повреждение на коже! А потому – достала из холодильника заветную бутыль тёмного стекла, плеснула на дно эмалированного ковшика пахнущей травами жидкости, подогрела… и сноровисто пристроила Ксюше на лодыжку компресс.

Потом, дожидаясь, пока дочь заснёт, и поглядывая на светлеющее сквозь занавески рассветное небо, вытянула из кармана халата мобильник, убрала звук, чтобы буквы не пищали при наборе, и отстучала мужу сообщение:

«Прости, что не проводили. У нас всё в порядке, просто Ксю растёрла ногу ремешком от сандалий и испугалась. Всё ОК. Хорошей дороги!»

Хотела ещё спросить про вторую сумку, явно набитую какими-то шмотками, но передумала. Раньше, чем на первой стоянке, Костик в телефон не глянет и не ответит, что грузить-то… Он и без того в последнее время сам не свой, дёрганный какой-то. Устал. Пандемия ещё эта… Обычно они каждое лето выезжали куда-нибудь отдыхать втроём, и полученного заряда бодрости хватало надолго. Но последние два года всё шло наперекосяк. Время и деньги ушли сперва на Ксюшино лечение, потом на её, Дашино, вовсе неожиданное… Впрочем, можно подумать, болезни и несчастья строго по плану случаются! Но Ксюшу они выхаживали вместе, а вот когда Дашу скрутило, Костик тянул их один, как мог. И спасибо великое всем вышним силам, что послали на выручку бабу Любу. А то ведь мужик или сломался бы тогда, или запил, сам как-то признался.

А ещё – долго и молча переживал, когда на курс дорогих лекарств для дочери пришлось разорить его личную заначку. Берёг для поездки в Испанию. Мечтал. Учил язык. Прокладывал маршруты… Здоровье ребёнка – это, конечно, святое, Костик не дрогнул, мечту заветную отодвигая надолго, может быть, навсегда. Но с тех пор в глазах его… Не отчуждение, но намёк на него нет-нет, да и проглядывал.

За последние спокойные полгода Даша так и не смогла, как загадывала после выписки, взять подработку, чтобы залатать брешь в семейном бюджете. Вот не смогла. Как-то жутко ослабла, и… Дело, в общем, не только в злосчастном аппендиците, а в том, что силы, моральные и душевные, были отданы на спасение дочки. Даше казалось, что она вычерпала себя до донышка. Спасибо бабе Любе, тётке Костика, что выходила их, двух болезных, и на ноги поставила. На ногу, которую Ксю грозились, в случае некроза, вообще… Нет, не будет она о такой жути вспоминать.

И без того Костик сам в себе замкнулся, сама Ксю на нервах, над малейшей царапиной рыдает. Им нужны только светлые эмоции. Только позитив. И тогда они дотянут как-нибудь до лета и… отдохнут, наконец. В этом году вряд ли удастся куда-то выбраться, с Ксюшиным-то никудышным иммунитетом на море, где людно и тесно, лучше не соваться. А вот к следующему лету, или хотя бы к зиме, наберут они как-нибудь на вояж в Испанию. Хотя бы на двоих: она, Даша дома посидит, на хозяйстве, ничего страшного, а папу с дочей отправит в путешествие. Зимой туристов почти нет, да и цены ниже…

Пискнул мобильник.

«Даша, я не в дороге. Вернее, не в той, о которой ты думаешь».

Встряхнув головой, прогоняя остатки дремоты, она вчитывалась, не понимая смысла.

«Я ушёл. Насовсем».

Задрожав, она села на кровати, слепо зашарила по дочкиному одеялу, не соображая, что, собственно, ищет. Прикусив сжатый кулак, подавила всхлип.

Нет. Это… Нет. Невозможно, её просто глючит со сна.

Сползла с кровати. На цыпочках прошла в кухню, прикрыла застеклённую дверь и рухнула на табуретку, страшась вновь посмотреть на экран и лелея надежду, что показалось, что буквы не так сложились со сна. Сообщений прибавилось. Но Даша тупо, слово за словом, перечитывала первые. И всё не могла поверить.

Ничего не изменилось. Только буквы отчего-то прыгали и расплывались на белом, режущем глаза фоне.

«Даша, я не в дороге. Вернее, не в той, о которой ты думаешь».

И острое, как гвоздь в крышку гроба:

«Я ушёл. Насовсем».

Что-то ещё. Что-то там ещё…

«Устал жить в вечном лазарете. Знаю, что подлец и сволочь, но ничего не могу с собой поделать. Я с вами задыхаюсь. Прости».

И опять:

«Прости».

Будто извинение смягчит удар. «Ах, дорогая, я только что убил тебя? Ну, прости, пожалуйста. Я ведь извинился, теперь я хороший, а ты успокоилась, да?»

Она попыталась набрать что-то в ответ, но левая рука – Даша была левшой – мелко и противно тряслась, светлое пятно экрана прыгало перед глазами, пальцы не попадали на нужные буквы… и, в пятый или седьмой раз затерев послание, она поняла, что закончить его не сможет. Да и ни к чему уже. Костик ушёл. Уехал навсегда на своей огромной «Скании». Бросил их с Ксюшей наедине с болезнью, которая затаилась где-то в параллельном измерении и наверняка только и ждёт, чтобы выскочить и нанести удар. Как вот он только что ударил.

Даша не металась по дому с всхлипами: «Нет, неправда, не верю…» И не потому, что давно приучилась сдерживаться. Просто всё это время, эти полгода затишья подсознательно ждала плюхи от судьбы. Не с её-то везением…

Она поморщилась от боли, обручем стянувшей голову. Отбросила на стол погасший мобильник и прихватила правой рукой левую, трясущуюся. Спокойно. Спокойно. Главное – с Ксюшей всё в порядке. Ей она скажет, что папа задерживается в командировке: типа, внезапный карантин… сообразит, что сказать. Костю ведь могло просто перемкнуть. Мужчины бывают слабы, не все справляются со сложностями в семье. Отсидится на стороне, подумает и…

Почему? За что? Из-за Испании? Или Даша стала забывать о муже, полностью уйдя в заботу о ребёнке? Но ведь это же их ребёнок! И Костик – отличный отец, просто идеальный, он ведь…

Ушёл. Бросил.

И сразу вдруг накрыло пониманием, откуда и для чего – вторая сумка, тайно собранная мужем. И почему из дома выходят, не прощаясь и хлопнув дверью.

2.2 Ксю: история болезни. «Дарья, ты только держись»

Всё-таки в удалёнке есть большой и жирный плюс: не надо ходить на работу. Не надо сползать с кухонного диванчика, заглатывать, обжигаясь, лошадиную дозу кофе, дабы прийти в себя. Но главное – не нужно тащиться на окраину города, в опостылевший офис автоколонны и притворяться, будто работаешь. Ага, притворяться. Ибо, если обычно Даша безропотно тащила на себе воз обязанностей – как известно, зам, и не только главбуха, а вообще заместитель, тянет на себе большую часть работы шефа – то сегодня… Никакая она была сегодня. С хрустальной, аж малость позвякивающей пустотой в голове. И от одной мысли, что, если бы не карантин – пришлось бы и в самом деле отрывать пятую точку от насиженного места и куда-то идти, общаться, не говоря уж о том, что ещё и вникать в ежедневные накладные, платёжки, отчёты… становилось дурно.

А ещё – рано или поздно придётся видеть сочувствующие или злорадствующие физиономии малочисленных, но очень отзывчивых и чутких коллег и как-то отбиваться от расспросов. Потому что…

Потому что Костик «поехал не туда». А куда, в таком случае? И на чём? И… оформлял ли вообще командировку? Ах, да, она же вчера сама визировала перечисления на банковские карты. Она в их частной лавочке и бухгалтер, и трудовик, и кассир, одна за всех. Ох, ерунда какая-то в голову лезет, вместо путных мыслей. А думать-то надо в первую очередь о том, что Ксюшке сказать… Ничего на ум не идёт. Или, как учила умница Скарлетт, подумать об этом завтра?

Неожиданно щемящая боль в сердце чуть отпустила.

И в самом деле: у неё ещё есть время всё обдумать. Как аккуратнее сообщить доче обо всём, хоть как-то смягчить, чтобы не… Вот чёрт. Это всё равно, что пытаться зарезать не слишком сильно, не до смерти. Не пугая, ха! Хоть как изощряйся, но когда Ксю поймёт, что папа их бросил…

…Год назад Ксюшка на уроке физкультуры неудачно прыгнула в высоту. По какой уж причине планка оказалась закреплена с одного конца намертво – никто так и не понял, почему, но только дитё зацепилось за неё ногой и рухнуло на маты, основательно подвернув щиколотку. И вроде бы отделалась малым – ни перелома, ни разрыва связок… Отёк, конечно, со всеми прелестями растяжения, но это ж не смертельно! Зато неделю отлежалась дома, отдыхая от школы.

А вот потом, когда покраснение чуть выше щиколотки так и не сошло, напротив – стало наливаться нехорошим багрянцем – Даша забеспокоилась.

Дежурный терапевт в поликлинике неопределённо пожала плечами, послала их на очередной рентген. Обнаружив ещё одно подозрительное пятно, заодно посоветовала сходить к дерматологу.

Через неделю пятен стало пять, а самое первое, разросшись, принялось сжирать кожу, углубляясь в плоть. Язвочка вгрызалась в кость чуть ли не на глазах. И по изменению внешнего вида её новоявленных соседок нетрудно было догадаться, что и они скоро засочатся сукровицей. Областные, а затем и столичные врачи разводили руками, сыпали терминами и диагнозами, один другого страшнее, назначали то один вид лечения, то другой, пытаясь хотя бы остановить процесс, пока тот не дошёл до необратимого и до некроза… Каким-то чудом Даше и Костику, уже вычерпавшим до донышка собственные финансы, удалось через пятых-десятых знакомых достучаться до крупного благотворительного фонда и пробить грант на оплату жутко дорогого курса в Германии.

Но тут «случилась» первая волна пандемии. И границы закрылись. Не уедешь, да что там – лишний раз к врачу на консультацию не сунешься. К тому же гигантские дозы медикаментов вкупе со странной болезнью подрубили Ксюшкин иммунитет на корню: ей теперь приходилось бояться малейшего чиха. Одно хорошо: из столичной больницы их отправили домой: отдохнуть, набраться сил и дожидаться открытия границ.

Ещё в междугороднем такси по дороге домой Дашу скрутила боль где-то в правом боку, то ли в паху, то ли в подреберье – кололо и там, и там. Она на автомате помогла перенести из машины в квартиру дочь, даже сбегала за вещами, даже мысленно ужаснулась бедламу на кухне – впрочем, что поделать, когда мужчина один и надолго остаётся наедине с хозяйством, бывает и хуже! Костик хоть посуду моет, правда, отчего-то не расставляет на полки, а пристраивает, где попало – на столе, подоконнике, даже на поверхности стиральной машины. Неважно, главное – поддерживал чистоту, как мог, да ещё по рейсам мотался. Но, кое-как скинув пальтишко и обувь, отмыв после поездки руки и переодевшись в домашнее, уложив Ксю в постель, Дашка вдруг почувствовала – самым натуральным образом, как внутри живота, почти в паху, лопнуло что-то горячее, обжигая болью… и потеряла сознание.

Очнулась уже на больничной койке, после операции. И пришла в ужас. Там же дочка, одна в квартире, без неё!

Этот могучий страх и поставил её на ноги. Вернее сказать – вздёрнул, поскольку, выйдя из больницы, Даша ещё не особо твёрдо держалась на этих самых ногах, но всё это была фигня. Потому что дома её встретили посвежевшая дочь, повеселевший муж…

И баба Люба.

Приходилась она Костику четвероюродной, а то и пятиюродной тёткой. Степень родства в небольшом селе, каковым числились Курапики, родина мужа, высчитывать было трудно и нудно, да и не нужно: всяк сосед приходился всем прочим соседям каким-то родственником или свойственником. Обычно нелюдимая, баба Люба не особо приваживала городскую родню в лице Костика и семейства, как, впрочем, и односельчан – но не по причине какой-то гордости или вредности, а скорее уж в силу характера. Тем не менее, когда, уже от отчаянья, племянник воззвал к ней, поскольку, только приехал, а, кровь из носу, нужно снова уезжать – он же один пока в семье кормилец – а тут дочка дома, практически лежачая, и жена в больнице после аппендицита… Любовь Павловна появилась на пороге их дома с первым же рейсовым автобусом. Железной рукой спровадила главу семьи туда, куда посылало начальство, освоилась, хоть и по-своему, в чужом хозяйстве, наладила Даше поток передач с соками и всякими мелочами, которые при авральном попадании в больницу с собой, разумеется, не успеваешь прихватить, поскольку не до того.

Но самое главное и потрясающее – за две недели она поставила Ксюшку на ноги. Какими-то пахучими травяными компрессами, обтираниями, настойками… и старинными заговорами. Что интересно: сроду Даша не знала, что мужнина тётка, оказывается, травница. Хоть в доме у той и висели в любое время года пучки-венички «сена», в котором Даша, как городская жительница, не разбиралась, но отчего-то ей и в голову не приходило спросить: а зачем столько? Для душистого чайного сбора на весь год хватит пары мешочков сухого сырья; а им тут все притолоки и стены увешаны! Ни во время редких приездов, ни потом, когда баба Люба увезла их обоих с Ксюшей к себе, «на поправку после больниц», никому и в голову не приходило заговорить на эту тему. Как память отшибало, что ли…

Тот грант, так и не пригодившийся, отдали другому ребёнку. И хорошо, пусть на доброе дело уйдёт! Вот только пришлось ещё поездить по врачам и пройти реабилитационный курс. На этом и баба Люба настояла. Дескать, нечего на неё, бабку деревенскую, рассчитывать, пусть профессионалы всё под контролем подержат. А вот после реабилитационного центра добро пожаловать снова к ней, на лето, всё здоровее будут.

…Притулившись в углу кухонного диванчика с мягкой вязаной сидушкой, Даша машинально помешивала кофе. Спроси её – когда успела сварить? Не скажет. Машинально, наверное. И думала.

Почему она вспомнила о бабе Любе лишь сейчас? Почему, стоило им с Ксюшей и радующимся их возвращению Костиком перешагнуть порог родного дома – и память о нелюдимой, скупой на слова, но добрейшей травнице словно колпаком накрыло? И ведь Дашка разобрала особую сумку с микстурами и настойками, полученную от родственницы как резерв на «всякий случай», но рассовала всё по аптечкам и – забыла. Если бы не сегодняшний переполох.

Вот бы с кем ей поговорить, посоветоваться. И не только насчёт Ксюшиной ноги, а и о Костике поговорить. Что она проглядела, что упустила? Как его вернуть? Вдруг мужика просто закоротило, бывает ведь, а потом опомнится, вернётся…

Что сказать дочери?

«А ничего не говори, – вдруг прозвучал в голове знакомый суровый голос травницы. – Не надо».

Дашкина рука дёрнулась. На полотенце, расстеленном на коленях, стремительно расплылось кофейное пятно.

Даша поняла, что проснулась. Что, похоже, спала с открытыми глазами и даже слышала во сне какие-то голоса. А ещё – что прямо сейчас надсадно тренькает телефон в кармане халата.

Вновь задрожавшей рукой неловко выудила мобильник.

– Костя?

Осеклась, разглядев на аватарке опознавательный знак не кого-нибудь, а директора автоколонны.

– Слушаю, Андрей, – отозвалась голосом охрипшим, со сна каким-то не своим. И опять сердце защемило. Увольняют? Проверка с налоговой? Переделывать баланс?

– Привет, Дарья. Тут такое дело…

Шеф запнулся. Ну, точно, что-то стряслось.

– Ты дома сейчас? Ну да, где ж тебе быть-то с утра… В общем… Плохие новости, я так скажу. Даже и не знаю…

Телефон вдруг затрясся, ударяясь о серёжку в ухе, пришлось переложить его в другую руку.

– С Константином твоим нехорошо, – будто с неохотой выдавил директор.

«Уже знают!» – обречённо подумала Даша.

– В общем… Туман на трассе с утра жуткий. Дорога после дождя скользкая. Ему на встречку бээмвуха вылетела, автобус обгоняла. Дебил, бл…ть, какой-то за рулём, там вообще всё мутно… Короче, «Сканию» нашу повело при повороте и в кювет утащило. Кабину аж развернуло вверх колёсами…

– А Ко-остик? – еле выдохнула Даша.

Директор помолчал. Буркнул:

– Сразу. Насмерть. Держись, Дарья. Я… Мы приедем, всё расскажем. Всё устроим. Ты только держись.

Рыдание застряло в горле.

Даша давно привыкла «не плакать», что бы ни случилось, как бы страшно не было. Справится и сейчас. Иначе завоет в голос и напугает Ксюшу.

У неё ещё нашлись силы ответить:

– Я держусь.

Глава 3. После Дозора: камин и носки от тётушки Джули

Городок Маргитт, Северное побережье Альвиона

Хью Лоутер

«Да уж, леди и джентльмены, после тяжёлого хлопотного дня невольно иначе смотришь на радости жизни!» – любил когда-то повторять дядя Джорджи, устраиваясь возле камина и с удовольствием принимая от ещё крепкого и подтянутого дворецкого Эндрю Осборна кружку с глинтвейном. Старинную, тяжёлую, с откидной серебряной крышечкой. «И знаете, что я вам скажу? На изыски в такие моменты не тянет абсолютно. Хочется самого простого, добротного, для… не постесняюсь этого слова, неприличного в кругу современных политиков – для души!»

Хью Лоутеру, его племяннику, понадобилось не так уж много времени в ссылке, чтобы оценить дядюшкину мудрость. И вот теперь он с наслаждением, следуя сложившемуся ритуалу, вытянулся в старом кресле, помнившем ещё мэтра Гийома, дедушку того самого Осборна, поёрзал… Чего-то для полного комфорта не хватало. Чего бы? А, вот оно! Прогнувшись, дёрнул за угол неудобно лёгшую под поясницу подушку и, наконец, водрузил ноги в тёплых носках на скамеечку перед камином. Тысячу раз прав был дядюшка Джорджи, светлая ему память. После промозглого дня на ветру и под россыпями водяных брызг хочется одного: тепла. Вот она, простая житейская ценность.

А если, отогревшись, вспомнить, что впереди двое суток отдыха – вообще благодать. Больше ничего и не надо.

Простому горожанину, выходящему из дома на службу или по иной надобности, погода показалась бы вполне сносной. Обычная мартовская промозглость, чего ещё ждать от ранней весны? Но обыватель выныривает из родного жилища, как правило, ненадолго, а, покончив с делами, возвращается в свою защищённую от непогоды норку. Пограничный же дозор, в котором Хью тянул лямку – и нечего жаловаться, добровольную! – посменно по восемь часов рыская вдоль береговой полосы, сканируя периметр от первого маячкового столба до последнего, дюжину миль туда и обратно. Добро бы только по песку! Часть маршрута пролегала среди береговых скал, между гранитными глыбами, под каскадами солёных брызг. Волны ибо. И ветер, ветер. Сезон штормов закончился, но море всё ещё неспокойно: бьётся, злобствует…

Плащи с пропиткой из млечного сока гевеи спасали только от воды, но греть упорно отказывались, и даже напротив: охлаждаясь до температуры окружающей среды, превращались в ледяные коконы. Летом оно хорошо, даже приятно, но вот сейчас… Выручал пододетый под новомодную резину меховой жилет, но его защиты хватало ненадолго, к тому же, лишний слой одежды порой мешал: магу нужна свобода движений.

Казалось бы, чего проще: применить согревающие руны! Ан нет, нельзя. Мало ли, кто из морской нечисти вынырнет на вкусный запах магии? Они чувствительны, эти твари, не хуже акул, что распознают каплю крови в толще воды. К счастью, самые разумные из них, кракены, предпочитают отсиживаться в пещерах, ближе к глубоководным Источникам Силы. А вот их мелкая родня вроде каракатиц и осьминогов – та повадилась барражировать прибрежные воды. И пакостить. Однажды натащил�